Цветы распускаются сами.

      — Привет, заучка, куда-то спешишь?       Опять Типот показывает своё знание хороших манер? Неужели в библиотеке объявили конкурс на Зануду года? Не переживай, у тебя нет конкурентов.       Росси пронеслась между столами экодельëнских львят и бусолейцев, как маленький вихрь. Хоффман проводил её взглядом почти сочувственно.       Опять эти недоумки не дали заучке толком позавтракать.       Кстати, завтрак был так себе. Выбор невелик. Мерзкая овсянка, холодные вареные яйца, тосты… Надо дать разгон домовым эльфам, совсем обнаглели, работать толком не хотят.       Китти Холмс обвилась вокруг Меркуцио, как плющ.       Соскучилась, говорит. Серьёзно, Китти? Когда успела-то? Часа не прошло, как ты слезла с меня. Дополнительные занятия, хм, по анатомии с тобой, конечно, довольно увлекательны…       Меркуцио уныло наблюдал за тем, как Лоренцо методично поглощал невкусную кашу ложка за ложкой.       Можно позавидовать такому аппетиту.

***

      Хоффман злой, как тысяча морских чертей, вылетел из бусолейской гостиной и понëсся, куда глаза глядят. Всё пошло наперекосяк с самого утра.       Китти Холмс во время завтрака завела волынку о том, что пора бы «относиться серьёзнее к их отношениям», после того, как Меркуцио её послал куда подальше, в ответ на предложение провести выходные с её семейством.       Да, вот уж точно, предложение, от которого невозможно отказаться. Китти, её мамаша, трое придурочных малолеток-братцев, чиканутая тётка. Соберутся всем кагалом, как всегда, начнут кудахтать… Вот зачем мне это?       Что? Китти, очнись. Какие, фестрал меня задери, отношения?       После того, как студенты вернулись с занятий в свои гостиные, Мрако надеялся, что Китти не будет продолжать утренний неприятный разговор, и они займутся более интересным делом.       — Мы с тобой прекрасно проводим время, и этого достаточно, кажется?..       Хоффман смотрел на подругу с плохо скрываемой злостью. Но та не унималась. Методично и целенаправленно выклевывала мозг, как искусный дятел. Меркуцио устало прикрыл глаза.       — Сто медуз тебе в джакузи, Китти! Да, не спорю, мы нашли общий язык, — он уже практически закипал. — Но, кажется, у нас больше языковое соглашение — наши языки слишком часто находятся друг у друга во рту!       Охренеть, что за манера портить утро.       Бесит.       И не надо смотреть на меня так укоризненно, Феллини, ты не моя мамочка.       Отвали, Китти.       Отвалите все!..       Кажется, мне надо прогуляться…       Быстрые шаги к выходу из бусолейского подвала, взгляды сокурсников. Мишель поглаживает плечо Холмс успокаивающе.       Успокой её Петрификусом. Или Бомбардой. Бесите.       Бесконечные дурацкие коридоры. Скорее на воздух…       Долбаный Вест, иди нахрен! Кому нужна твоя дисциплина?.. Да плевать мне на зелья.       Все достали…       Мрако сердитым волком прорысил мимо визжащего завхоза Шакира.       Подумаешь, сшиб его ненароком, вылетая из дверей… Ори громче. Скоро ты банши за пояс заткнёшь. Кажется, он сейчас перейдёт на ультразвук.       Как же вы все меня задолбали…       Запретный лес. То, что нужно.       Меркуцио бездумно шёл по влажной, покрытой прошлогодней листвой тропинке. Из-под старых листьев проклёвывалась нежная молодая зелёная травка, в воздухе пахло клейкой молодой листвой и свежестью.       Апрельское небо сияло ясной голубизной, напоминая Меркуцио цвет любимой краски в коробочке акварели его мамы. Кажется, она называлась берлинская лазурь. Этот оттенок, глубокий и чистый, отражал бесконечность самого неба, вызывая в душе парня странное чувство ностальгии и умиротворения.       Шаги постепенно замедлились.       Что это? Первоцветы? Как мило…       Если бы я вдруг сбрендил, и решил написать эссе по травологии для профессора Корнуэлла, там точно было бы что-нибудь про первоцветы, «храбро поднимающие свои сиреневые головки навстречу весне». А потом их безжалостно затопчут толпы студентов, спешащих на очередную бессмысленную лекцию. Прощай, храбрость. Здравствуй, перегной.       Хочу в родовое поместье. Подальше от постоянно толпящихся вокруг идиотов.       А, чтоб их всех! Может, стоит устроить внеплановую эпидемию чумы в Борварде? Так, в образовательных целях…       Он пнул шишку и, насвистывая, дошёл до маленького озерка, где надрывались лягушки, самозабвенно выводя свои рулады. Казалось, эти земноводные солисты устроили конкурс на самое отвратительное исполнение весенней симфонии.       Вдруг ему на плечо что -то невесомо опустилось. Парень повернул голову и увидел маленькую бумажную птичку, клюющую его в щеку.       Это ещё что за шуточки? Личный бумажный паразит?       Меркуцио снял с плеча птенца, и листок сам собой развернулся в его ладонях. Белоснежная поверхность была исписана небрежным почерком, будто автор очень спешил или переживал приступ нервного тика.       Надеюсь, это не очередное любовное послание от какой-нибудь восторженной первокурсницы. Хотя, судя по почерку, это скорее похоже на угрозы от разъяренного тролля, научившегося писать.       «Без тебя не могу я дышать.       Что мне сделать с этим, скажи?       Запрети ты птице летать,       Ну а мне не любить прикажи.       Ничего у тебя не получится,       Ведь без неба птице не жить!       И как птица летать в небе учится,       Так и учится сердце любить…»       Хоффман напряжённо сдул прядь волос, упавшую на лоб. Строки плясали перед глазами.       Что за… Неужели это… Стихи?       Он хмыкнул, скривив губы в саркастической усмешке.       Что-то непонятное происходило сейчас. Меркуцио почувствовал, будто его переносят в другую реальность. Каждая строчка дышала неприкрытым живым чувством, и парень почти слышал чей-то голос, когда читал их. Он оторвал взгляд от листка со стихами и огляделся по сторонам. Девчонка, что это написала, сейчас где-то поблизости.       Интересно, интересно… Надо поближе познакомиться с этой таинственной незнакомкой. Забавно… Стихов мне ещё не посвящали.       Меркуцио не сомневался, что строчки не списаны из какого либо литературного источника. Это чувствуется. Стихи написаны для него — это несомненно.       «Очень трудно порою бывает,       Ведь учится летать нелегко.       Ветер встречный крылья ломает,       Но взлетел — так лети высоко.»       Вся злость и раздражение этого утра исчезли без следа, словно их и не было. Тёплые строки словно солнечные зайчики, проскакали по краешку хмурой Хоффмановской души, и разогнали тучи.       Меркуцио бережно, как сам от себя не ожидал, сложил лист бумаги и аккуратно убрал в нагрудный карман. Этот жест, столь несвойственный обычной небрежной манере, на мгновение озадачил его самого.