От ненависти до краха

Томные, горячие стоны наполняют комнату с приглушенным светом. Кровать тихим и ритмичным стуком бьется о стену, вторя движениям двух разгоряченных тел. Последний толчок, сопровождаемый влажным поцелуем. Рваный выдох и блаженная нега волной удовлетворения и спокойствия одновременно накрывает пару. Антон падает прямо на Арсения, утыкаясь носом в его горячую потную кожу. Тяжело дыша, он целует его в ключицу и неспеша перекатывается на свою часть постели. — Мне хорошо с тобой, — говорит Арсений, немного отдышавшись. Приоткрыв глаза Антон поворачивает голову в сторону растрёпанного и раскрасневшегося Арсения, его глаза светятся счастьем и влюбленностью. Улыбаясь, Шастун прикусывает нижнюю губу и нежно убирает с голубых глаз влажные чёрные волосы, прилипшие ко лбу. — И мне хорошо с тобой, — с той же влюбленностью в глазах произносит Антон и накрывает его губы своими. Шастун вздрагивает, и сон, словно тоненькая ниточка, обрывается. Счастливые картинки сновидения растворяются в мраке реальности, отравляя сердце скорбью о потерянном. Сожмурившись, Антон пытается опять увидеть сон, в котором он и Арсений вместе, где они не расстались и где всё прекрасно. — Ты тоже не выходишь у меня из головы. Жаркий поцелуй. Сладострастный стон прямо в ухо. Бугрящиеся мышны пресса. — Ещё раз подойдёшь ко мне, и я тебе врежу! Красные глаза. Слёзы. Кровь. Страх. Боль. — И, между прочим, это не я изменял тебе с ней, а ей с тобой!.. Я не хотел… Антон переворачивается на бок и смотрит невидящим, затуманенным от слёз взглядом на голубоватое свечение настольных часов. — Хотел… 3:40 утра. Свет часов раздражает Антона своей живостью, и тот, издав не то вой, не то всхлип, отворачивается от света в сторону темноты. Опустив руку на прохладную простыню второй, пустой половины кровати, Шастун почувствовал, как из глаз потекли горячие слёзы. Казалось, будто по сердцу, как по льду, рассекают тысячи лезвий коньков. С каждым вздохом боль усиливалась, и кусочки сердца ледышками отскакивали в стороны, поражая соседние органы. Большие чёрные цифры 55 на хоккейной форме «Барсов». Антон ударяет себя в грудь, пытаясь хоть как-то утихомирить боль и тоску. Бесполезно. Влюблённая улыбка белоснежных зубов. Небольшой скол на переднем резце. С тихим стоном разочарования Шастун выдергивает подушку из-под головы и прижимает её к лицу. Голубые глаза. В ушах бешено колотится собственное сердце. Слёзы душат. Кислорода нет. — Мне хорошо с тобой. Не выдержав, Антон закричал, плотнее прижимая подушку ко рту. …хорошо с тобой… Приглушённый крик боли разносится по комнате, превращаясь в страшный вой. — Кто я для тебя, Антон? Откинув подушку в сторону, Антон безжизненно уставился в потолок, ощущая, как саднит горло от крика. Мрак в комнате. Мрак в душе. Ни сил, ни желания бороться с воспоминаниями нет. — Не мешаю больше вашему счастью. Грозовыми тучами надвигаются моменты бесчисленного вранья, молнией сверкают брошенные в злости и отчаянии слова, после которых наступает конец. … Не мешаю… Слабое голубоватое свечение часов переносит Антона в самый страшный момент его жизни — ночь гонки.

***

Мокрая от дождя дорога. Фары машин. Мелькающие номера. Обгон за обгоном. Красный свет светофора. Адская пульсирующая боль в ноге. Жизнь кажется фильмом «Пункт назначения», где у героя есть секунды до чего-то неизбежного и рокового. Постоянная мысль о том, что нужно предотвратить надвигающуюся беду, заглушает не только крики разъярённых автомобилистов, но и собственный страх оказаться в аварии. Грохот, скрежет и взрыв едва не лишают рассудка. Тонкий лёд, на котором так долго стоял Антон, с оглушительным треском проламывается под ним, погружая его в ледяную воду. Отвратительный холод сковывает лёгкие, не позволяя сделать вдох. Душа же горит сожалением и чувством упущенного. В тот момент всё становится на свои места, и игрок номер 19 наконец осознает, что самое важное в его жизни — это не карьера хоккеиста, как он думал раньше, и отношения с Ирой, которые правильны, а нечто иное. Некто иной… Мгновение, и Шастун понял, что человек, который провоцировал его и задирал на протяжении четырёх месяцев, тот, с кем он дрался на льду и с кем у него был самый жаркий и лучший секс в жизни, зародил в нём чувства, которых, казалось, никогда не было. Он показал ему, что любовь существует. И самое лучшее — это проснуться рядом с любимым человеком, обнять и поцеловать его, зная, что впереди целый день и вся жизнь. И это было утрачено… Потерянный, с разбитым вдребезги сердцем, Антон стоял в толпе незнакомых ему людей, ощущая, что он умирает вместе с любовью всей своей жизни. — Антон! Он оборачивается и видит Серёжу, обнимающего какую-то девчонку. Звуки и цвета вновь возвращаются в мир. — Серёжа, — не веря своим глазам, произносит Антон. — Тох, что ты здесь делаешь? — Где Арсений?! — срываясь на крик, спрашивает Антон. — Уехал домой, — честно отвечает Серёжа, отстраняясь от девочки и в испуге подходя к товарищу по команде. — Антон, что случилось?

