the abyss calls out to the abyss.

      

Глава 9 – Жизнь с призраками.

      Кевину кажется, что мир уходит у него из-под ног, когда он замечает Рико, вальяжно расположившегося в переговорной и разговаривающего с Ники. Кевин взглядом находит Жана, замершего возле своего компьютерного стола. Видит, как он тонет в панике, и самому дышать становится невероятно трудно. Воспоминания мелькают яркой всыпкой, оглушая и выводя из равновесия, но Кевин все равно подходит к Жану, инстинктивно прячет его за свою спину и готовиться выпустить в череп Рико несколько пуль. Скорее всего, всю обойму, потому что после стольких лет становится трудно поверить, что Рико может умереть так просто. Потому что еще в детстве стало казаться, что он состоит из гранита и ничто не может ранить его.       Ники, кажется, чувствует опасность, потому что их нервозность передается ему, когда Рико в собственническом жесте кладет руку на его плечо и ломано улыбается. Кевин передергивает плечами, потому что это улыбка не сулит ничего хорошего. Рико улыбался точно так же каждый раз, когда выдавливал глаза животным. Когда поджог старую беседку в семейном поместье и скинул вину на свою няню. Когда сломал Жану несколько ребер. Когда столкнул его с лестницы. Когда попрыгал на руке Кевина. Каждое его насильственное действие сопровождалось этой улыбкой. Иногда Кевин просыпался, видя ее очертания перед своими глазами.       Иногда ему казалось, что он сам улыбается точно так же.       — Немедленно забери Ники. — шепчет Нил, но Кевин его больше не слышит. Он ощущает, как свинец плавится в его желудке и намертво приковывает к месту. Он чувствует, как дрожат его пальцы.       Ники смеется громко и вымученно и только это побуждает Кевина действовать. Он рывком выходит вперед и готовиться вступить в драку, но его опережает Эндрю. Он толкает Кевина в плечо, заставляя отступить, и тянет на себя Ники, оттаскивает его, несопротивляющегося, за свою спину и смотрит на Рико так, что может прожечь в нем дыру. Кевин искренне восхищается им.       — Мы не звали Защиту Свидетелей, так что, будь добр, съебись отсюда и подожди, когда тебе отдадут команду, Рики. — Кевин только сейчас замечает его бейджик с должностью и ругает себя за невнимательность. Он даже не знал, что Рико сейчас работает в одном из отделов ФБР, потому что Защита Свидетелей прячется на нижних этажах и не показывается без необходимости.        Эндрю улыбается, но Кевин не видит, чтобы его улыбка касалась глаз, а Рико смотрит прямо на него. Слишком долгий зрительный контакт, чтобы Кевин мог его терпеть, поэтому он отворачивается и переводит взгляд на Нила. Только сейчас он замечает остатки паники, витающей в воздухе. Нил напуган до чертиков и инстинктивно держится за бок, словно чувствует боль. Кевин знает, что это значит. Знает, потому что видит призрак узнавания в глазах Нила и это бьет по больному, заставляя сердце кровоточить. Кевин чувствует себя таким, блять, виноватым, когда встречается с ним взглядом и видит, как приходит осознание. Потому что через секунду Нил тоже видит ебучее понимание в его глазах и это ломает их обоих.       — Ты знал. — шипит Нил, как только Рико покидает кабинет, ни разу не взглянув в сторону Жана. Кевин дергается, как от удара и чувствует себя разбитой фарфоровой куклой: красивый, бледный и разрушенный. Нил звучит, как преамбула грядущего распада.       Кевин знает, о чем он говорит, но не может заставить себя ответить. Он не знал, что Морияма как-то связаны с прошлым Нила. Не знал, что такая реакция на Рико может быть не только у его сокурсников в полицейской академии. Он вообще, блять, не хотел об этом думать, потому что все это причиняло такую страшную боль, что хотелось забиться в угол и дожидаться рассвета, который никогда не наступит. Потому что Рико — это всегда ночь, всегда кровь и боль. Всегда черный.       — Нет. — шепчет Кевин и чувствует, как яд растекается по горлу. Он правда не знал, но он смотрит на Нила, по глазам читает «лжец» и не может найти в себе силы, чтобы поспорить.       Конечно, Кевин замечал, что с Морияма что-то не так, видел, как рушится под семейной тайной Рико, как он меняется и как глубоко внутри него гниет маленький мальчик, убитый человеком с идентичным лицом. Он видел признаки, понимал, что в опасности, но не знал, откуда ждать удара. Он был ребенком, лишившимся матери и нашедшем новый дом в семье ее старого друга. Он был потерянным и брошенным, сломанным и отчаянно нуждавшимся в любви, поэтому слепо верил Рико, терпел его выходки и разрушался в его руках. Он смирился, пока не стало слишком поздно, но отступил, как только оказался в безопасности. Он не думал, что встретит человека с таким понимаем во взгляде, как у Нила.       — Рассказывай. — говорит Нил спустя минуту и Кевин знает, что ему правда стоит рассказать. Хотя бы, потому что Эндрю зол из-за того, что не понимает, что происходит, не видит этого мысленного диалога между ними двумя. На остальную часть команды Кевин боится смотреть, поэтому опускает глаза в пол и пытается собраться с силами.       Жан за спиной Кевина тоже разбит в дребезги, но он никогда не был трусом. Никогда не отступал, всегда был похож на монолитную стену из сарказма и яда, и даже сейчас он находит в себе силы заговорить первым. Кевин знает, что он бы предпочел похоронить все это глубоко внутри, но не может сделать этого сейчас. Не тогда, когда перед ними такой же сломанный ребенок.       — Мы втроем были в одном корпусе полицейской академии. — начинает Жан, и от его голоса веет могильным холодом. — Лучшие из лучших во всем, что касалось учебы: оценки, тесты на ориентирование, рукопашный бой и стрельба — идеальные солдаты, которыми нас хотел видеть Хоз… — Кевин ощутимо вздрагивает, когда Жан обрывает себя, и кладет свою руку ему на плечо, сильно сжимая. Так они делают, чтобы напомнить друг другу, что они оба в безопасности. Они не могут замолчать, когда от их рассказа зависит, побежит ли Нил. — Тренер Тэцудзи.       После этого Жан не может заставить себя говорить. Ему нужна передышка и Кевин не винит его в этом. Никогда не сможет после того, через что им пришлось пройти. Они пережили секту, смогли выбраться оттуда и восстановиться настолько, насколько возможно, но это не значит, что они опустили все те годы, наполненные страхами и насилием. Не смогут отпустить.       — Я жил в семье Морияма с пяти лет. — Кевин правда не хочет, чтобы его голос звучал, как наждачная бумага, но, судя по скривившемуся лицу Ники, у него не получается. Что ж, он сможет смириться с этим поражением. — Моя мать была близка с Тэцудзи, они когда-то дружили, поэтому после ее смерти я остался с ними.       Что-то острое сковывает горло, когда Кевин вспоминает родовое поместье Морияма и он сглатывает это, почти ощущая привкус крови на языке. Нормальным был только первый день, а потом случилось знакомство с Рико и жизнь пошла по наклонной. Кевин до сих пор помнит жар огня, целующего его лодыжку, и режущий смех Рико совсем рядом. Помнит, как скулят бродячие животные, когда им выдавливают глаза. Помнит, как горячая кровь стекала по его рукам, когда он избавлялся от крошечных тел.       Помнит, помнит, помнит…       — А как же Ваймак? Разве он не твой отец? — Кевин не может понять, кто именно спросил об этом, но он так сильно благодарен этому человеку, потому что только этот вопрос удерживает его в реальности и не позволяет погрязнуть в панике.       — Мы встретились уже после выпуска. Он пришел в департамент Окленда, где мы с Жаном работали.       Кевин помнит тот день, как будто он был вчера, и каждый год отмечает его вместе с Ваймаком, развалившись на видавшем виды кожаном диване в его квартире. В детстве он ни разу не вспоминал о своем биологическом отце, потому что думал, что не нужен ему, что его бросили, но сейчас? Сейчас он поздравляет Дэвида с днем отца, уезжает с ним на рыбалку, отмечает дни рождения и держится за него, как за спасательный круг, когда жить становится совсем тошно. Потому что Ваймак надежный. Любящий. Ценный. По началу он и Жан были единственными, кто мог правильно собрать все сломанные детали и заставить Кевина жить. Только потом он подпустил к себе Эндрю, Ники и Аарона. Только после них он смог заставить себя довериться кому-то.       Но Кевин не хочет делиться этими чувствами с командой, поэтому не говорит о нем больше ничего, только вскользь упоминая этап знакомства. Потом он дает себе еще минуту тишины, потому что Рико не позволено прикасаться к самому ценному, что у Кевина есть. Даже если это только мысленная проекция, он не пропустит и капли его черного в то светлое, что он имеет.       — Рико всегда отличался агрессивностью. Психологической и физической. Склонный к насилию и манипулированию, не способный контролировать свои эмоции, импульсивный… В купе с привлекательной внешностью и харизматичностью складывается почти образцовый портрет личности с психопатическим расстройством. Тогда я этого не знал, а когда понял, стало уже слишком поздно — мы поступили в академию, где познакомились с Жаном. — Кевин шумно сглатывает, и Жан за его спиной мрачнеет с каждым словом. Он выглядит таким маленьким, когда борется со своим призраком прошлого. — Рико быстро заработал авторитет из-за своих способностей и родственных связей с тренером, а мы стали просто свитой. Сопровождали его всегда и везде, делали вид, что все хорошо, что мы дружим.       Кевину иногда кажется, что именно из-за того, что он не распознал в Рико психопата вовремя, сейчас он маниакально сосредоточен и считывает любые проявления агрессии в человеке. Поэтому он зачитывается исследованиями человеческой психики, учит любые, даже самые маловероятные признаки, того или иного заболевания и анализирует, анализирует, анализирует. Потому что не может позволить произошедшему с ними повториться.       — Уебок промыл нам мозги, как Мэнсон. Он почти создал секту в полицейской академии. — выплевывает Жан и прижимает руку с оттопыренным указательным пальцем к носу. Кевин не согласен с этим «почти», потому что они отлично подходили под понятие секты: авторитарность, беспрекословная вера и подчинение лидеру (в их случае это был не гуру, не сенсей, не пастырь, а Рико), слепая уверенность в истинности и исключительности постулатов, догм и правил своего культа и нетерпимость ко всем, кто пытается нарушить сложившийся уклад. Они в прямом смысле были сектой, разве что религии своей у них не было. Но Кевин не спорит, потому что так проще. Проще верить в это громкое «почти»: нам почти разрушили жизнь, нас почти убили, почти лишили человечности, почти превратили в безвольных рабов.       «Почти» означало, что они боролись и отвоевали свое право на спокойную жизнь.       — Мы часто выбирались в клубы во время учебы, и там Рико уходил в отрыв: напивался или принимал что-то потяжелее, но мы всегда были рядом, когда он впадал в буйство. Оттаскивали его от пьяных девушек, от мужчин, с которыми он ввязывался в драку, принимали вину на себя… Одним словом — минимизировали ущерб. А потом… — Кевин снова замолкает и смотрит на Жана с немым вопросом. Моро думает ровно секунду, которая в таких обстоятельствах кажется вечностью, но кивает. — А потом ему стало мало драк. Он мучил животных, выдавливал им глаза, ломал конечности… В купе с детскими поджогами и энурезом образовывается «триада убийцы». Мы слишком поздно сопоставили факты и поплатились за это.       Кевину вдруг кажется, что он снова стоит в здании полицейской академии и смотрит на Жана, распластавшегося на полу в конце лестницы. Он почти чувствует металлический запах крови, витающий в воздухе, и видит, как из ноги Жана торчит сломанная кость. А потом смотрит на свою руку и пытается заставить себя поверить, что она уже давно срослась, а боль, которую он чувствует, фантомная. Его тошнит, но он сглатывает это и собирается с силами. Он не может дать слабину сейчас.       — Он столкнул меня с лестницы, когда я написал тест по криминалистике лучше него, а потом попрыгал на руке Кевина, пока я был в лазарете. — закончил за Кевина Жан и комната погрузилась в тишину.       Кевин помнит, как его скрутили в душевой, повалили на пол и сложили руку на стопку брусьев, которые использовались на тренировках. Рико тогда смеялся так, что эхо разбивалось о кафельные стены душевой и вибрировало у Кевина в голове. Помнит, как ему наступили на лучевую кость и с каким оглушающим треском она сломалась, разрезая тонкую кожу. Помнит этот открытый перелом и то, как Рико вдавливал кость обратно, полосуя кожу с другой стороны. Ему почти оторвали руку и, вероятнее всего, сделали бы это, если бы не панический вскрик одного из первокурсников, так вовремя вошедшего в душевую.       Кевин помнит ужас на лице Жана, когда его, сотрясающегося в рыданиях и готового сдаться, уложили в лазарете рядом с ним. Помнит, как сдавленно они рыдали в объятиях друг друга, собирая себя заново. Оба напуганные, беззащитные, уязвимые и нуждающиеся. Боль делает их словно на годы, годы младше, совсем детьми и этим детям, маленьким Жану и Кевину, так нужна забота. Нужно заверение. Нужно напоминать, что мир не сходится к Рико, и это настолько интимно, настолько лично, что у Кевина сердце ноет, когда Жан жмется к нему теснее, цепляется за окровавленную футболку, лицо прячет, боится, надеется, хочет верить.       И Кевин всегда будет рядом, когда Жану больно. Он будет рядом, чтобы удержать, убаюкать, и пусть это всего лишь призрак прошлого, Жану страшно, и он совсем-совсем не здесь, он на полу под лестницей, с ноющими от пинков ребрами, разбитой головой и горечью мольбы на языке. Они всегда рядом друг для друга, и у Кевина внутри — пожар вперемешку со стужей, дрожащее тело в объятиях и ласковые глупости на губах.       — Ну и какого хуя этот психопат тогда спокойно разгуливает по главному офису ФБР с оружием на поясе? — рычит молчавший до этого Сэт, и Кевин, кажется, смотрит на него впервые.       Они никогда близко не общались, только переругивались, когда их версии не сходились, но сейчас Сэт кипел чистой яростью и непониманием. Кевин вдруг отчетливо осознал, что он попал в лучшее место из возможных. Да, они расследуют такие дела, о которых и думать не хочется, но они прошли через многое, так что ничего удивительного в том, что образовали связь. Кевин все равно каждый раз удивляется.       — Дело замяли. Морияма перевернули ситуацию, и Рико просто перевели в другую академию. На его место перевелся я. — отвечает на вопрос Эндрю, а затем поворачивается к Нилу. — А ты? Что тебя с ним связывает?       — У Рико ведь был брат, так? — усмехается Нил и Кевину кажется, что чувствовать себя еще более сломанным нельзя.       

