Молоды и бессмертны

Овладеть обратной проклятой техникой — это, несомненно, большой шаг для мага, ведь сложность ее освоения намного выше, чем может показаться, исходя из теории. Но совсем скоро Сатору обнаружил существенный недостаток: он больше не может болеть. Не то чтобы он и ранее особо подвергался вирусам и прочим недугам, но теперь его неуязвимость абсолютна. Конечно, поначалу, обрадовавшись открывшимся возможностям, он начал использовать Бесконечность бездумно, беспорядочно, отчего мозг часто подвергался перегрузке, с которой совладать в должной мере он еще мог, и поэтому ему позволялось взять целый день отдыха, который он чаще всего проводил в объятиях Сугуру, если тот не был на миссии. Но теперь же он не может отказаться от своих обязанностей, оправдываясь плохим самочувствием, потому что оно у него просто не может быть таковым, и всем это известно. Это стало проблемой. Совестью Сатору не обделен, хоть в сравнении с любым другим человеком ее количество кажется совершенно мизерным, но он засовывает и эти жалкие ростки поглубже, решая сбежать из техникума на два выходных дня, никого не ставя в известность. Да и кому какое дело? Что бы не случилось, здесь есть и другие маги, которые вполне справятся в случае чего, в конце концов. Мир, существовавший еще до рождения Годжо и который будет существовать и после его кончины, определенно не скатится в бездну, если он просто возьмет передышку. С этими мыслями он наспех собирает вещи и полный решимости в своих действиях покидает техникум в ночь. Одиночество и без того сводит с ума, поэтому он направляется туда, где его можно заглушить. Благо Роппонги трещит по швам от количества заведений, которые могут предоставить не только согревающие тело и душу напитки, но и одноразовых компаньонов для совместного ночного времяпрепровождения. Напиваться Сатору не планировал, но усталость, которую он тащит на своих плечах не первый месяц, и которая становится лишь тяжелее, заставляет его довольно скоро захмелеть. Но это уже было не столь важно, ведь он нашел компанию молодых девушек, которые приютили его за своим столиком, заинтересовавшись беловолосым одиноким парнем, с мрачным видом размешивающим коктейль за барной стойкой. От необременительного общения с обычными людьми становилось легче и спокойнее на душе, а идущие один за одним бокалы с высокоградусными напитками позволили успешно абстрагироваться от всех личных и профессиональных проблем. Беседы шли легко, шутки лились, как из бесконечного источника, отчего сердце одной из девушек он быстро завоевал, даже к тому не стремясь. Алкоголь сделал свое дело, и вот он уже заперт с ней в кабинке уборной. Голова этой черноволосой девушки, чье имя он даже не запомнил, расположена ровно между его бедер. Трезвостью она не отличалась, оттого отсасывала с таким удовольствием, словно ничего вкуснее в своей жизни она не пробовала, издавая частые стоны и пошло причмокивая. Чего тут греха таить: это было приятно. То, с каким рвением она ублажала его, заставляло ноги подкашиваться, а ее искусная работа губами и языком вызывала приятные вибрации в мышцах от предвкушения скорого наслаждения. Удовлетворив свои потребности, она первой покинула кабинку, оставив Сатору приводить себя в порядок. И вот, оперевшись на бортики раковины и смотря на отражение в зеркале, он не может узнать самого себя. Что, черт возьми, с ним стало? Он же совершенно не такой. Ему не нужны все эти куклы, похожие друг на друга как две капли воды. Не нужно их внимание и примитивные комплементы, которые, по обыкновению, слетают с их размалеванных губ. Не нужен секс с одноразовыми партнерами. Не нужен секс как самоцель. Все это глобально ничтожно в сравнении с тем, насколько ему нужен он. Тот, кто еще недавно был настолько близко, насколько это вообще может быть возможно, но теперь же стал недосягаем. И ведь он всегда где-то рядом, на периферии, но ближе не подпускает и не ступает сам. В какой момент они все просрали? Как стали чужими друг для друга? Что стало с их «вместе навсегда»? Хотелось