Коллекция историй

Ветер в основном прост. Дует либо слабо, либо сильно, либо совсем никак. Ши Цинсюань родился им. Ветром. Ничем, никем. Порывом, бурей, вихрем. Безудержный, везде и повсюду. Иногда ласковый, иногда покорный, иногда грубый. Сначала он ничего не знал. А потом — узнал. Смотрел за людьми, наблюдал. Помогал. Направлял. Такова воля-судьба ветра — вести людей по их пути. Он не даёт им свернуть, предупреждает об опасности. Не всех, потому что это невозможно — уследить за всем и всяким в одночасье, — но спасал кого мог. — Ты совсем не можешь усидеть на месте, — сказал ему как-то Ши Уду — его названный-почти-брат, пока сам он прыгал и то становился ветерком, то мужчиной, пытаясь поймать бабочку, чтобы отпустить её чуть в сторону-дальше-туда. — Цинсюань. — Я слышу-слышу! — шептал он листьями-травой в ответ, обратившись лёгким порывом, а после сказал ласковым женским голоском, став женщиной на мгновение-другое. — Такова моя природа. Это ты у нас — спокойный красавец-мужчина, Уду! Твои воды… — он обратился ветром снова и пронёсся над водной гладью, пока его почти-брат сидел на выступе скалы, — спокойные и прозрачные. И прохладные! Уду хмыкнул, дёрнул рукой и немного всколыхнул воду, но та успокоилась, не прошло и мгновения. — Интересно, каковы же другие воды? — Ты можешь посмотреть на них. Ветер смеётся скрежетом камней. — Могу! И посмотрю — обязательно! У любой воды есть дух. Строгий, холодный — в основном одинаково-безразличный ко всему. Другое дело — духи песен. Их жизнь мимолётна, мимолётнее всего, что Ши Цинсюань когда-либо видел, но тем прекраснее. Они веселятся, танцуют на нотах и словах, исполняемых людьми, и он играет с ними иногда, если видит-слышит. С ними всегда не соскучишься. Одни девы, другие — мужчины, третьи — безликие детишки, которые никто и ничто, прямо как он когда-то, потому что и песня такова. Деревни тоже имеют своих духов, и те разные настолько, что Ши Цинсюань, сколько лет за своими плечами он ни имел, не знает, как разобраться в них. Они всегда разные — прямо как песни, но никогда не похожи на своих жителей, зачастую строгие, иногда даже не люди, а звери или гиганты, каких мир не видел и не увидит. — Это край дождей, — однажды объясняет ему Юйши Хуан. — Люди его… либо любят здесь, либо нет, — она безразлично жмёт плечами, и Ши Цинсюань видит в ней нечто знакомое. Как в Уду. Дожди Ши Цинсюань… не знает, любит ли. Воду — да. Но дожди? Ему частенько приходится разгонять капли, чтобы они лили вбок, а не прямо-прямо, и иногда он дурачится, разгоняясь слишком сильно. Но никто не злится. Духи не умеют злиться. В основном. Но когда он говорит об этом Юйши Хуан, та резко окатывает его человеческий облик дождём — и он становится ветром, смеётся через листья и траву, а после убегает-улетает. Некоторые воды, которые он встречает, чистые-прозрачные. Всегда. В основном. Это стало для него законом. Но однажды он находит те, которые мутные-черные-мрачные. Он даже замирает над ними, подлетает с порывами ближе и смотрит-вглядывается, но видит только чернь. Проклято, что ли? Некоторые духи могут так. Или люди? Ши Цинсюань знает об этом слишком мало, чтобы что-то утверждать, поэтому крутится-верится да улетает. А через день возвращается. И ещё через день. И ещё. Ещё и ещё. И так до тех пор, пока по воде не проходит рябь. Она взмывает грозным потоком и падает, оставляя мимолётный след радуги. — Тебе что, делать здесь нечего?! И Ши Цинсюань, несмотря на грубость другого духа, радуется, смеётся всем-ничем, потому что здесь, в самом центре, ничего нет, кроме воды. Он не умеет и не может ею смеяться, ведь та не в его власти. Превратившись в человека — мужчину — он замирает над водной гладью и висит, удерживаемый всем и ничем. И улыбается. — Ты всё-таки есть! Вода вздымается, колышется, но никого не являет. Впрочем, Ши Цинсюань и так всё чувствует. Точнее, его — другого духа. — Разумеется, — раздражённо отвечает ему вода. — Что тебе, Ветер, здесь понадобилось? Это «Ветер» звучит очень грубо. Но он не унывает и не злится, а улыбается. — Хотелось увидеть хозяина этих вод! — задорно отвечает Ши Цинсюань. Проходит мгновение, другое, третье — и вода вдруг вздымается возле него снова, из-за чего он обращается порывом и отлетает-убегает. — Грубиян! Воды замолчали. А ветер исчез. Но вернулся на следующий день, чтобы услышать их мрачную тишину. Он прилетал сюда с пару-других дней, бродил по водной глади вдоль и поперёк, бередил её слегка-слегка, словно нежно касался. В конце концов, подлетая на какой-то там по счёту день к воде, он увидел человека у скалы. Здесь они были совсем острыми и высокими, гармонично вписывались в общую мрачность сего места. И будь он человеком, Ши Цинсюань не стал бы обращать на него внимания, но нет — нет! — то был дух. И для духов красота как-то… не имеет значения. Они такие, какие есть — никто, ничто. Это людской удел — восхищаться другими, их красотой. Но почему-то этот дух… пленяет, как поют в своих песнях люди. — Ты всё-таки появился! — воскликнул Ши Цинсюань женским голосом и подплыл к нему, будто ласковым порывом. Другой дух не двинулся. — Неужели наконец-то наскучило сидеть в темноте? Тот фыркает. Тихо, даже почти незаметно. — Потому что ты надоел, — бросает дух, а Ши Цинсюань смеётся, листья и травы вторят ему. Он омывает его ветром — собой, тем ничем, во что он снова превратился, чем стал, — и смеётся-смеётся, непоседливый, вечно в движении. — Но ведь ты вышел! — шепчет он порывом. Дух смотрит в никуда. — Надоел бы — и ты бы не вышел! Дух, прождав секунду-другую, исчезает в воде. В следующую же их встречу он знает, что того зовут Хэ Сюань. А ещё через одну, что эти воды всегда были такими. — Неужели ты не думал их очистить? — тянет Ши Цинсюань, разгоняя порывом муть. Та не поддаётся. Никогда не поддавалась ему. — Зачем? — хмыкает Хэ Сюань. Ши Цинсюань оглядывается на него и жмёт плечами. На то воля каждого.