***

Впоследствии оказалось, что взрывы и вспышки — это фаер-шоу, а скрежет металла — отголоски звуковых дорожек фильмов «Безумный Макс» и «Трансформеры». Сама же гонка Арсения и Серёжи хоть и состоялась, однако прошла как нельзя спокойно. Матвиенко всего лишь снёс себе зеркало о фонарный столб, а перебравший Попов вовсе не сел в машину, из-за того что начало мутить. Закинувшись еще парой таблеток обезболивающего Антон помчался домой к Арсению.

***

По подъезду эхом разносятся отчаянные крики Антона, пока по другую сторону двери в полной тишине квартиры на полу сидел Арсений и плакал, ощущая спиной настойчивый стук сокомандника. Горячие слёзы ручьем текли из воспаленных голубых глаз, пока разбитое вдребезги сердце билось из последних сил. Сделав очередной глоток своего пойла, он хотел лишь побыстрее забыться в безразличном алкогольном сне, чтобы не чувствовать боли предательства и не слышать слёзные, ничего не значащие слова Шастуна. Прикусив нижнюю губу до крови, Арсений залпом допивает бутылку и вырубается, прежде чем слышит сердитый возглас соседки с угрозой сейчас же вызвать полицию, если шум в подъезде не прекратится. Чувствуя безвыходность ситуации, Антон притихает и, понуро уперевшись лбом в дверь и закрыв глаза, размышляет о том, что ему делать. — Что делать? — шепотом спрашивает Антон сам себя. — Остаться и ждать под дверью, переночевав на коврике в подъезде, или послать соседку и продолжать стучать в дверь Арсения, рискуя попасть в тюрьму. Выругавшись, Антон понял, что ему остаётся только одно — отправиться домой.

***

Едва Антон закрывает за собой входную дверь, в прихожей возникает Ира. На её лице нет слёз, лишь непонимание. — Антон, давай поговорим. — Давай, пожалуйста, завтра, — устало произносит Антон, стягивая кроссовки. — Я очень устал. — Нет, — настойчиво заявляет Ира. — Что значит «Я тебя не люблю», Антон? — Это значит то, что ты думаешь. Ира смотрела на парня снизу вверх. Её большие карие глаза скользили по его лицу, пытаясь уловить признаки того, что всё это глупая шутка. — Я… Я не понимаю… Это какой то прикол? — Нет, — промямлил Антон. — Очень хотелось бы, но нет. На припухшем лице Иры тревожно дергались губы, показывая, что девушка чуть ли не на грани истерики. — В чём причина? — из глаз Ирины пробежала слезинка, которую она быстро смахнула. Повисла тишина. — Что за причина?! — крикнула Ира. — Это к ней ты среди ночи помчался? Антон молчал. — Ответь мне! — не выдержав, Ира зарядила Шастуну пощёчину. — Да, — промямлил Антон, прижимая ладонь к пылающей щеке. — Кто она?! Шастун признался, что регулярно изменял, но с кем, так и не сознался. Возможно, если бы он сказал, что проблема не в Ире, а в том, что он полюбил мужчину, разговор был бы менее болезненным. Однако Антон опасался, не зная, как поведет себя обиженная и разгневанная женщина. «Зачем?» — спрашивал себя Антон, сидя на кухне и потирая ноющее колено, и слыша, как за стеной Ира, плача, собирает свои вещи. — «Зачем я всё довел до полного разрушения? Почему не признался во всём сразу же? Не причинил бы столько боли Ире. Не потерял бы Арсения».

