Правильно

Я не боюсь исчезнуть.

Прежде, чем я родился, меня не было миллиарды и миллиарды лет,

и я нисколько от этого не страдал.

Марк Твен

°

Он прекрасно осознавал, что это ненадолго.

      Сакумо прикрыл глаза, пытаясь успокоить собственный разум, но снова почувствовал желание залаять, зарычать, укусить — сделать хоть что-нибудь, чтобы всё более и более раздражающие его взрослые замолчали. Он глубоко вздохнул, подавляя свои инстинкты, настойчиво твердящие ему о том, что должен загрызть тех, кто смеет оскорблять его маленького щенка; подавляя свои взращенные во время многочисленных тренировок рефлексы, требующие устранить любую, даже самую крохотную, угрозу. — Ты в порядке? — неуверенно спросила Цунаде, одна из немногих, кто вообще всё ещё мог общаться с ним спокойно. — Выглядишь так, словно едва сдерживаешь себя от убийства. — Есть немного, — согласился Хатаке, даже не пытаясь спорить, лишь немного поморщившись. — Я могу понять оскорбления в мою сторону, — он посмотрел в окно Академии, в котором видел силуэт Какаши, качающего головой, и других детей, смеющихся. — Но что им сделал мой сын?       Женщина только покачала головой, безмолвно отвечая, что и сама не знает ответа на этот вопрос, и Белый клык не стал продолжать разговор, продолжив напряжённо наблюдать за мальчишками, виднеющимися в окне. Вот дети — все старше его щенка года на два-три — быстро вскочили из-за парт и начали скидывать с парт вещи. Вот Какаши тоже встал из-за стола, расслабленно потянулся всем телом и помахал остальным ученикам, аккуратно и неторопливо сложив свои вещи в сумку. Вот все дети побежали прочь от окна — скорее всего, в сторону выхода — оставив щенка одного.       Вот сам Какаши резко открыл окно, одним плавным — слишком спокойным для первого раза — движением перемахнулся через подоконник и, оттолкнувшись от его внешней части, выпрыгнул на улицу, приземлившись на песок, которым был посыпан весь задний двор Школы, использующийся для физических тренировок. — Щенок! — вскрикнул Сакумо, быстро подбежал к своему сыну и судорожно направил в него немного своей чакры, проверяя его состояние. — Ты в порядке? — всё же спросил он, позволяя медицинскому джутсу тихо жужжать на грани слышимости. — Ну да, — отмахнулся мальчик, но чуть поёжился, показывая что заметил технику, которую использовал его отец. — Это всего лишь второй этаж, — он закрыл глаза, улыбнувшись под маской, почти полностью скрывающей лицо, и протянул руки, словно требуя объятий. — Привет, пап. — Привет, малыш, — успокоенно выдохнул мужчина, подняв своего щенка на руки и изо всех сил прижав его к себе. Высунувшийся из окна, из которого только что выпрыгнул Какаши учитель раздражённо покачал головой и вернулся обратно в класс, с громким хлопком закрыв окно. Неужели он просто проигнорирует это? Неужели отвращение и ненависть учителя к старшему Хатаке настолько сильна, что он даже не спустится, чтобы проверить своего ученика, который на его глазах выпрыгнул из окна? О, Ками-сама, его сын выпрыгнул из окна! — «Всего лишь второй этаж», — негромко повторила Цунаде, подбежавшая к ним, быстро выходя из себя. — Чему ты его учишь, придурок?! — взъярилась она, сжав кулак. — Я просто хотел побыстрее увидеть папу, — протянул мальчик раздражённо, закатив глаза. — И не хотел бродить по этим нескончаемым коридорам, — он спрятал лицо в шее своего отца и глубоко вздохнул его запах, совершенно не жалуясь, когда его ещё крепче сжали в объятиях. — Что в этом такого плохого?       