҉

      Дерек дышит глубоко и загнано, когда ныряет за машину и прижимается спиной к ее дверце, уворачиваясь от пули. Они с матерью только вернулись в штаты и получили новые документы, но человек, который их привез, боялся Мясника больше, чем любил деньги, поэтому продал их жизни и скрылся, как только началась перестрелка на берегу Ред-Ривер. Они приехали туда, чтобы избежать любопытных взглядов при передаче документов, но сейчас это сыграло на руку местной банде. Дерек не уверен, что они как-то связаны с делами отца, но деньги неплохо смазывают колеса. Кровь, конечно, лучше, а Мясник способен на многое.       Переговоры на португальском, с помощью которого шифровались члены банды, неприятно режут слух и заставляют поморщиться, потому что Дерек ненавидит что-то не понимать, но сейчас он может думать только о том, что у него осталось десять патронов в обойме и он уже семь минут не видел крашеной макушки своей матери, скрывшейся за полуразрушенной колонной. Он огладывается по сторонам, чуть приподнимаясь, и пуля свистит у него над головой, заставляя моментально пригнуться. Нет времени. Он должен бежать.       «Если нас поймают, забудь обо мне, просто беги» — вот что говорила ему мать, и Дерек не в праве ослушаться приказа, поэтому он, пригнувшись, движется в сторону трассы. Он не стреляет, так как не может себе позволить тратить пули попусту, но его бегства, кажется, не замечают, потому что выстрелы прекращаются и на берегу становится слишком тихо. Дерек знает, что это не сулит ничего хорошего, но позволяет крошечной надежде на то, что у них тоже закончились патроны, мелькнуть где-то глубоко внутри.       Он забирается на небольшой холм и спотыкается, скользит спиной по склону, царапая кожу на ребрах и тревожа еще не зажившие швы, но не обращает внимания на боль. Он встает и бежит дальше, на ходу пытаясь прислушаться к окружению. Он не слышит торопливых шагов за своей спиной, не слышит свиста пуль и старается не слишком уповать на удачу.       Ему нужно проехать около двадцати километров, чтобы встретиться на точке сбора с матерью. Если она не покажется на заброшенном складе за чертой города к закату, ему придется бросить ее здесь и бежать дальше в одиночку. Дерек старается не думать об этом, потому что он не уверен, что сможет выжить самостоятельно. Они с матерью — капли крови с одного ножа, связанные одной судьбой, одним страхом, живущие с одним призраком на двоих, и он не сможет справиться с этим в одиночку. Без ее руководства и поддержки. Без ее прямых приказов и связей. Без своего ангела милосердия.       Дерек бежит дальше и надеется добраться до густонаселенных районов, чтобы затеряться в толпе, когда кто-то прыгает на него сзади и валит на землю. Он не успевает понять, что происходит, потому что его резко переворачивают на спину и седлают бедра, локтем вжимая шею в землю.       — Здравствуй, Натаниэль. — шипит ему незнакомый азиат и скалится, как дикое животное. Дерек не отвечает, за что, видимо, и получает удар прикладом по скуле.       Больно, но Дерек отмахивается от этой боли, как от назойливого насекомого, и подкидывает бедра, сбрасывая с себя нападавшего. Он не так хорош в ближнем бою, но он маленький и быстрый, заточенный под побеги и хитрости, ему не страшно. Ничто в этой жизни не пугает его больше, чем отец, поэтому Дерек не дает сопернику нанести первый удар. Он ныряет вниз и бьет азиата макушкой в подбородок. Этого недостаточно, чтобы вырубить, но хватит на то, чтобы дезориентировать, чем Дерек и пользуется, делая подсечку и роняя противника на пыльную землю. Он бьет его ногой в лицо еще несколько раз, а потом пускается бежать дальше, слыша проклятия на японском за своей спиной.       Дерек поступает глупо, не добивая своего преследователя сразу же, и платит за это скользящей раной от пули в своем боку. Он считает это достаточно веской причиной для того, чтобы остановиться и пережать кровотечение. Он не двигается всего секунду, но этой секунды хватает, чтобы Дерека снова повалили на землю и приставили пистолет к его виску. Это почти смешно, потому что Дерек знает, что его не убьют. Он нужен отцу живым, и он никогда не простит того, кто лишит его этого удовольствия — замучить родного сына насмерть.       — Назови мне хоть одну причину, чтобы оставить тебя в живых. — шипит незнакомец ему в лицо и гнев полыхает у него в глазах лесным пожаром.       Дерек усмехается и сплевывает кровавую слюну прямо в лицо азиата. Это заставляет его отпрянуть ровно на пару сантиметром, поэтому Дерек змеей изворачивается под ним и выныривает из-под дула пистолета. Снова завязывается рукопашный бой, в котором ему удается выхватить собственное оружие и выпустить три пули прямо в грудь рычащего от ярости нападавшего. Дерек видит, как к нему приходит осознание, как он безуспешно пытается остановить кровь, зажимая раны руками, как оседает на землю и как стекленеют его глаза. Дерек смотрит на уже остывающее тело и снова срывается на бег. Он даже не знает его имени, но это не имеет значения. Нет времени на чувство вины, нет времени на жалось к себе. Ни на что, кроме бегства, времени нет — впереди его ждет еще двадцать километров пешего пути и на это расстояние у него ровно семь пуль. В перспективе — семь трупов. Вот она, хваленая вера в лучшее.       

