Цветы распускаются сами.

      — Будь они прокляты, эти стихи! Никому они не нужны… Всё, клянусь, с этой минуты, никаких глупостей и никаких стихов!       Герда металась по комнате, словно смерч, маленькое торнадо, переворачивая и сметая всё на своём пути. Ящики стола были безжалостно выдернуты наружу, и оттуда сыпались листы бумаги и всякие мелочи; заколки, резинки, карандаши, ручки, конфетные фантики, и всё это кружилось миниатюрными метелицами-завирухами у ног летающей по комнате девушки. Шкаф также подвергся вандализму: оттуда Герда вышвыривала кипы исписанных листов.       — Всё, больше никогда… никаких стихов и никаких песен…       Посреди этого хаоса сидела невозмутимая, словно статуя Терпения, Селена Ливси и наблюдала, склонив белокурую голову набок, за мечущейся подругой.       Когда Герда ворвалась в комнату, вся промокшая до нитки, со сверкающими из-под спутанных мокрых кудряшек огромными глазами, — то Селене показалось на миг, что это сама гроза приняла обличье девчонки, и теперь творит, что ей вздумается…       — Мрако Хоффман, значит… — пробормотала она, легко уклоняясь от пролетающей мимо расчески.       — Да. Хоффман.       Голос Герды начинает дрожать, когда она произносит его имя. Она наконец всё рассказала Селене. Очень трудно это было, если честно. Как будто это признание в смертном грехе. Слова с трудом вытаскиваются из горла, голос временами срывается.       Это слишком лично. Слишком остро. Слишком пронзительно.       Слишком не похоже на розовую ванильную сладость, и никаких бабочек в животе. Кто вообще выдумал эту чушь про бабочек? Неправда. Может быть, у других и так. Но не в моём случае.       Просто чувство, что ты — высоковольтный провод, и через тебя постоянно пропускают электрический ток.       Напряжение и треск в ушах, голубые искры перед глазами…       Желание видеть, желание коснутся, желание сказать…       Что это такое? Если тебе что-то понятно, то скажи мне, Селена… А потом…       Потом он приходит и кидает в лицо обвинение. Приворот.       Какая пошлость!       Новая волна ярости на себя накрывает Герду с головой, и она одним широким взмахом руки смахивает всё со стола. Потом вдруг словно складывается пополам, сползает на пол, закрывает лицо руками.       Гроза за окном утихает, и рокот грома сменяет тихий шелест дождя. Все стихии и стихи на свете когда-то возвращаются к своим истокам, и тогда на души сходит покой. Селена подходит к плачущей Герде, и обнимает своими мягкими теплыми руками.       Она столько раз уже видела, как девочки плачут из-за Меркуцио Хоффмана. Но сегодня первый раз ей захотелось заплакать самой. И ещё кое-что…       — А давай его побъëм… — шепчет Ливси подруге на ухо, отодвигая львиные кудряшки и гладя по мокрой щеке.       Такое предложение так не похоже на миролюбивую Селену, что Росси от неожиданности перестаёт плакать и изумленно смотрит в голубые глаза.       — Тысячи громов, вот все обалдеют, — хрипло отвечает она.       Девочки сидят на полу разгромленной комнаты и смеются.       Стихи летают вокруг них в ночном воздухе, прошитом бледными лунными лучами, и медленно оседают, оставляя повсюду сугробы из несбывшихся надежд.