Unchained

Е Байи замирает, глядя на монитор. В боксах повисает гробовая тишина. Болид Mercedes передним колесом цепляет заднее автомобиля Чжао Се, и спустя мгновение его переворачивает. Машина скользит по трассе на хало, оставляя за собой снопы искр, по прямой вылетает на гравий, поднимая в воздух облако пыли, с той же бешеной скоростью врезается в отбойник и, перелетев через него, падает в небольшой промежуток между ограждением и защитной сеткой, защищающей трибуны. Е Байи кажется, что его сердце перестаёт биться. — Се, ты в порядке? Ответом ему служит глухой скрежет в наушниках, и горящая лампочка на мониторе гаснет. Кто-то из механиков матерится вполголоса. — Радио полетело. Инженер снимает наушники и шумно выдыхает, нервно поджимая губы. Всё, что он может сделать в этой ситуации, это наблюдать за происходящим в прямом эфире и молиться, чтобы Чжао Се отделался лёгким испугом и парой-тройкой синяков. Однако ему не верится, что всё обойдётся малой кровью — авария выглядела более чем серьёзной. В ожидании время течёт невероятно медленно. В какой-то момент Е Байи начинает казаться, что прошло уже несколько часов, но цифры в углу монитора твердят обратное — к моменту, когда машину наконец удаётся извлечь из-за рядов покрышек, проходит около получаса. Гнетущая тишина постепенно спадает, и жизнь в гараже вновь начинает бурлить, а он всё так же сидит на своём месте и бездумно пялится в экран, наблюдая, как гонщика укладывают на носилки и грузят в медицинский автомобиль. В этот момент Е Байи понимает, что всё чертовски плохо. После осмотра в госпитале Чжао Се вертолётом доставляют в лондонский медицинский центр. Отсутствие каких-либо новостей о его состоянии начинает сводить с ума. Е Байи уже полчаса пытается придумать достойное оправдание тому, чтобы поехать следом. Один вариант хуже другого, и все причины недостаточно веские — это раздражает и действует на и без того раскалённые докрасна нервы. Сердце в груди то судорожно сжимается, то набатом отдаёт в уши, мешая мыслить здраво. Он в панике. Ему стоит наконец взять себя в руки и... Что дальше? Единственным вариант — сказать правду и уехать, но тогда он точно вылетит из команды, а это не самый лучший расклад. Чжао Се в больнице, а он продолжает думать о карьере? Е Байи протирает лицо руками и поднимается со стула, направляясь прямиком к руководителю команды. Мучительно долгий путь от трассы до больницы длится, кажется, целую вечность, но никак не полтора часа. Новостей всё ещё нет, и единственное, на что он может надеяться, так это на то, что ему, как партнёру пациента, скажут хоть что-нибудь. Подходя к регистратуре, Е Байи уже морально настраивается, что своего придётся добиваться очень долго и муторно, но видимо он выглядит достаточно плохо, поэтому всё выходит иначе — его лишь просят показать документы, а после выдают халат и бахилы и провожают до входа в операционный блок. — Если что-то понадобится, вы можете обращаться к медсёстрам. — Сколько придётся ждать? — Скорее всего, несколько часов. Этажом ниже есть столовая, а туалет находится в конце коридора. — Хорошо, спасибо. Работница медцентра как-то сочувствующе улыбается и уходит, а Е Байи остаётся сидеть возле закрытых дверей операционного блока. Воздух вокруг пропитан запахами лекарств, спирта и хлорки — от этого начинает мутить ещё больше. Мужчина уже не уверен в том, что приезжать в больницу было хорошей идеей, но в глубине души всё равно понимает, что не мог иначе. Он никогда не простит себе, если Чжао Се умрёт в холодном одиночестве больничных стен. Ему не стоит думать о подобном, но мрачные мысли накатывают одна за другой. Они провели слишком мало времени вместе, и потерять всё вот так... Е Байи чувствует, как у него начинают подрагивать пальцы. Чжао Цзин не поехал с сыном. Ему плевать. Это неудивительно и даже ожидаемо. Чжао Се рос один: у него никогда не было настоящих друзей, а приёмный отец, единственный член семьи, постоянно пропадал на работе. Вместо поддержки гонщик всю жизнь слышал лишь упрёки и обвинения. Вместо кучи мягких игрушек у него был карт, вместо прогулок — ежедневные тренировки. У него не было детства — лишь постоянное желание подстраиваться под завышенные ожидания отца. Это несправедливо. Е Байи хочется, чтобы у Чжао Се появился кто-то, кто будет рядом всегда. Поэтому он тут — потому что не может оставить своего Се-Се одного когда он особенно нуждается в поддержке. И он клянётся себе, что не оставит его, что бы не случилось. Горячая слеза скользит по щеке, и мужчина понимает, что плачет, лишь когда ощущает солёные капли на языке. Он быстро стирает их ребром ладони и цепляется глазами за кулер, стоящий неподалёку. Его пальцы всё ещё подрагивают, но он всё равно набирает воду в стаканчик и делает несколько глотков, конечно