Белый клык последовал примеру своего щенка и глубоко вдохнул его запах, попытавшись успокоить себя, но только сильнее задумался, только сильнее загнал себя в тёмный омут собственной неуверенности, только сильнее захотел сбежать в безопасность своего дома. Вот только от того, что будет дальше негде было спрятаться. Вот только от того, что неизбежно случится, не было никакой защиты. Он всё ещё в глазах Какаши был «папой», но даже самый глупый человек понял бы, что это ненадолго. Совсем скоро он стал бы «отцом», потом просто «Сакумо», а затем и вовсе «тем человеком». Мужчине нужно было лишь немного подождать, и он смог бы увидеть, как деревня убедит самого дорогого для него человека, что он является всего лишь мусором, который не умеет подчиняться правилам. Мужчине нужно было лишь немного подождать, и он смог бы увидеть, как его сын поморщится от одного его присутствия; разозлится на старшего Хатаке, что тот посмел прийти в Академию, чтобы забрать его домой; накричит на своего отца за то, что он — незаслуженно обвиняемый — носит такую же фамилию, что и предатель, за то, что он относится к тому же Клану.       Дети вываливались из дверей Школы и, абсолютно не обращая внимания на накалившуюся из-за криков Принцессы Сенджу и молчания Белого клыка атмосферу, подбежали к своим родителям, старшим братьям и сёстрам и другим ответственным за них людям, наперебой, перекрикивая друг друга, начали рассказывать о том, что именно произошло за то короткое время, что они не виделись. Сакумо слушал, прикрыв глаза и утопая в запахе своего щенка, прижавшегося к нему, как мальчики и девочки одинаково восторженно рассказывали о том, что именно их ждёт в Академии. Он слушал, как дети радостно рассказывали о своих одноклассниках: о мальчике Учиха, который безбожно опоздал, о двух девочках которые не побоялись спорить с сенсеем, о красивом «Многоуважаемом сыне Многоуважаемого Хокаге», о крохотном вежливом мальчике с серыми волосами… Мужчина приоткрыл глаза, наблюдая, за тем, как взрослые, которые совсем недавно морщили от отвращения и отшатывались от страха, довольно кивали, послушно шагали за своими чадами знакомиться с новыми друзьями их детей и их «взрослыми». — Тебе следует держаться от того мальчика подальше, — обеспокоенно покачала головой одна из гражданских родительниц. — Но почему? Он кажется милым… Хатаке только закатил глаза, когда бедных восьмилеток силком заставили держаться подальше от них и буквально уволокли трёх мальчиков с территории Школы. — А ты, щенок? — подал он голос, заставив себя чуть отодвинуть от себя своего ребёнка, чтобы посмотреть на него. — Нашёл себе друзей? — Я познакомился и поговорил со всеми, — неуверенно пробормотал мальчик, отведя взгляд. — Я не совсем уверен, что мы друзья после одного дня, — он замолчал на секунду, но начал показывать то в одну сторону, то в другую, указывая на тех, с кем познакомился и кого, похоже, хотел видеть другом.       Сакумо, наконец окончательно расслабившись, рассмеялся, обнажив острые звериные клыки, удостоверившись, что его ребёнок, возможно, будет после того, что он сделает, не один, и подкинул его на руках, перехватывая поудобнее и снова прижимая к себе изо всех сил. — Это звучит неплохо, малыш, — протянул довольно Белый клык, направившись к дому. — Тогда как насчёт в честь этого завести себе ещё одного друга? — спросил он. — Хочешь я научу тебя технике призыва? — У меня будет своя стая? — радостно воскликнул Какаши, даже не пытаясь вырваться из крепкой хватки своего отца. — Сколько их будет? Какими они будут? А… — Тише-тише, — рассмеялся мужчина громко, подкинув ребёнка на руках, чтобы тот замолчал хоть на секунду. — Я не смогу ответить на твои вопросы, — протянул он, взъерошив волосы своего щенка. — Если ты будешь кидаться ими с такой скоростью.       