***

Поднявшись с кровати в 7:00, Антон испытывал некоторое нетерпение, чувствуя, что сегодня закончится не только его больничный, но и решится судьба. Колено всё ещё поднывало, особенно после ночного забега и отсутствия должной реабилитации, но эту боль можно было скрыть анальгетиками, в отличие от душевной. Её мог исцелить только один человек. Осмотрев игрока номер 19 с долей сомнения, спортивный врач всё же разрешил ему выйти на лёд. Шастун же с облегчением выдыхает, испытывая невероятную радость не только от возвращения в хоккей, но и от осознания того, что Попов больше не сможет игнорировать его, играя с ним в одной команде. А значит, шансы на примирение увеличивались. — Я не хочу проблем команде, — говорит голос, который Антон узнал бы из тысячи. — Мне предложили другой клуб, и я намерен согласиться. Треск. Антон замирает, боясь пошевелиться и провалиться в ледяную воду. Он застывает на месте, рука зависает в сантиметре от стука. — Я могу узнать причину? — тренер говорит строго, но в его голосе слышится печаль. — Дело в деньгах или разногласиях в команде? — Причин много. Но перечислять я их не хочу, — сухо отвечает Арсений. Угрожающий треск льда. — Хорошо. Я тебя услышал. Спасибо, что предупредил. Дверь открывается, и перед Атоном предстает игрок 55. Его грустные голубые глаза окружены темными кругами страданий. Он безмолвно опускает глаза, отворачивается и уходит. Не в силах пошевелиться, Шастун стоит как вкопанный, провожая взглядом удаляющегося Арсения. — Антон! — окликает тренер. Арсений пропадает из поля зрения, скрываясь в коридоре, и Антон моментально приходит в себя. — Я здоров. Врач осмотрел. Добро дал, — быстро отчеканил Шастун, поворачиваясь к тренеру. — Прошу прощения, — добавил он и, не дожидаясь ответа, быстро поспешил прочь. Не заметив расстояния от тренерской до раздевалки, Шастун врывается в раздевалку в надежде найти там Арсения. И он, действительно, там. Кинув сумку на пол, он наматывал изоленту на клюшку. — Ты уходишь? — спрашивает Антон, подходя ближе к Арсению. — Собираюсь, — честно отвечает Попов. Треск. Ноги промокают. — Не уходи. — просит Антон, подходя практически впритык. Арсений поднимает глаза, и взгляды встречаются. Зелёные глаза сочатся мольбой, голубые — холодом, но в обоих читается боль. — Пожалуйста, не уходи, — Антон накрывает своей рукой пальцы Арсения, держащие клюшку. — Я признался Ире. Между нами все кончено. Я… — Не нужно было этого делать, — отвечает Арсений, разжимая пальцы и оставляя Антона с клюшкой. — Между нами тоже все кончено. Опустив глаза, Арсений хочет отойти в сторону, но Антон, откинув клюшку, хватает Попова за запястье, тот не откидывает руки, но и не поворачивается к нему лицом. — Нет. Не говори так. — Как так? — уставше произносит Арсений, всё же оборачиваясь, но смотря словно сквозь Антона. — Если это действительность. Оглушающий ледяной треск. — Нет. Это неправда! У нас были проблемы. Но сейчас их нет. — Проблемы никуда не делись. — Я больше не боюсь… — А я больше не хочу, — озлобленно перебивает Арсений. — Ты обижался, что ты всегда принимающая сторона… Я готов быть принимающим, — произнёс Антон, намереваясь растянуть штаны. Увидев намерение Шастуна, Попов отшатнулся в сторону. Треск. Лёд становится зыбким, и равновесие теряется. — Я теперь не готов быть дающим, — слёзно произносит Арсений, пытаясь выдернуть руку. — Я больше ничего от тебя не хочу! — зло цедит Попов. Треск. Лёд проламывается, и Антон проваливается. — Я был дураком! — признается Антон, практически срываясь на крик. — Я не знаю, чем я думал, когда встречался с вами двумя. Не знаю, что это было… Страх осуждения или страх принятия себя, но за время моего больничного я все понял. Антон чувствовал, как по щекам текут слёзы отчаяния, но ему было безразлично, что он выглядит жалко. — Я понял, что не могу без тебя, потому что я знаю, каково быть с тобой. Я чуть с ума не сошёл, когда думал, что ты погиб в гонке. Ты не открыл мне дверь в ту ночь! Ты не дал мне возможности исправить все… — Потому что всё не исправить! — зло произносит Арсений, всё же выдергивая руку и отходя на приличное расстояние. Такой жест бьет ударом под дых. Слёзы затуманивают зрение, пока сердце и лёгкие вовсе прекращают свою