разрыдаться и биться головой о стену, но все, что Сатору мог, истерично захлебываться хохотом, пока глаза, ставшие филиалом Мертвого моря, разливали по лицу разъедающую кожу до красноты и зуда воду. Не утруждая себя тем, чтобы попрощаться со своей новообретенной компанией, Сатору сбегает, отправляясь в первый попавшийся отель. Сил совершенно нет, а реальность искажается под действием алкоголя, но он все равно сразу же идет в душ, чтобы смыть с себя чужие прикосновения, чужой запах, который словно въелся в каждый сантиметр тела, провоцируя злость и ненависть к себе, заставляющие Сатору в конечном счете опуститься на все еще холодный кафель, сжаться в комок и рвать на себе волосы. — Боже, какой ты вкусный. — Говорить с набитым ртом — некрасиво. Сугуру на это заглатывает член до самого его основания, умудряясь смотреть снизу вверх на Сатору с ехидством и некоторой долей высокомерия. Сатору это всегда кружит голову: то, как Гето филигранно поддерживает доминирующую роль, когда по факту доминируют над ним. Всегда эта ухмылка и уверенный взгляд, даже если в покои его крепкой задницы вторгается чужой член. С тех пор, как они открыли для себя эту сторону отношений, они не могут друг другом насытиться вдоволь. Дело ли во в бушующих гормонах, свойственных подросткам их возраста, или то особенность их связи, суть остается одна — доставлять друг другу физическое удовольствие тем или иным способом стало ежедневной необходимостью. Лишь Масамичи недоволен таким положением вещей, благо хоть не зная сути проблемы, ведь оба его сильнейших ученика стали в один момент абсолютно неуправляемыми. Пары они прогуливают чаще, чем когда-либо; постоянно сбегают в выходные из общежития, подолгу не отвечая на звонки; выполняют поручения черт-те как, оставляя следы уничтожения проклятий у всех на виду. Но ведь они молоды и напичканы гормоном влюбленности по самую макушку, а все остальное меркнет и печально отправляется на задний план, становясь лишь неинтересным фоном картины их жизни. — Я вот-вот кончу, — почти шепотом говорит Сатору, но Сугуру игнорирует предупреждение, не отстраняясь вплоть до того момента, пока член в его рту не обмяк. — Мне правда как-то не по себе, когда ты это делаешь, — Годжо в несвойственной ему манере смущенно отворачивает голову в сторону, словно вовсе не сидит полностью обнаженным перед чужим лицом. — Я же сказал, что ты вкусный. Весь вкусный, понимаешь? — Сугуру облизывает губы, собирая остатки последствий своей шалости, оставляет нежный поцелуй на бедре и поднимается с колен. — Совершенно не понимаю. Хотя... Дай теперь я тебя попробую! Так больше продолжаться не может. Сугуру просыпается с этой мыслью, бьющей в голове набатом. Он снова спал не больше двух часов. Какой это по счету месяц без здорового сна? Он уже и не помнит. Все дни смешались в единую кашеобразную субстанцию, из которой тяжело вычленить хоть какие-то определенные события и даты. В зеркале над умывальником он видит не что иное, как смерть в ее физическом воплощении. Глаза впали, о скулы можно наверняка порезаться, а волосы, прежде черные как смоль, стремительно приобретают серебристый оттенок. Он опускает взгляд, не желая больше смотреть на чужака в отражении, и, недолго думая, снимает зеркало и относит его в шкаф. Держаться на ногах он больше не может: пол под ним словно накреняется, и больших усилий стоит даже просто стоять на месте. Поэтому, опираясь на стену, он возвращается в кровать. Сердце бьется со скоростью гоночного болида и до боли ударяет по ребрам, пока глаза закрываются сами собой. Однако сон все равно не приходит. Ближе к обеду в комнату без стука врывается Сёко. Зная наверняка, что Сугуру не спит, она садится на край кровати и прикладывает к его лицу ладонь. — Обычно людей пугает горячий лоб, ведь это свидетельствует о повышенной температуре. Но, Сугуру, ты просто ледяной. Он нехотя поднимает веки и встречается с взволнованным взглядом одноклассницы, с мольбой взирающей на него. — Я не понимаю, что с вами обоими происходит, — она обреченно вздыхает. — Что ты, что