Грех под светом свечей

Общество часто прощает преступника. Но не мечтателя.

Оскар Уайльд.

Ветер с реки нёс в себе запахи тины и холодного железа: так пахли старые мосты и могилы. Вадим шёл по кладбищенской тропинке, держа в одной руке початую бутылку, а в другой — смятую пачку папирос. Когда он оказался около знакомого холмика, его глаза сразу упёрлись в свежие цветы — в яркое, живое пятно на фоне общей серой спячки. — О, Лена была. Не забывает, навещает тебя… Вадим сел на холодную плиту, провёл ладонью по одному из букетов, и его сердце сжалось от чужой заботы и режущей тишины. — Как у тебя тут всё аккуратно. А меня вот от службы отстранили. За то, что пью. Но ты не осуждай меня, слышишь? Я не от безделья пью. И не от радости. А от того, что душа у меня ноет и ноет! Ох, Андрюша… Почему у нас любовь-то такой короткой и горькой вышла? Может, потому что была слишком сильной? Как весенний разлив, что смывает берега, ломает мосты, а потом уходит, оставляя трещины и ил? Ты стал моим светом, а я… я оказался глупой тенью. Мы просто сгорели. Вознесенский опустил голову, прижал лоб к камню, и всё вокруг стало пахнуть землёй, вином и чем-то утерянным навсегда. — Если там, где ты, есть весна, то подожди меня чуть-чуть. Домой бывший жандарм вернулся поздно, с тяжёлой головой и такой же тяжёлой душой. Там его ждал Лёва — весь в слезах и соплях. — Что случилось? — без особого интереса спросил Вадим. — Миша продал мою шубу! — ответил брат, ничком упав на кровать. — Ту самую, подаренную Максимом! — Миша! Мы же договаривались — шубу не трогать! «Поэт-песенник» показался из кухни. Вид у него был крайне взволнованный: — Вадь, на неё косо смотрели все наши собутыльники! Если бы я её не продал, её бы просто украли! И вообще, нам нужны деньги: на лекарства, еду… Я ведь не пропил! Я купил вам печенье, квашеную капусту… — Печенье и квашеную капусту? — переспросил Вознесёнок. — «Отличное» сочетание! Дело не в самой шубе, а в том, что она раньше принадлежала Максиму! Он подарил мне её после того, как мы впервые… — Лёва, воздержись от подробностей, — отрезал Вадим. — И успокойся. А то всю квартиру слезами зальёшь, будем тут в тазиках плавать. Шуба — это просто вещь. Ты же без неё не перестанешь любить и ждать Максима, верно? — Но в чём я буду ходить?! Ведь скоро настанут холода! В купленном с рук пальто?! — На Рождество я подарю тебе новую шубу. Я нанялся грузчиком в порт. И тебе там место выбил. Завтра с утра пойдём на смену. Так что, ложись спать. Не сиди допоздна в своём углу, как пень. — А для Миши ничего не выбил? — Да что ты к нему прицепился! Тебе так нужно его жалование? Ну сидит Миша дома — и пусть сидит дальше. Физическая работа для него губительна. А умственная… Разве Миша виноват, что его песни невостребованны? Это ведь не значит, что он — плохой автор. Просто его творчество — не для всех. Ты же сам творец. Ты должен его понять! Лёва поднял на Мишу полный злости взгляд: — Можешь радоваться. Ты превратил моего брата в идиота. Миша чуть не опрокинул на себя полную кружку пива. — Вадь, ну и малец у тебя! Ты ему и это простишь? Он тебя оскорбил! Но Вадим даже не повернул головы. — И что мне, коленями на горох его поставить? — Прекрасно! Он мысленно и вслух поливает нас нечистотами, презирает наш образ жизни и наших гостей, читает нам нотации, будто сам добился хоть чего-то, кроме того, что полежал под барчуком, и ему всё сходит с рук! А я не могу работать по состоянию здоровья и души, так всё, значит? Позор человеческого рода? Помяни моё слово, Вадим, твой братец нас однажды либо поссорит, либо вовсе заставит разойтись. Но уже через два дня Лёва сорвал спину, таская грузы, и был вынужден вернуться домой. Миша этому