работу. Антон чувствовал, как всё глубже и глубже погружается на дно. Кажется, что тот лёд, по которому он когда-то скользил, никогда и не существовал. Всё было фантазией мозга, умирающего от отсутствия кислорода. Свет жизни из пролома во льду тускнел с каждой секундой, всё больше погружая во всепоглощающую холодную тьму. — Если ты уедешь, я поеду за тобой, — произносит Антон, обливаясь слезами. — Нет, — холодно произносит Арсений. На глаза попадают коньки. Смахнув слезы, Антон разворачивает к себе Арсения и всучает ему ботинок, накрывая своими руками его, направляя лезвие прямо себе в горло. — Тогда убей меня, — твёрдо говорит Антон. В панике округлив глаза, Арсений пытается освободить руку, но Шастун лишь усиливает хватку, отчего его костяшки пальцев начинают белеть. — Антон, — осторожно начинает Попов, переводя взгляд с горла, в которое уперто лезвие, на безумные зеленые глаза. — Убей! — кричит Антон и прислоняет лезвие ещё сильнее, от чего тонкая кожа шеи ранится. Струйка крови устрашающе стекает вниз. — Это будет более гуманно, чем ты бросишь меня, — тише прибавляет Антон. — Я не хочу страдать. Не хочу быть порознь от тебя. Не хочу засыпать и просыпаться без тебя. Не хочу и не могу. — Можешь, — тихо говорит Арсений, прислоняя свободную дрожащую руку к щеке Антона. — Не могу. Больше не могу. В зеленых глазах нет ни проблеска, ни отголоска былого беззаботного парня, в них не было ни счастья, ни озорства, а лишь жуткая боль, которая сочилась откуда-то из глубины души, говоря, что человек погибает. — Убей меня, пожалуйста. — Антош, пожалуйста, — просит Арсений, сам обливаясь слезами. — Отпусти лезвие. — Нет. — Антош, пожалуйста. — рыдая просит Арсений, поглаживая щеку Антона и смахивая его слезы. — Я этого не стою. И никто не стоит твоей жизни. — Ты стоишь. — Антон… — Ты стоишь всего, потому что я люблю тебя. — Не надо. Пожалуйста… — Я тебя люблю, — уверенно повторил Антон. — Не надо, — качает головой Попов. — Не мучай меня. — Это ты меня мучаешь. Игнорируя, отвергая и уезжая от меня. — Антон! — твёрдо произносит Арсений. — Хватит, пожалуйста. Ты не любишь меня. — Люблю! Неожиданно в голове у Антона возникает вопрос. Хватка немного ослабевает, но лезвие Антон не убирает. — А ты меня, Арс? — задавая вопрос, кожа близ лезвия опять режется, и новая струйка крови спускается вниз. — Мои слова ничего не изменят. Последняя слеза скатывается по щеке и падает на пол. Антон разжимает пальцы, давая Попову возможность освободиться. — Скажи мне правду. Пожалуйста, — просит Антон, смотря прямо в голубые глаза, желая в них либо утонуть, либо отыскать спасение. Арсений молчит. С каждой секундой тишины становится всё тяжелее и тяжелее, ощущается, будто к ногам привязан груз, который тащит на дно без возможности всплыть. Впрочем, освобождаться уже не хочется. Хочется умереть. — Я люблю тебя. Слова едва слышны, но этого хватает, чтобы всплыть на поверхность и вдохнуть воздух. Живительный воздух. Откинув ботинок в сторону и притянув Арсения к себе, Антон с силой впивается в его губы, будто боясь их потерять и опять начать тонуть. Одно дело, если ты срываешься сам, другое, если тебя толкают в пропасть, обрекая на прямую смерть. Этого не происходит, успокаивающее кольцо рук вдруг осторожно обнимает, даря безопасность, по крайней мере сейчас. — Это ничего не меняет, — произносит Арсений, прерывая поцелуй, полный печали, боли и сожаления. — Почему? — непонимающе спрашивает Антон, упираясь лбом в лоб Арсения. Ощущая тепло любимого человека, хотелось в них раствориться, чтобы больше никогда не чувствовать холода одиночества. — Слишком многое произошло… — Мне неважно, что было. Если ты меня до сих пор любишь, то ничего не важно, ведь я люблю тебя! Антон хотел поцеловать Арсения, но тот увернулся. — Антон, — Попов разрывает объятия, делая шаг назад. Шастун не рад этому, но пока готов примириться, ведь в голубых глазах больше нет холода, а есть боль и сожаление — взгляд ребёнка, разбившего мамину любимую вазу. — От меня беременна девушка. Я буду отцом. Новая холодная волна накрывает Антона с головой, только теперь спасательного круга нет. За спиной Арсения открывается дверь, входят пара игроков, спешащих на очередную тренировку. Жизнь продолжает свою игру.