Сатору — вы оба больше на себя не похожи. Только один забирает себе все миссии и с пугающим азартом вырезает все и вся. А ты... Это пугает, Сугуру. Правда пугает. Но Сугуру словно не слышит, лишь периодически моргая и будто даже не дыша. Одно единственное услышанное имя унесло его куда-то далеко, оторвав от реальности. Но в реальности ли он был и до этого? Иначе как бы он мог забыть это имя, словно впервые его услышал? — Я хочу помочь. Пожалуйста, дай мне помочь тебе, Сугуру. — Все нормально, — отвечает Гето хриплым от долгого молчания голосом. — Просто приболел, это пройдет. — Это не болезнь. А если уж и болезнь, то по какой-то причине не из тех, что я способна вылечить. Суг... — Пожалуйста, хватит, — перебивает он. — Я просто хочу поспать. Без особого энтузиазма Сёко встает с кровати и направляется в сторону выхода, с грустью осознавая, что достучаться она не в силах. — Если решишься позволить помочь тебе — ты знаешь, где меня найти. Так невовремя вошедшая в класс Сёко застала одноклассников, с особым рвением изучающих рот друг друга. — Какие же вы мерзкие. Сугуру, как и подобает воспитанному человеку, сразу отпрянул от Сатору, создавая приемлемую дистанцию. — Завидуй молча, — с ухмылкой ответил Сатору, зашагав к своему месту за партой. — А чему тут завидовать-то? Как кролики ныкаетесь по углам, не в силах совладать со своим вторым мозгом, засевшим в штанах. Сугуру молчал, словно не при делах. Он всегда был против проявления чувств в общественных местах, хотя теперь его выстроенная годами и воспитанием стена здравомыслия стала рушиться, не в силах выдержать неземное притяжение. — Вот именно этому и завидовать, — ответил Сатору с умным видом, подняв указательный палец кверху. — Боже упаси, — перекрестилась Сёко. Сатору лишь рассмеялся: — И давно ты в католики заделалась? — В отличие от некоторых, я не трачу время на обжимания, и сейчас, например, изучаю религии. И, чтоб ты знал, в католичестве одним из смертных грехов является похоть. Возьми на заметку, если не хочешь после смерти жариться в адском котле. Может, ад — это и есть то место, где Сугуру сейчас находится? С другой стороны, это может быть так же и чистилище. Впрочем, какая разница. Ни в существование первого, ни второго он все равно не верит. Оказывается, завязывать петли не так-то просто. Сугуру это понял, корпя битый час над туго сплетенной веревкой. Каждый раз, думая, что у него получилось, узел магическим образом развязывался. Считать это знаком свыше он не стал, поэтому терпеливо начинал сначала, повторяя про себя, что эта миссия намного важнее всех прочих, и он обязан справиться с ней во что бы то ни стало. Он уже давно собирался с мыслями, чтобы решиться на этот шаг. Поиски выхода из тупика, в который он забрел не по своей воле, отняли все силы и последние крохи желания существовать вообще. В какой-то степени он даже рад, что все для него закончится вот так. Находиться здесь, в этом мире, в этом теле, больше не представляется возможным. Все то, во что он долгие годы свято верил, оказалось ложным, пустым. Как и другие, он гордо встал на эту тропу, даже не понимая, что это всего лишь завуалированная под великую цель дорога к смерти. И ведь здесь нет выбора, нет ответвлений и перекрестков. Все, что от него, обладателя нечеловеческих сил, требуется, — медленно идти по этой тропе бок о бок со своими товарищами, чтобы в конечном счете дойти до обрыва и с непоколебимой верой в сакральность своих действий провалиться в эту бездну, добровольно уйдя в забвение. Его никчемная жизнь лишь жертва, плата за то, чтобы простые люди могли прожить долгую и счастливую жизнь, которой у него самого никогда не будет. Несправедливо. Как же это несправедливо. А Сатору? Он тоже этого не заслужил. Сколько тяжелой ноши легло на его плечи еще до того, как он произнес свое первое в жизни слово и сделал первый шаг. Не заслужил и того, как с ним обошелся Сугуру. Но так было нужно. Он же сильный, сильнее Гето, и он точно сможет пережить это. Перешагнуть его труп и идти дальше. Годжо ведь и впрямь