҉

      Ваймак заваливается в переговорную на середине рассказа Нила и почти моментально считывает напряженную атмосферу, витающую вокруг Кевина и Жана. Он молча опускается в кресло рядом с ними и кладет мозолистую руку на плечо сына, заземляя. Они оба не любят показывать свою привязанность так открыто, но сейчас, когда Кевин похож на призрака, он может позволить себе это. Замечая то, как медленно выравнивается дыхание Кевина, он понимает, что поступает правильно. Как и положено отцу.       — Ичиро… — шепчет Кевин после того, как Нил в мельчайших подробностях описывает нападавшего. Жан за его спиной разваливается на кусочки.       — Ты уверен, что хорошо его рассмотрел? — Ники тяжело падает в кресло и выглядит напуганным. Иногда Нил забывает, что он всего лишь технический специалист.       — Ты никогда не забудешь лица человека, который хотел тебя убить. — Нил трижды стучит по своему виску и взгляд его пустой. Будто он все еще находится на берегу Рэд-Ривер, пытается выжить. — Это всегда будет с тобой.       Нил помнит каждого, кто пытался его убить. Он никогда не сможет узнать их имен, но черты лица навсегда останутся с ним. Будут преследовать во снах, станут личным кортежем призраков, сопровождающим его по жизни. Он помнит каждого, кого убил сам. Мать он тоже причисляет к этому списку. Надеется, что отец когда-нибудь займет свое место рядом с ней.       — Могу сказать, что именно из-за таких, как Рико, вам не удается поймать Мясника и его людей или до вас, наконец, дошло? — сейчас почему-то становится смешно, Нил видит, как тень сомнения скользит по лицам профайлеров и не может не усмехнуться. Он предупреждал их с самого начала — Мясник не прячется, не убегает и не дрожит. Он охотится и весь мир — его угодья.       — Хорошо, уважение к органам правопорядка, как и всегда, приветствуется, но спасибо за эту критику. Мы проигнорируем твое признание в убийстве человека. — Ваймак устало выдыхает, и Нил почти может видеть мыслительный процесс в его голове. — Нужно увезти тебя как можно дальше от штаб-квартиры.       — И выставить охрану, чтобы не сбежал. — добавляет Эндрю и Нил даже не может злиться на него за это недоверие: за последние двадцать минут он раздумывал о побеге по меньшей мере пятьдесят раз. Это его новый рекорд.       — В конце концов, я могу просто всех убить. — говорит он полушутя, но никто не смеется. Нил видит, как напрягаются плечи Рене и одергивает себя. Между ними нет доверия, нет связи, они — не мать и он не может доверить им свою спину.       — Не выйдет, сынок. Кто-то из команды всегда будем там рядом с тобой. — из уст Ваймака это звучит, как полноценный приговор, но Нил не собирается спорить. Он все еще боится оставаться один.       