обрадовался: ведь рядом с ним снова оказались свободные уши, по которым можно было ездить с утра до ночи. Теперь «поэт-песенник» с удовольствием распевал свои бесконечные «шедевры». Голос у него был красивым, хоть и грубоватым, а рифмы — иногда удачными, иногда хромыми. — Ну, как? — спрашивал он у Лёвы после каждой песни. Но тот не отвечал. — Ты хоть кивни! — злился непризнанный гений. — Я душу наизнанку выворачиваю, а тебе плевать! Но Лёва по-прежнему не реагировал. Только стонал, когда боль в спине становилась особенно сильной. Однажды вечером Миша сел рядом с Лёвой. Так близко, что последний ощутил запах дешёвого табака и приторного одеколона. — Как себя чувствуешь? — спросил Миша и положил ладонь на ногу Вознесёнка. Тот вздрогнул, как от удара током, и попытался отодвинуться, но диван быстро кончился. — Если будешь меня слушаться, — продолжил сожитель Вадима, — тебе никогда больше не придётся работать грузчиком. И вообще… работать. Будем жить беззаботно. Лёва задёргался, когда Миша обнял его за талию, но вместо того, чтобы закричать, подозрительно прищурился: у него наконец-то появилась возможность собрать информацию для брата. — А как? На какие деньги? Или ты предлагаешь мне доедать последний хрен без соли? — Не беспокойся, Львёнок. У меня припасена кругленькая сумма, о которой Вадим не знает. Я смогу купить тебе не только новую шубу, но и сапоги. — А что Вадим скажет, увидев на мне новые вещи?! — Мы что-нибудь придумаем. Например, соврём, что ты нашёл покровителя вне этих затхлых стен. Лёва не сдался: — А откуда у тебя кругленькая сумма? Ты воруешь у Вадима? — Дались мне его копейки! Я знаком с куда более важными и денежными людьми. И часто у них заимствую финансы. А что? С миру по нитке — голому рубаха. Да, иногда и у твоего брата беру. Он не прячет от меня кошелёк и обо всём догадывается. И, знаешь, что самое главное? Если он молчит и терпит — значит, его всё устраивает. Как и тебя. Ты ведь так и не уехал отсюда. — Я хотел помочь брату! — Нет, мой рыжеволосый друг. Правду мы знаем оба: ты просто боишься одиночества. Как и твой брат. Думаешь, почему он со мной? Да просто потому что я оказался в нужное время в нужном месте. Не испугался его пьянства и тоски по погибшему Андрюше. И потому что, кроме меня, он никому не нужен. Это он при тебе мне перечит. А когда мы остаёмся наедине — готов целовать мои ботинки, лишь бы я не ушёл. И немудрено. Где он, а где я? Я — красивый, здоровый, талантливый мужчина. А он — пропитая развалина. — Ну ты и сволочь! — выкрикнул Лёвушка больше от боли, чем от злости. — Я всё расскажу Вадиму! Он встал, преодолев боль в спине и явно боясь, что ещё секунда — и Миша снова протянет к нему руки. Но тот лишь хмыкнул и отошёл в сторону. Вадим вернулся через час. Лёва сразу кинулся к нему, не позволив даже спокойно снять ботинки: — Тут такое было! Миша ко мне приставал! Старший Вознесенский застыл, держа руку на дверном косяке: — Это правда, Миша? Ты пытался тронуть Лёву? «Поэт — песенник» поднял ладони вверх, в попытке казаться беззащитным: — Зачем ты слушаешь этого дурака?! Ты же знаешь, что он меня недолюбливает! — Я не вру! — Лёва с трудом сдерживал слёзы, его голос ломался. — Он меня чуть не изнасиловал, Вадим! А потом разоткровенничался: признался, что ворует у тебя деньги! Что использует тебя! Что считает себя красивым и талантливым парнем, а тебя — пропитой развалиной! Миша вскочил со стула и пересёк комнату нервными шагами: — Вот это уже слишком! Откуда у тебя такие мысли? А с виду — светлый, порядочный юноша! Ай-ай-ай! В столице наслушался и насмотрелся грязи? Во-первых, я не мог к тебе приставать, потому что мне нужен мужчина, который выглядит как мужчина, а не