Сильнейший, верно? Единственный в своем роде, и теперь Гето ясно осознает, что у него никогда не было и шанса стать ему ровней. Нет никого, кто был бы сильнее него. Значит, у него своя дорога, ему не придется умирать. Понимание этого дарит то самое спокойствие, с каким Сугуру уже точно не жалко уйти. Не тратя много времени на размышления, он направляется к единственному высокому и крепкому дереву, что знает. Обычно там не встретить ни одной живой души, и теперь это играет ему на руку. Лишь у подножия холма, наблюдая уже практически полностью голые ветви, из глубоко похороненных воспоминаний о прошлой жизни начинают всплывать картинки, словно фотокарточки в альбоме. Они уже не вызывают бурю чувств. Не вызывают и улыбку. На все это просто нет сил, и Сугуру успешно возвращает их туда, где они и лежали до этого момента, и решительно направляется дальше. Забраться на дерево ослабшему духом и телом становится непростой задачей, но цель слишком важна и желанна. Веревка легко закрепляется на избранной в ходе тщательного исследования ветке, и дело остается за малым. Однако все пошло не так, как он планировал, и когда желаемая цель была настолько близка, настолько осязаема, что он успел коснуться ее подушечками пальцев, выглядящая ранее крепкой ветка разламывается и с глухим ударом валится на землю вместе с весящим в петле телом. Гето уверен, что слышал насмешливый голос старухи с косой и ее злобный смех, прежде чем потерять сознание. Очередное выжавшее из парней все соки задание заставило их распластаться на асфальте у входа в заброшенное здание в какой-то богом забытой глуши. Машина, которая должна была за ними приехать, застряла в пробке, возникшей по вине разбившегося кортежа какой-то важной шишки. Благо хоть живы все. Наверное. — Когда ты меня познакомишь со своими родителями? — Сатору, нас буквально пять минут назад чуть не размазали бесславно по стенке. Давай подобного рода обсуждения оставим на потом. — И что? — Сатору подскочил и сел в позу лотоса, склонившись над лицом Сугуру. — Ты же ничем не занят! — Да откуда в тебе столько сил... — Сугуру нехотя открыл глаза и повернул голову в сторону Годжо. — Помнится мне, я уже отвечал на этот вопрос. — Это было месяц назад. А я тебя спрашиваю сейчас. — Ничего за этот месяц не изменилось. Я не хочу вообще никак посвящать их во всю эту магическую муть. Они даже толком не знают, чем я занимаюсь и что из себя представляю, довольствуясь лишь тем фактом, что тружусь во благо людей и для сохранения мира во всем мире. — То есть я для тебя просто магическая муть? — надув губы, Сатору обижено отвернулся. — Хорошо, умник. А чего ты меня со своими родителями тогда не знакомишь? — с хитрой ухмылкой произнес Сугуру, мысленно изменив счет на «один — один». — Ты, верно, шутишь? — Сатору возмущенно уставился на Сугуру. — Да они тебя порвут как тузик грелку с одного только взгляда! Они уже сейчас-то начинают потихоньку обрабатывать меня насчет внука, обязательно голубоглазого, словно это хоть как-то от меня зависит, так что невесту с членом между ног они, мягко говоря, не одобрят. — Думаю, даже они понимают, что мы живем в двадцать первом веке, где существует суррогатное материнство. — Какой двадцать первый век? — Сатору продолжал надуваться от возмущения, даже не подозревая, что Сугуру просто-напросто перевел стрелку. — Я почти уверен, что в их комнате до сих пор висит календарь с эпохи Хэйан! Ты вообще в курсе, что они на роды даже врачей не подпускают, мол, настоящий наследник должен родиться только в присутствии отца чада и прыгнуть радостно из чрева прямо ему в руки, и никак иначе... — Боже, остановись, — прервал его Сугуру, скорчившись от негодования. — Чем больше узнаю о твоем клане, тем больше ужасаюсь. Больше ничего знать не хочу, а то в кошмарах потом сниться будет. — Вот и я о том, — Сатору согласно закивал головой. — Поэтому никого и ни за что не подпущу к тебе, — он медленно склонился еще ниже, чтобы оставить на щеке нежный поцелуй, — и убью каждого, кто только подумает о том, чтобы причинить тебе