***

Через время-другое — сколько таких минуло встреч? Сколько виделись они здесь — на водной глади, рядом, на высоте? — он танцует на воде и вдруг замечает его — проблеск. — Смотри! Сюань! Сюань! Смотри! Хэ Сюань не смотрит, но хмыкает, будто знает, о чём он и на что указывает. А Ши Цинсюань восхищённо смотрит на этот проблеск — и сколько же красивы должны быть эти воды! — Они прекрасны, Хэ-сюн! Он даже не обижается, когда его окатывают водой. Совсем-совсем нет. Но убегает, забирая с собой смех.

***

В другой же раз же он утаскивает Хэ Сюаня погулять. Здесь рядом есть город. Ши Цинсюань гулял там часто-часто, а теперь — не один, а с кем-то. То приятное чувство, совсем не такое, как гулять по просёлку с Се Лянем или Ши Уду. Он смотрит на вещи, примеряет, красуется, собирая на себе людские взгляды, но смотрит сам только на Хэ Сюаня, а тот — словно бы в никуда, но в то же время — на него. — Как думаешь, не создать ли мне такую красоту? — шепчет он порывом, примеряя на себе заколку. Хэ Сюань смотрит на ту, хмыкает и разворачивается. Ши Цинсюань смеётся, догоняет его, принимая это за одобрение, и показывается перед ним в ней — золотой заколке с рыбкой, — и танцует, вертится перед ним, что-то напевая-бормоча-лепеча. Хэ Сюань хороший слушатель, молчаливый, но с ним Ши Цинсюаню уютно, приятно. А потом он обо что-то спотыкается, но почему-то не падает. Хэ Сюань вздыхает у него над ухом, что пробирает до странных мурашек. — Смотри, куда идёшь. И ведь ещё называешь себя Ветерком, — цыкает тот, будто бы грубо, но на деле осторожно отпускает, а Ши Цинсюань улыбается и догоняет снова, но теперь идёт просто рядом.

***

— Люди часто используют слово… Знаешь, красивое такое, — однажды выдыхает Ши Цинсюань, гуляя по водной глади Хэ Сюаня. Тот смотрит куда-то в сторону, но слушает. — Нежное… Они говорят «люблю», — он разворачивается, меняется в облике пару раз — то мужчина, то женщина, то порыв, которым огибает Хэ Сюаня на берегу, и снова мужчина. Хэ Сюань хмыкает, словно не понимает посыла, а Ши Цинсюань не расстраивается. И не обижается. Духи на то тоже не способны. — Хэ-сююююн, неужели не считаешь это слово красивым, хм?.. — он крутится вокруг него привычной каруселью цветов-образов-порывов. Улыбается, когда тот молчаливо закатывает глаза и отмахивается от него грубым словом, а после приносит с ветром цветок. И тогда Хэ Сюань смотрит на него. — И зачем тебе красота этого слова? — хмыкает он, снимая с головы цветок. Смотрит на него и вместо того, чтобы выкинуть, просто опускает на воду. В Ши Цинсюане что-то трепещет от этого жеста. — Просто нужна. Чтобы сказать, — он превращается в ветер и трепещет волосы Хэ Сюаня, который хмыкает, и плывёт-удаляется дальше, танцует на воде. И создаёт круги на уже более прозрачной глади. Смеётся. Ликует. Подплывает к Хэ Сюаню обратно и обнимает за шею, чтобы притянуть к себе за тем, что люди называют поцелуем.