как желторотый воробей в детской рубашке. А во-вторых, если тебе настолько отвратительно моё присутствие, ты мог бы по-человечески поговорить со мной и попросить уйти. А не придумывать чёрт знает что и рассказывать это брату, которому и так очень тяжело! Миша повернулся к двери и сделал вид, что хочет уйти, но Вадим бросился на него наперерез: — Нет! Подожди! — Отпусти! Я не буду жить там, где на меня клевещут! Где меня не уважают! Мне страшно, Вадим! А если Лёва в следующий раз придумает, что я его избил? Или сразу натравит на меня жандармов?! А я — всего лишь больной человек… — Миша, тише. Я ведь не говорю, что не верю тебе. Я просто хочу разобраться. В эту секунду Лёва всё-таки расплакался: — Вадим! Он же кривляется! Сколько ты меня знаешь, а сколько — его? Да я бы никогда… — Да, — перебил Миша, — вот только почему-то в тот период, когда Вадиму было по-настоящему плохо, рядом с ним находился только я! Без меня он бы давным-давно залез в петлю! И чем ты, его братец, мне на это ответил? Ты сегодня здесь, а завтра уедешь с новым барчуком в Петербург или Москву — и поминай как звали! А я бы от Вадима точно никуда не делся! Но… уже поздно. — Нет, Миша, останься! — взмолился Вадим, ухватившись за рукав любовника. — Лёвка, ты меня сильно разочаровал! Что ты городишь! Разве Миша плохо к тебе относится? Или я? Если бросаешься столь серьёзными обвинениями, приведи хоть одно доказательство! Лёва вскинул голову, и в глазах у него зажглось что-то почти безумное: слёзы, гнев и полное отчаяние. — Ненавижу тебя, Вадим! Это предательство! У меня больше нет брата! Он метнулся к углу, схватил клетку с Крошкой, пальто с вешалки, и хлопнул входной дверью. — Стой! — опомнился Вадим. — Лёвка! Куда ты пойдешь?! Брат! Но было уже поздно. Лёва убежал. Звуки его шагов уже растворились в ночной тишине. Комната вдруг показалась Вадиму чужой и отвратительной. Вещи его младшего брата ещё лежали на диване: книги, одеяло, подушка. А на полке стояла глиняная фигурка — то ли сова, то ли кошка. Всё в этом крохотном закутке дышало стремлением к порядку, теплом и недавним присутствием кого-то солнечного. Вадим упал на колени и закрыл лицо руками. Слёзы потекли сами собой, обжигая кожу. — Прости, Лёва. Прости меня… Я не хотел. Миша подошёл ближе: — Ну что, убедился, что мы с тобой не нужны никому, кроме друг друга? — Заткнись! Просто… замолчи! — Я же говорил: твой малец нас поссорит. А Лёва слепо бежал по улице, прижимая к груди клетку с Крошкой. Его пальцы онемели, шея продулась, но он не чувствовал ни холода, ни усталости — только боль. На полпути он остановился. Сел на лавку у пустой остановки, поставил клетку рядом и зарыдал — не от одного предательства, а от целой цепочки. Попугай встревожено чирикнул. — Прости, маленький, — попросил Лёва, утерев сопли рукавом. И тут его одолела паника. Словно за ним кто-то следил. Словно за углом — тень, а из-за дерева — взгляд. Вознесёнок резко обернулся: — Господи, это они! Аграновские! Они нашли меня… Они здесь! Может, Миша — подставной? Может, всё это время кто-то вёл странную игру? Он встал, взял клетку и побежал дальше. Уже не от обиды, а от страха. Петербург. Нужно было возвращаться обратно. Теперь — точно. *** Но и в Петербурге Львёнок был встречен колючей изморосью и тошнотворным равнодушием булыжников под ногами. Всё вокруг здесь говорило: «Ты вернулся? Напрасно». Бедолага быстро добрался до квартиры, в которой они совсем недавно жили с Максимом, и постучал в дверь. Её открыл мужчина лет сорока: полноватый, лысоватый, с крайне недовольным лицом. Хозяин жилища. Тот, кого Лёва ранее видел лишь пару раз. — Здравствуйте, — пролепетал незваный гость столицы. — Здравствуйте. И до