вред. — Спасибо, мой верный самурай, — усмехнулся Сугуру, — но я пока и сам в состоянии себя защитить... Их прервал сигнал подъехавшей за ними машины, которую они даже не заметили, увлекшись разговором. — Пошли, самурай, рикша подана. Все совершенно точно шло не по плану. Учебы нет уже больше двух месяцев, время словно остановилось, а задания не убавляются. Ситуацию осложняет и тот факт, что один из сильнейших выбыл из игры, и никто не торопится пролить свет на причину отстранения Сугуру от заданий. Сатору лишь делает вид, что не переживает, обманывая в первую очередь себя, но на деле, где-то глубоко внутри, он медленно умирает от того, насколько его пожирает тревога. Она скользкими щупальцами сковывает грудную клетку и постепенно двигается к горлу, намереваясь в один момент обвить горло и задушить. Необходимость посещать учебу отпала, и никому не известно, когда все вернется на привычные рельсы, поэтому Сатору решает переехать из общежития в отель неподалеку в попытке сбежать от своей самой большой проблемы. И жизнь с того момента идет по наклонной окончательно. Утром и днем он толпами изгоняет проклятия, даже не замечая, что делает это с некоторых пор с маниакальной улыбкой на лице, а вечером и ночью тонет в алкоголе и легкодоступных девушках и юношах. Молодой организм пока что держится, пусть психика явно страдает. Но график, расчетливо составленный, не включает в себя душевные терзания: на них попросту нет времени. Однако в один день в логово Сатору наведывается Сёко, и ее визит меняет абсолютно все. — Ну привет, беглец, — она проходит мимо Сатору вглубь номера и садится к нему лицом в кожаное кресло. Сатору, не подозревавший о том, что кто-либо знает что-то о его местоположении, так и продолжает стоять у входа. — Хоть лицо покажи. Не со спиной же мне разговаривать. Сохраняя молчание, Сатору захлопывает дверь и повторяет путь одноклассницы, сажая себя в кресло напротив. — Не скажу, что рад встрече. Мне думалось, что мне удалось сбежать из-под наблюдения руководства. — Спасибо за теплый прием, — отвечает со злой иронией Сёко, не ожидавшая такой реакции на свое появление. — Я лишь пришла оповестить тебя о том, что Сугуру сбежал. Лицо Сатору впервые за долгие недели теряет свою невозмутимость, и он впивается в ручки кресла, готовый прямо в эту секунду стартовать на поиски. — Куда? Где он? — Пока неизвестно, но его ищут. Но ты должен знать, что ищут его вовсе не за тем, чтобы вернуть... — Сёко запинается, потому что даже ей тяжело произносить правду, пока Сатору терпеливо ожидает продолжения, кусая в кровь губы от прорвавшейся на волю тревоги. — Если кратко, то он снова вернулся в строй, но буквально на пару заданий. На последнем... Он уничтожил население деревни, куда его отправили избавиться от проклятий. Абсолютно каждого, кто жил там. Под руку попали и его родители, то есть... Короче, их он убил тоже. Повисло молчание, и лишь тиканье старых часов на стене напоминало о том, что время продолжает идти, что оно не остановилось. Годжо застыл, не дыша и не моргая. Информация, поступившая от одноклассницы, никак не хотела подвергаться обработке и осмыслению. — Мне захотелось рассказать это прежде, чем тебя вызовут к старейшинам. И еще... Его ищут, чтобы убить. Твоими руками. — Хорошо, я понял. Спасибо, что сообщила, — холодно отвечает Годжо, словно ему просто сообщили прогноз погоды на ближайшую неделю. Он встает и на негнущихся ногах отправляется к двери, чтобы распахнуть ее, намекая гостье на то, что ей пора на выход. Сёко понимает все без слов, но перед тем, как раствориться в темноте коридора, она вбивает последний гвоздь в гроб надежды Сатору на лучшее: — За две недели до этого он пытался покончить с собой... Нашла его под деревом, куда вы ходили, когда сбегали с пар. Я поклялась ему, что не расскажу тебе об этом инциденте, на что он мне поклялся в ответ, что ничего подобного больше вытворять не будет. Теперь не вижу смысла сдерживать обещание. Но мне хватает глупости надеяться, что он свое все равно сдержит. Ничего не ответив, Сатору закрывает