же замочив воротник футболки и рукав больничного халата. Прохладная жидкость скользит по пищеводу, помогая остальному организму прийти в чувство. Кажется, даже сердце начинает биться чуть спокойней, чем раньше. Е Байи выдыхает и замечает часы над входом в операционный блок — прошла всего пара десятков минут, но по ощущениям — целая вечность. Стрелка скользит по циферблату как-то особенно медленно, будто тащит на себе всю тяжесть этого мира. В ожидании время всегда тянется бесконечно долго. Невыносимо. Мужчина садится обратно на стул и проводит рукой по волосам. Ему нужно заняться чем-нибудь, отвлечься, чтобы не сойти с ума, потому что, кажется, он к этому чрезвычайно близок. Телефон как-то автоматически оказывается вне кармана, а палец сам нажимает на зелёную кнопку вызова. Дрожащей рукой мужчина прижимает устройство к уху, слушая тихие гудки, доносящиеся из динамика. Он практически не надеется на ответ, но в глубине души по-детски мечтает услышать голос по ту сторону провода. Спустя почти минуту гудки прерываются. — Вот уж кого не ждал! Почти месяц не звонил, а тут вдруг на-те — как снег на голову. — И тебе привет, пап. Е Байи мягко усмехается и откидывается спиной на спинку стула, прикрывая глаза. Из динамика слышится шорох и неразборчивый бубнёж. — Я не отвлекаю? — Да не то, чтобы очень. Сегодня мало работы, вчера большую часть отдали владельцам. — Опять до ночи работал? Пожалей маму. — Кто бы меня пожалел! Она даже не ругалась, между прочим. Так, для вида разве что. Е Байи смеётся, представляя недовольное лицо матери, и качает головой. — Она смирилась, что её муж трудоголик. — А сын — и того хуже! Я из города-то выезжаю не чаще раза в месяц, а ты по миру катаешься, так что мы тебя раз в год дома видим. И то, дай Бог! — Ворчишь так, как будто мне всё ещё лет двадцать... — А в моих глазах тебе всегда будет максимум двадцать! Даже не помню, сколько там тебе годков по паспорту... — Сорок три, пап. А тебе уже за сотню скоро перевалит. Из динамика слышится недовольное кряхтение. — Да что ты? Матери ещё такое в лицо скажи, stupido ragazzino! — А мама всегда молода и прекрасна! — И то верно. В разговоре неожиданно повисает пауза, и Е Байи тихо вздыхает, напряжённо кусая губы. К глазам вновь начинают подступать слёзы, и мужчина запрокидывает голову, чтобы не дать им пролиться. — Что-то случилось, figlio? — С чего ты взял? — Ты никогда не звонишь во время гонки, а она ещё не закончилась. — Ты смотришь? Его сердце пропускает пару ударов. Его отец не мог догадаться. — Нет, но слежу по часам. Твой гонщик... Как его там, Чжао Се? Он опять сошёл? Машина хоть целая? Е Байи невесело усмехается и позволяет слезе скатиться по виску. Пожалуй, это первый раз, когда ему действительно плевать на состояние машины. — Это было вынужденно. А машина... Не думаю, что её можно восстановить без дополнительных деталей. — Так и до штрафа не далеко! Руководство не думает, что его стоит заменить? Кошелёк-то не бездонный. — Его заменят со следующей гонки, я думаю. — Ну вот и славно! А то замаялся ты с ним уже... — Он в больнице после серьёзной аварии. Молчание на том конце провода заставляет напрячься, но Е Байи молчит, стирая с висков пару слезинок, и поджимает губы, не позволяя себе издать ни звука. Тяжело. — С ним всё в порядке? Вопрос отца заставляет мужчину горько усмехнуться и покачать головой. — Не думаю. Врачи не сказали ни слова про положительный исход. Обычно это плохой знак, знаешь... — Ты в больнице? Е Байи согласно мычит и кидает взгляд на часы. Что ж, прошло ещё целых четыре минуты. — Лучше сходи куда-нибудь, нечего чахнуть под закрытой дверью. Знаешь, пока твоя мать рожала тебя, я совершенно не по-мужски сидел в баре через дорогу от роддома в компании твоего деда. Ты его не помнишь, но мужик был хороший. Ожидание — худший враг, а неизвестность — и того хуже, так что не сходи с ума, а прогуляйся хотя бы. — Не понимаю, как мама тебе это простила. — Моё отсутствие? Она не знает, потому что твой дед был хорошим мужиком. Но, справедливости ради, меня к ней не пустили, и я просидел около палаты три часа! Это были худшие три часа в моей жизни... Так что пойди и выпей где-нибудь, а потом мотани пару кругов по соседним кварталам. Только номер телефона оставь в регистратуре, чтобы тебе позвонили, как появятся новости. — Да, хорошо. Спасибо пап. — Да будет тебе. Спасибо скажешь, когда полегчает. Е Байи слышит улыбку в голосе отца и улыбается в ответ, тихо выдыхая. — Ну всё, иди гуляй, stupido bambino. Мне, в отличие от тебя работать ещё надо. — А сказал, что свободен и работы нет. — Я сказал, что не то, чтобы занят. Заканчиваю собирать движок для постоянного, так что всё, не мешай! Е Байи смеётся и быстро прощается, после сбрасывая вызов. Переживать этот день становится легче.