свидания. — Пожалуйста, выслушайте меня. — Не желаю! — домовладелец хотел закрыть дверь, но Лёва поставил перед ней клетку с Крошкой. Птичка воинствующе чирикнула. — Вы с другом съехали из квартиры без всякого предупреждения! Оставили ключи под ковриком и записку в три слова! По-вашему, это нормально? — Это была вынужденная мера. Максима забрали родственники, я не знаю, где он, и что с ним. А я уехал к брату, но тот меня не принял. Пожалуйста… У меня теперь никого и ничего нет: ни семьи, ни работы, ни дома. Я устал, замёрз. И Крошка — тоже. Не гоните нас, ради бога… — Чего именно ты хочешь, Лев? Снова сдать эту квартиру тебе я не смогу — я теперь сам здесь живу. Другого свободного жилья у меня нет, а даже если бы было — ты же неплатежеспособен! Или ты предлагаешь мне податься в благотворители? Приютить тебя по доброте душевной? Нет. Забирай свои вещи — они в кладовке, скажи спасибо, что не выбросил, и возвращайся туда, откуда приехал. — Но я только что признался, что мне некуда идти! — Тогда обратись в богадельню или монастырь: там тебя покормят, согреют, а может, и работу подыщут. Лёва задрожал, но не от холода, а от ужаса. Крошка завозился в клетке, словно понимая: их опять выгнали. — Может, я поживу у вас в долг? — сообразил Вознесёнок. — Я буду во всём вам помогать: убираться, готовить обеды. А когда найду работу и получу первые деньги… Но хозяин квартиры его даже не дослушал: — Зачем мне это, Лев? У меня своя жизнь: работа, дети, бывшая возлюбленная, долги. Я тебе ничем не обязан. Мы даже не друзья. Это — не жестокость, а реальность. Я уже сделал больше, чем был должен, — не выкинул твоё барахло. Бери его и ступай с миром. И Лёва ушёл. Налегке. «Забирать барахло» ему было некуда и незачем. Следующие его дни состояли из безнадёжной гонки по улицам. Он пытался наняться обратно в больничную канцелярию, в булочную, в типографию — куда угодно. Но работодатели шарахались от странного мальчишки в допотопном пальто и с клеткой подмышкой ещё до того, как тот открывал рот. Везде Лёва слышал одно и то же: — Нет свободных вакансий. — Вы пришли слишком поздно. — Нам нужны взрослые люди. Он был для всех призраком: заплаканным, неживым, несуразным. В нём было слишком много сломанного, чтобы внушить доверие, и слишком мало силы, чтобы внушить надежду. Лишь через пять суток скитаний Лёва встретил одного мужчину: выше среднего роста, с массивной грудью, короткой шеей, редкими усами и «бульдожьим» лицом. Этот господин носил хорошо сшитый сюртук и пах едким парфюмом. Он представился не именем, а то ли прозвищем, то ли отчеством — Юрович, и оказался владельцем небольшой чайной лавки на окраине города; правда, как потом выяснилось, там тайком продавали ещё и элитный алкоголь. — Деньги нужны? — спросил Юрович, сверху вниз посмотрев на Лёву. — Да. — Много? — Нет. Хотя бы на еду. — Готов работать на моём складе? Таскать коробки и мешки, пересчитывать запасы, бороться с крысами и время от времени протирать пыль? Ничего приятного, но и ничего сложного. Спать можешь там же — я брошу матрас в угол. И печка там есть — не окоченеешь. — Готов. — В таком случае, добро пожаловать. Главное — не задавай мне лишних вопросов. И не вздумай реветь. Я этого не люблю. Понял? Так в жизни Лёвы началась новая глава — не светлая, не спасительная, но устойчивая. Отныне он целыми днями таскал мешки с чаем и сухофруктами, протирал грязь с полок, выметал крошки и ставил мышеловки. Более здесь от него ничего не требовали: ни ума, ни сосредоточенности, ни дружелюбия. Ему просто надо было работать, как тягловой конь — молча и по кругу. Спал Лёва на матрасе, мылся — в общественной бане, раз в четыре дня, ел то, что приносил Юрович: супы, каши и хлеб, а иногда