дверь, оставаясь в одиночестве. Слишком много информации вылилось за столь небольшой промежуток времени. Он успел лишь поймать себя на мысли, что даже убийство людей померкло на фоне того, что Сугуру пытался с собой сделать, пока Годжо самозабвенно тонул в плотских удовольствиях. Пожалуй, все это случилось только по его вине. Да, Сугуру его оттолкнул перед тем, как принять образ жизни затворника. Оттолкнул грубо, однозначно дав понять, что влюбленность закономерно прошла, что Сатору больше ему не нужен. В том числе как друг. Но смеет ли после этого и сам Сатору говорить о том, что любил и любит по сей день, если молча смирился и оставил его, подсознательно понимая, что с его Сугуру что-то не так. Он ведь видел, что он сам на себя не похож, что что-то происходит с ним, что он ведет себя совершенно не как тот Сугуру, которого он знал долгие годы. Но знал ли его Годжо вообще? Его Сугуру никогда не причинил бы вред людям, не говоря уже о массовом убийстве. Или, быть может, все на самом деле было не так? Этому должно же быть разумное объяснение. Руководство техникума явно не интересовалось обстоятельствами произошедшего. Наверняка они просто повесили произошедшее на Гето, даже не разобравшись в деле. Сатору и не заметил, как наступил вечер, погруженный в свои думы. Но ему удалось убедить себя в том, что принесенная Сёко информация однозначно содержит пробелы, если и вовсе не является ложной. Нужно лишь первым найти Сугуру и узнать у него, что же произошло на самом деле. Однако любые попытки обнаружить местоположение Гето оказались тщетными. Сатору обошел весь город, вынюхивая каждую площадь, улицу, подворотню, в надежде обнаружить хотя бы слабые следы знакомой проклятой энергии. Он даже отправился в ту злосчастную деревню, и увиденное его потрясло. Пускай тела живших здесь прежде людей были давно кремированы и их прах передан родственникам, если таковые имелись, но разрушенные дома и высохшие лужи крови до сих пор оставались нетронутыми. Все, что удалось найти Годжо, — лишь оторванная от формы пуговица, сохранившая в себе слабые следы ее владельца. И тогда Сатору отправился к пресловутому дубу, где они с Сугуру когда-то беззаботно проводили время. Сёко не обманула, и под деревом действительно так и осталась лежать размокшая и гниющая из-за частых дождей ветка, к которой намертво была приделана веревка. Сердце закололо от боли, но он сел у корней, уставившись на эту ветвь в ожидании появления Сугуру. Что-то подсказывало ему, что он наверняка должен здесь показаться рано или поздно. Лишь спустя месяц ежедневного патрулирования холма появился он. Сатору сначала принял происходящее за видение или сон. Силуэт в белом медленно поднимался к нему, и с каждым его шагом очертания становились более четкими. Это точно был он, но привычная темная форма сменилась на белые брюки и толстовку, а прежде заделанные в пучок волосы теперь струились по плечам и спине. Даже когда он оказался на расстоянии в метр, Сатору не смог произнести ни слова, хоть и готовился к этой встрече далеко не один день. — Мне сообщили, что ты тут сидишь как Хатико уже не первую неделю. Но, прости уж, времени не было прийти раньше, — Сугуру подходит еще ближе и садится на корточки напротив Сатору. — Здесь никого не было, я бы почувствовал, — произносит Сатору, не отрываясь от глаз, которыми когда-то любовался долгие часы, но в которых теперь не было и следа прежнего тепла и немого обожания, с которыми на него всегда смотрели в ответ. — Ты не всесильный, Годжо. И даже у тебя есть слепые зоны. Лицо Сатору немного скривилось: то, как человек напротив впервые со дня знакомства обращается к нему по ненавистной фамилии и как улыбается при этом, вызывает лишь тошноту. Ложь. Это не может быть правдой. — Плевать. Объясниться не хочешь? — Если тебя интересует, причастен ли я к тому, в чем меня обвиняют, то да. Ты получил верную информацию. Произнеся это, Сугуру внимательно отслеживает реакцию Сатору на его признание, словно довольствуясь болью, которую он совершенно ясно видит в глазах, которые