Мальчик лишь театрально надул губы, обижаясь. Но все его действия были такими наигранными — такими ненастоящими — что старший Хатаке невольно поморщился. Похоже у него было не так уж и много времени до того момента, когда его сын: его малыш, самый дорогой его человек, окончательно разочаруется в нём. Он ставил на пару недель — ну, максимум месяц — до того страшного, пугающего своей неотвратимостью момента. Похоже совсем скоро ему нужно будет хорошенько заточить клинок, если не ради того, чтобы жители деревни перестали оскорблять Какаши; то хотя бы ради того, чтобы не видеть ненависть в тёмных глазах, не видеть отвращение, спрятанное за плотной тканью маски. Что ж, Белый клык был хорошим шиноби — или, по крайней мере, стремился к этому. Он запросто сможет отбросить свои чувства и побыть хорошим отцом, пока ему это позволено… А потом, когда его щенок захочет, он так же легко сможет уйти. Умереть по негласному приказу своего ребёнка было не такой уж и плохой смертью. — Для начала ты призовёшь одного, — начал отвечать на вопросы сына Сакумо. — Это будет, скорее всего, крохотный щеня, потому что ты только-только подпишешь контракт. — О, а это всегда так или только с собаками? — быстро придумал новый вопрос Какаши. — И, эй, разве я не могу призвать сразу несколько щенят? — Такая особенность есть у контрактов с псовыми и куньими, — Хатаке закатил глаза, осторожно подкинув мальчика на руках. — И, эй, — он специально повторил восклицание ребёнка, заставив того рассмеяться. — Я не хочу, чтобы ты потратил всю чакру ради простого призыва.       Многочисленные недружелюбные взгляды исподлобья и грубые — острые, как бритва, но одновременно с тем тупые, как старый заржавевший уже клинок — слова, сказанные нарочно громким шёпотом, сопровождали их до самого поместья, но в этот раз мужчина даже не мог на них сосредоточиться, потому что его мальчик, напрочь игнорировал их, задавая вопросы снова и снова. И даже дома он не позволил своему отцу хотя бы на минуту задуматься о чём-то, кроме него. Он снова и снова складывала необходимые печати, призывая щенков один за другим, становясь только радостнее и довольнее, несмотря на явную усталость, когда они громко и высоко тявкали, облизывал его руки и называли «Боссом». Коричневый мопс с с тёмными ушами и мордочкой, ужасно усталым взглядом и манерой разговаривать как многодетный отец назвался Пак-куном. Огромный, не особо-то и похожий на щенка, пёс с почти чёрным мехом, который — после того, как облаял Какаши и, повалив его на землю, облизав — позволил мопсу сесть на свою голову, был назван Буллом, так как сам не мог говорить. Терьер с колючей светлой шерстью, белыми пятнами на животе, лапах и мордочке и с удивительно злыми глазами представился Уруши. Пёс со светло-серым мехом, такими же белыми пятнами, как и у предыдущего, тёмным хохолком, чёрной обводкой пасти и такого же цвета полосами над глазами назвался Шибой. Песочного цвета кроха с чуть более тёмными, чем остальная шерсть, ушами и «носочками» на лапах, подозрительными круглыми глазами, радостно облаяв мальчика, представился Биске и попросил покрасить его шерсть, когда у «Босса» будет время и возможность. Рыжевато-коричневый щенок с белой полоской на мордочке от макушки до шеи, умудрившийся достать откуда-то солнцезащитные очки, назвался Акино. Борзая с каштановый мехом, белой мордочкой, животом и лапами, обмотанный бинтами, но уверивший обеспокоенных Хатаке, что не ранен, представился Уухеем. Светло-коричневый пёс с тёмными ушами, белой мордочкой и ярко выраженными усами, похожими скорее на кошачьи, спокойно улёгся на землю скрестив лапы и закрыв глаза — после того, конечно же, как набегал вокруг «Босса» кругов десять — и назвался Гуруко.       Только когда Какаши, выдохшийся, уставший после таких непривычных для него потерь чакры, уснул, у Сакумо появилась возможность подумать и наконец ответить на заданный самому себе вопрос. Решение оказалось странно противоречивым — удивительно простым, но на удивление трудным. Оно повторилось его мысли по пути из Академии, но на этот раз было окончательным. — Как только я замечу, — пробормотал мужчина в темноте детской, гладя по волосам спящего сына. — Что щенок не хочет меня видеть, что я противен ему, или что он ненавидит меня, — он мягко улыбнулся, глубоко вдохнув знакомый запах своего ребёнка. — Я просто умру, чтобы не мешать ему.