Цветы распускаются сами.

      Меркуцио вышел из замка, с наслаждением вдыхая холодный воздух, и подставляя ветру своё бледное лицо.       Происшествие с Рози Веласкес выбило из колеи. Почему-то ему показалось, что это та самая девушка, что пишет ему стихи. Когда в больнице она призналась, что это не так, Хоффман был слегка обескуражен. Он пожелал Рози скорейшего выздоровления и поцеловал на прощание, сказав, что они могут остаться друзьями.       Конечно, испанка послала его к чëрту. Причём сделала это с таким темпераментом, что даже портреты в больничном коридоре смущённо закашлялись и сделали вид, что внезапно заинтересовались узором на противоположной стене.       Хоффман сразу знал, что так и будет. Веласкес такая, ей надо либо всё, либо ничего. Как истинная испанка, она не признавала полумер — даже чай пила либо обжигающе горячим, либо не пила вовсе.       Но вопрос со стихами оставался до сих пор открытым. Меркуцио уже ночами спать не мог спокойно, его с ума сводила эта загадка. Даже пари на гитару так не занимало.       Он шёл мимо Чëрного озера, и вдруг замер на месте, услышав пение. Голос был мягкий и теплый, нежные бархатистый тембр словно поглаживал звуки. Словно тёплый мёд, стекающий по гортани, или первый глоток сливочного пива в морозный день — такой же согревающий, такой же волшебный.       У парня пробежал табун мурашек по спине, когда он разобрал слова.       Это были стихи из третьего письма. Стихи, которые он уже наизусть выучил. И голос, поющий песню с такими знакомыми словами, — был именно таким, каким Меркуцио его слышал.       Хоффманн ощутил уже привычно, как качнулась под ногами земля. И понёсся туда, куда звала и манила песня. Камыши, выше человеческого роста. Старые мостки. Тонкий силуэт девушки застыл около самой воды.       Сидит на самом краю, ладони опущены в озеро, пальцы играют с набегающим волнами. Растрëпанные каштановые кудри полощутся по ветру. Глаза полуприкрыты. Поёт.       Она, всё время это была она!       Меркуцио молчит, не в силах прервать волшебство пения, и слова теснят грудь, боль и восторг одновременно.       Гроза подбирается всё ближе. Гром рокочет сердито среди низко опустившихся туч.       Герда замолчала. Она по прежнему смотрит куда-то вдаль, она пока не видит Меркуцио.       — Ты.       Она подскакивает на месте и в ужасе поворачивается к парню.       Их взгляды встречаются.       Вспышка, разряд.       Молния шарахает совсем рядом.       Голос Хоффмана тихий, но полон грозовой опасности.       — Как ты могла?       — Что?       Герда непонимающе смотрит на него, пытается прочесть его эмоции. Меркуцио срывается.       — Ты писала мне стихи!       Его голос звенит натянутой струной.       — Да.       Герда не отрываясь смотрит в его потемневшие штормовые глаза.       — Как ты могла?       — Что?       Девушка понимает, что твердит одно и то же слово, словно заезженная пластинка, но не в силах сказать что-то ещё. Её словарный запас, обычно достаточный для написания двухметровых эссе по Трансфигурации, внезапно сократился до одного слова.       — Росси, почему ТЫ?       Герда не понимает, почему в его голосе столько боли и негодования. Она всё всматривается в его потемневшее лицо, охваченная предчувствием беды. И тихий голос Хоффмана, слова, как пощёчина.       — Ты хотела приворожить меня… стихами.       — Что?..       В третий раз повторяет девушка, и голос её полон ужаса. Она вдруг выпрямляется во весь рост, щёки её бледнеют добела, вокруг носа и губ образуется синий треугольник. Глаза совершенно чёрные.       От горя.       — Дурак! Господи, какой же ты дурак, Хоффман!..       Она кричит, и слёзы брызгают из её глаз, смешиваясь с хлесткими бьющими струями начавшегося дождя.       Дождь бьёт наотмашь, как слова Меркуцио.       — Ты…       Она задыхается, приближается к парню. Тот стоит так, словно прирос к этим тёмным старым брёвнам.       — Да как ты мог подумать… Чтобы я!..       Герда всё плачет, остановиться невозможно. Её голос срывается. — Я… я просто… Д-дурак… Ты ничего не знаешь… Я… не …хотела приворожить… просто… я…люблю… тебя, Меркуцио Хоффман! Ну… убей меня за это!       Буря обрушилась на остров.       Гром гремит уже совсем не стесняясь. Ливень стучит отчаянно, словно хочет вколотиться в землю. Молнии прошивают низкое небо с землёй. А в ушах Меркуцио звенящая тишина. Что теперь делать?       Росси захлёбывается от слёз, низко опустив голову, волосы колышутся, как занавеска, перед её лицом. Он ей в лицо бросил такие обвинения, что сердце её остановилось на секунду.       Разве можно говорить, когда в твоё сердце воткнули кинжал? Остро отточенный, нацеленный на убийство своей жертвы.       Разве я не истекаю кровью сейчас?       Герда бессознательно осматривала одежду Хоффмана.       Ей казалось, что на его чёрную рубашку брызнули капли её крови из раны.       Но я же знала про Китти. Знала, что они встречаются… Но ничего не знала про Рози…       — Всё это время я была глупым слепым котёнком, — кричит Герда. — Ты встречался с Рози, этой смуглой красоткой, даже спал с ней, а я — я мечтала о тебе и думала, что делю тебя только с Китти…       Герда захлёбывалась своей болью, смешивая её со слезами. Ей кажется всё таким смешным и глупым, всё что она говорит. Потому что это — не главное. Она вдруг замолкает, и стоит, смотрит на Хоффмана       — Это всё неважно… — тихо произносит Герда.       Губы Меркуцио кривятся в извечной усмешке.       — А что тогда тебе важно, Герда Росси? Ты придумала себе розовую сказочку о прекрасном принце, и я не вместился в твой идеальный образ?       Девушка упрямо мотнула головой.       — Нет. Это всё не так.       — А как тогда? — хриплым голосом спрашивает Хоффман.       Они стояли друг напротив друга, не замечая дождя и вспышек молний.       — Что важно? — повторяет он.       И Герда отвечает.       — Важно лишь — чтобы ты просто — был.       И это была самая настоящая правда.       Она же это сразу почувствовала при той встрече в кабаке, когда увидела, какой он настоящий. И это не отпугнуло её, примерную девочку, тихоню — заучку. Наоборот — притянуло, словно магнитом. Герда понимает, какой дурочкой она казалась Хоффману всё это время, и тонет в ярости на себя. Не на него.       Он то никогда ей не врал. Всегда был настоящий.       Порочный. Красивый. Насмешливый.       Такой настоящий. Такой любимый…       Меркуцио делает шаг к Герде и, сам не понимая, что он, и где, дотрагивается до неё. До её холодной мокрой щеки. Она отшатывается.       Молния бьёт, кажется, прямо по ним.       Яркая вспышка, оглушающая темнота.