҉

      Когда Ваймак выдает им адрес квартиры, в которой нужно запереть Нила, Эндрю уже на взводе, его пальцы дергаются, а глаза мечутся из стороны в сторону. Он зол и мир сужается до воспоминаний о лице ублюдка-Морияма, который около двух часов назад прикасался к Ники и остался безнаказанным. Это недопустимо и Эндрю почти может почувствовать, как под его руками ломается трахея Рико. Это приносит минутное облегчение, дает силы на то, чтобы прожить этот день и не убить никого по дороге в Адамс Морган.       Корпоративная квартира всегда вызывает неприятные ощущения, как только дверь в нее открывается. Эндрю думает, что это из-за безличности помещения. Здесь нет ничего, что смогло бы рассказать о жальцах, здесь белые-белые стены, вылизанные от пыли поверхности, запах стерильности и медицинской хлорки, потому что никто не должен оставлять следов. Эндрю думает, что это все похоже на детский дом, где о тебе забывают, как только выходишь за дверь. Нил, яркий и интересный, смотрится в голом пространстве комнат неправильно, поэтому Эндрю оставляет его на Ники и выходит, чтобы проверить периметр. Не то, чтобы он не доверял Ваймаку и его выбору, он просто чувствует, что должен — он дал обещание.       Эндрю сплевывает неприятные чувства, роящиеся в горле, мельком заглядывает в машину, чтобы убедиться, что Кевин и Жан все еще удушающе тесно прижаты друг к другу и переживают свое дерьмо вместе. Эндрю дорожит Кевином, но он не такой, как Жан. Он не сможет понять, даже если узнает историю от начала и до конца. Он не сможет вот так прижать к себе Кевина и позволить ему плакать в свое плечо. Не будет гладить его по голове и шептать французскую ересь, чтобы унять дрожь в его теле. Эндрю эмоционально закрыт от такого, потому что у него своя история и он не умеет быть таким — благоговейным и трепетным. Би говорит, что это «последствия травмы, с которой он борется», но Эндрю считает, что он просто не способен. Всю нежность из него выжгли. Поэтому он оставляет Кевина на Жана и идет дальше, на ходу закуривая сигарету.       Он осматривает каждый угол, каждую подворотню и игнорирует косые взгляды прохожих. Эндрю не кажется, что он похож на наркомана, но кто-то точно посчитает его таковым и вызовет полицию. Что ж, Эндрю помашет у офицера перед лицом своим удостоверением и отправит патрулировать улицы. Он уже слишком большой мальчик, чтобы обижаться на предвзятое отношение к себе.       — Эндрю! — окликает его Ники, когда останавливается в нескольких шагах и упирает руки в колени, пытаясь отдышаться. Эндрю надеется, что Кевин и Жан выбрались из чертогов памяти и Нил находится под присмотром, потому что устраивать забег за беглым свидетелем по одной из самых оживленных улиц города — дерьмовая идея. — У Нила совсем-совсем нет одежды!       Ники, всегда громкий и плаксивый, звучит еще более жалобно, когда говорит об этом и заглядывает прямо в душу своими огромными карими глазами. Эндрю выдерживает ровно минуту этого взгляда, а потом сдается и молча протягивает кузену свою кредитку. Он слишком слаб перед своей семьей, но он убьет каждого, кто сделает ему замечание. Он может и будет баловать Ники, спускать ему и Аарону с рук все шалости, полушутя журить, опекать и убьет того, на кого они укажут пальцем. Би сказала, что это «любовь», а Эндрю молча вышел из ее кабинета и не возвращался туда еще несколько недель. Больше Би не говорит слово на букву «Л» в его присутствии. Би умная. Она учится.       Ники щебечет что-то благодарственное и бежит в сторону дома, размахивая руками, как те куклы возле магазинов и автомоек. Этого почти достаточно, чтобы Эндрю улыбнулся, но он этого не делает, потому что возвращается к оценке территории.       