никогда не были способны врать. Последний огонек надежды, которым все это время тешил себя Сатору, гаснет. Но остается что-то еще. Вера в то, что это не бездумное преступление. — Зачем? Не ты ли мне говорил, что людей надо защищать? — Все мы порой ошибаемся. В техникуме нас не учили критически мыслить, поэтому я слепо поверил в то, что моя единственная цель на всю оставшуюся жизнь — изгонять проклятия. Но давай мыслить глобальнее. Если уничтожить тех, кто провоцирует их появление, то мы станем свободными. Разве это плохо — снять с себя оковы и обрести свободу над своей жизнью? — заключает Сугуру с безумной улыбкой. — Пиздец. Да ты крышей поехал, — Сатору истерично смеется, растирая лицо руками. — Ты безумец, если решил, что уничтожить человечество — отличная затея. Если тебе так не хочется выполнять свою работу, то, я не знаю, уволься, что ли! — Да ладно, Годжо, из нас двоих лишь ты заядлый эгоист. А я думаю и о других магах. Они не должны умирать. Люди — вот кто должен умереть. Разве они заслуживают спасение от того зла, появление которого провоцируют сами? — Люди не имеют контроля над этим. Здесь нет их вины. Во всем этом выстроенном веками механизме вообще нет виновных, и ты сам это понимаешь. — Незнание не освобождает от ответственности. В этом диалоге нет никакого смысла. Услышанного более чем достаточно, чтобы осознать, что Сугуру зашел уже слишком далеко в своем безумстве. Но есть последняя вещь, которую Сатору хочет знать перед тем, как навсегда отпустить его. — Знаешь, мне стало интересно: что бы ты сделал, будь я простым человеком? — К чему ты клонишь? — Ты бы убил меня, как и остальных? На мгновение маска Гето дает трещину, но он сразу натягивает ее обратно, и это секундное замешательство на его удачу остается незамеченным. — Ты же знаешь ответ на этот вопрос, — все с той же безумной улыбкой отвечает Сугуру. — Хотелось бы думать, что знаю, но что-то мне подсказывает, что я заблуждаюсь. Я лишь знаю, что ответил бы прошлый Сугуру, — прежде, чем продолжить, он, нахмурившись, вперил серьезный взгляд в Гето. — Но ты — не он. Ты лишь жалкая копия, сохранившая себе его внешность и голос и возомнившая себя богом, — отчеканивает со злобной улыбкой Сатору. — Убил, — Сугуру поднимается и бросает высокомерный взгляд с высоты своего роста. — Убил бы без сомнений. На пути к достижению наивысшей цели нет места для исключений, нужно быть последовательным. И в этот момент сердце остановилось. То самое сердце, которое Сатору когда-то подарил Сугуру безвозмездно. Это та самая безусловная любовь, которой не нужны ни причины, ни следствия. И он любил, зная, что в ответ его любить не обязаны. Даже если он ему не достанется, даже если его не будет рядом, даже если они пойдут разными дорогами. Но все же сейчас, как бы Сатору ни хотел этого, у него не получается искренне ощутить ненависть к тому, кого он любит, но кого совершенно не узнает. Сидящая прежде смирно темная часть души Гето вырвалась наружу, и Сатору несложно догадаться о возможных причинах этого. С того самого дня, о котором они так и не поговорили, многое изменилось не только для самого Сатору, но и наверняка для Сугуру, это вполне закономерно. Но еще глубоко внутри он уже давно опасался, что поглощение темной стороны человеческой сущности в ее чистом виде не пройдет для Сугуру бесследно. Поглощая зло в попытке избавить мир от него, рано или поздно ты сам станешь злом, против которого боролся. И у Сатору не хватает сил его винить. Это то, что было неизбежно, просто потому что такова техника Сугуру, и ни у кого из учителей и наставников не хватило ума предвидеть такое развитие событий и постараться сберечь жизнь и рассудок подростка, который, по всей видимости, нужен был лишь до тех пор, пока способен быть мощным оружием в борьбе со злом, но которого теперь за ненадобностью пустят в расход. Остается лишь жалеть о том, что время упущено, что он безвозвратно утратил все то светлое, что в нем было, и что даже всего этого оказывается недостаточно, чтобы перестать так глупо и безнадежно любить. — Что