҉

      Когда Эндрю возвращается в квартиру, он уже чувствует что-то неладное, потому что в комнате громко. Аарон и Ники играют в приставку, которой совершенно точно, Эндрю помнит, не было в машине. Они бросаются оскорблениями и совершенно не обращают внимания на Эндрю. Даже Жан, который хотя бы кивает вместо приветствия, сейчас забрался с ногами на диван рядом с головой Ники и листает новостную ленту в телефоне. Эндрю тратит несколько минут, чтобы вспомнить последние две недели.       Нил Джостен. Напуганный маленький бариста, который врет каждый раз, когда открывает рот, выглядит разбитым и поломанным, но вгрызается в глотки оппонентов и грозит вырвать чье-нибудь сердце одним только взглядом. Очень нервный, бегающий в поиске выхода глазами, с напряженными плечами — все это с самого начала кричит Эндрю об опасности с большой буквы, а потом отступает и он перестает видеть в Ниле угрозу. Он видит такого же сломанного и потерянного ребенка, как он сам. Это заставляет его хотеть похоронить Нила заживо. Как ни странно, любопытство все еще теплится у него под кожей и течет по венам, словно лава. Это похоже на место, которое зудит, но ты не можешь почесать его, и это…       — Ники, ты уверен, что это нормально? — Нил выныривает из темноты коридора, и Эндрю замирает посреди комнаты.       …это проблема. Нил — это проблема. И в лучшем случае, просто раздражающая.       Одежда, надетая Нилом, полностью противоположна тому, что он носил с тех пор, как Эндрю увидел его в первый раз: он с ног до головы в черном и облегающем. Зауженные джинсы, тяжелые ботинки со множеством цепных звеньев, и свободная рубашка. Она с длинными рукавами, плотная и выглядит так, словно порвана местами. Под ложными дырками есть слой легкой ткани, скрывающий кожу.       Глаза Эндрю следуют по тонкому изгибу чужой открытой шеи, по острой челюсти, он смотрит еще выше и…       …и все внутри Эндрю замирает. Нет привычного шума, он словно замораживается во времени. Пульс становится немного громче, и Эндрю снова моргает. На этот раз медленнее, потому что Нил стоит под столбом света, исходящего от люстры, весь такой строгий и одетый с иголочки. Похож на каменную статую, созданную талантливым мастером: бледный, уверенный, красивый. Но внимание Эндрю сосредоточено на глазах напротив. На фоне черной одежды и темных волос они кажутся еще ярче. Словно ледники. Эндрю каким-то неведомым образом оказывается рядом с Нилом и тянется к задней стороне его шеи, обхватывая ее пальцами и притягивая его ближе. Он надеется, что его дыхание не прерывается, а сердце стучит не так громко, как ему кажется, потому что Эндрю смотрит в голубые, голубые, голубые глаза Нила, и снова-снова смотрит. Он не может отвести взгляд.       — Ничего не хочешь сказать? — хрипло говорит Эндрю, когда перемещает свою руку на подбородок Нила и кончиками пальцев очерчивает едва заметную щетину.       — Например?       — Ты крашеный. — Эндрю наклоняется еще ближе и ощущает, как сбивается дыхание Нила. Он чувствует его на своем лице, сглатывает бесконечно громко и отходит на несколько шагов назад. Нил смотрит широко раскрытыми глазами, и эта синева разбивает что-то внутри Эндрю. — Свет играет по-другому.       Он говорит это и указывает пальцем на свою макушку, пока Нил вспоминает, как правильно дышать. Он замирает в одной позе, смотрит прямо в глаза около минуты, а потом молча разворачивается и уходит. Эндрю смотрит ему в след, пока не слышит фыркающий смешок со стороны телевизора. Кевин делает вид, что кашляет, и поспешно отворачивается, а у Ники такое же до смешного счастливо лицо, какое было на его собственной свадьбе. Эндрю не собирается ничего говорить. Он знает, что любое слово сейчас будет ошибкой, подтверждающей все их бредовые теории, поэтому закатывает глаза и выходит на улицу. Никотин ему нужен намного больше, чем невозможно-надоедливые вопросы родственников.       Эндрю благодарит Аарона за то, что он сегодня поехал к Эрику и не стал свидетелем этой немой сцены. А потом он вспоминает, что Эрик и Ники сыграли свадьбу чуть больше пяти лет назад и, скорее всего, уже на телефоне. Обмениваются сплетнями. Грязные предатели.       Внезапно Эндрю захотелось утопиться.