ж, мне все ясно. Можешь проваливать, но помни. В следующий раз, когда попадешься мне на глаза, я убью тебя, не моргнув ни одним из шести глаз. Ложь. Сплошная ложь. Одарив Сатору очередной неискренней, натянутой улыбкой, Сугуру махнул ему рукой на прощание и отправился прочь с холма без оглядки. Если забыть о причине их пребывания на Окинаве, то можно было бы даже порадоваться такому внеплановому отдыху. Но это было не так, отдыхом тут и не пахло, поэтому Сатору мрачно всматривался в горизонт, копошась пальцами во влажном песке, пока Рико беззаботно плескалась в воде, периодически останавливаясь и разглядывая океаническую живность. — Да расслабься хоть на минуту, — сидящий под боком Сугуру легонько ударил Сатору в плечо, вырывая его из глубоких раздумий. — Просто мне не по себе. А ты то чего такой спокойный? — Сатору повернулся в его сторону, и его очки съехали на переносицу, являя миру и Сугуру чистые, но уставшие с лопнувшими капиллярами голубые глаза. — Не знаю, — пожал плечами Гето. — Я не чувствую здесь опасности. Даже спокойствие Сугуру не умаляло тревоги Сатору, и, ничего не ответив, он вернулся к созерцанию вод, пока Гето с легкой улыбкой на губах подставлял лицо закатным лучам солнца. Пускай Аманай в поле зрения, и врагов или проклятий рядом нет, ощущалось перманентное зловонное дыхание смерти с тех самых пор, как парням поручили это задание. Вот только совершенно не было понятно, кого конкретно ей так не терпится забрать с собой. — Сугуру? — М? — Сугуру распахнул веки и перевел взгляд на обеспокоенное лицо Сатору. — Что такое? — Просто интересно стало. Как бы ты хотел умереть? — Ты меня уже пугаешь, — прежде расслабленное лицо в мгновение ока перестало быть таковым. Чтобы разрядить обстановку, Сатору улыбнулся во все тридцать два, словно пытаясь понизить градус серьезности вопроса. — Это никак не связано с происходящим. По правде говоря, я давно уже об этом задумываюсь, — продолжил с легкой улыбкой Сатору, будто тема разговора связана с чем-то обыденным, но никак не со смертью. — Вот знаешь, смотришь на того же Гакугандзи и понимаешь, что совершенно не хочется дожить до состояния такого же еле передвигающегося, скукоженного изюма. — Тебе бы не помешало уважительнее относиться к старшим, Сатору. — Опять ты зудеть начинаешь, — Сатору уже по привычной траектории закатил глаза. — Суть не в этом. Просто это лишний раз подводит меня к мысли, что я бы хотел умереть молодым. То есть не в смысле в ближайшие годы, но где-нибудь до сорока точно. Вообще, я бы хотел даже умереть от рук того, кто окажется сильнее меня. Вот это была бы действительно славная смерть, — с мечтательным лицом заключил Сатору. — Вот это заявление. Опустим те факты, что буквально ничего не предвещает появление более сильного мага, а столь сильных проклятий и вовсе нет. Но все же, что прикажешь делать в это время мне? Просто так оставишь здесь одного, без сожалений? — Смерть в бою — не твое. Я не хочу, чтобы ты умер так. Мне кажется, тебе подошла бы смерть в окружении правнуков, например. Чтобы рядом с тобой в последние минуты была большая и любящая тебя семья. — Звучит заманчиво, но я, пожалуй, откажусь... — с усмешкой произнес Сугуру. — Наверное, это прозвучит глупо и по-детски, но я не хочу... ну, жить без тебя. Это вовсе не подростковый максимализм, ты не подумай. Я и вправду не хочу тут быть, если тебя не будет. — Довольно слащаво звучит, если честно, — Сатору усмехнулся, а после загадочно уставился на разлившееся по воде солнце, которое уже почти скрылось за горизонтом. — По правде, я бы тоже не хотел оставаться на этой вечеринке, если вдруг не сберегу тебя и потеряю. — Тогда, быть может, нам стоит просто умереть вместе? — легко и с искренней улыбкой произнес Сугуру. — Я уж боялся, ты не предложишь... Так и быть, давай уйдем вместе. В один день. Договорились? — Сатору приблизился к лицу Сугуру, осторожно огладил подушечками пальцев скулу и практически невесомо коснулся губами чужих губ, словно скрепляя договор поцелуем. — Договорились. Вместе и в один день.