покупал себе булочки и творог. Крошке заботливый хозяин отдавал всё лучшее: мякоть персиков, крупинки варёного яичного желтка, злаки. Лёва стал очень замкнутым и угрюмым. Он не любил покидать склад, почти не показывался людям и разговаривал только с Юровичем и только по делу, — а тот это, надо сказать, ценил. Несколько раз работник склада слышал, как его «спаситель» приходил в лавку ночью — и не один, а с компанией. Они подолгу что-то обсуждали, ругались и даже разбивали сервизы. Поначалу Лёва боялся, но через пару недель — привык. Как к болоту: вонючему, затягивающему, но не кусачему. Ведь гости никогда его не трогали, и вообще, не знали о его существовании. Но на пятнадцатый день случилась трагедия. Лампа бросала слабое сияние на прилавок, где стояли незамеченные покупателями товары: засахаренные фрукты, пачки чая и несколько бутылок со странной жидкостью. Лёва сидел за стойкой — Юрович попросил его ненадолго покинуть склад, — ел булочку и смотрел в пустоту. Ему казалось, что за витриной — не город, а зыбкий мир, где всё происходило вне его досягаемости. Он не чувствовал ни боли, ни радости, ни страха. Только пустоту. И вдруг дверь сотряс удар. Несколько человек ворвались внутрь, как буря. — Здравствуй, Юрович, — произнёс один из них. — Давно мы не виделись. Руки Лёвы бессознательно сжались в кулаки. Он отступил назад и скрылся в тени. Хозяин лавки заметался по тесному помещению, как таракан под нависшим над ним ботинком. — Мы пришли забрать своё, — сказал второй визитёр. — Я всё отдам, клянусь! — закричал Юрович. — Завтра… Или… — Завтра не настанет. У тебя в запасе был год. Но ты всё упустил. Раздался выстрел. Лёва зажмурился, но не закричал. Когда он открыл глаза, Юрович уже лежал на полу. Под ним растекалась лужа крови. — Забирайте всё, что нужно, — сказал кто-то из мужчин. — Но что делать с этим? — и указал в сторону стойки. Лёва понял: его заметили. Над ним нависла фигура. Высокий, худощавый парень с синими глазами (да-да, не голубыми, а именно ярко-синими) наставил на него пистолет. — Кто ты такой?! Что здесь делаешь?! Лёва спокойно посмотрел на незнакомца. — Я работаю здесь. Вернее, работал. — Работал?! У Юровича?! И что именно ты делал? — Всё, что он приказывал: мыл полки, таскал коробки, ставил мышеловки. Но мне всё равно. Хотите убить меня — убивайте. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. — Ты не боишься? — Нет. Глаза Лёвы привыкли к полутьме, он смог разглядеть всех членов банды. Они были молоды. Никого — старше тридцати. Все ухожены, как с афиши: чистые ботинки, выглаженные пальто, модные стрижки. У одного — булавка в виде орла, у другого — трость с серебряным набалдашником. Но тот, кто держал пистолет, был особенным: высоким, с чётко очерченной линией скул, бледной кожей, тёмными волосами, в зелёном сюртуке с вышитыми узорами по воротнику, словно он пришёл не на «разборку», а на королевский бал. — «Красивый», — подумал Лёва. Без эмоций. Как факт. — «Даже больно смотреть, насколько». — Валь, прикончи его, — раздалось сзади. — Жалко, — возразил ещё кто-то. — Ни за что, ни про что! — А какого чёрта с ним ещё делать? Тут оставить? Нет. Слишком опасный свидетель. Слишком много видел! «Валя» убрал пистолет за пояс. — Тихо, собаки! Как тебя зовут, рыжик? — Лев, — поступил ответ. — Интересное имя. Но оно тебе не подходит. Оно — для сильных и волевых мужчин. А ты — скорее котёнок. Я Валентин. И ты сейчас пойдешь с нами. — Зачем? — Тебе же всё равно. Какой смысл спрашивать? И Лёва понял, что пуля уже не прилетит. Что его ждёт что-то другое. Что-то страшнее и интереснее смерти. *** Лёвушка неуверенно плёлся за своими новыми знакомыми; в груди щемило — не от боли, а от осознания: его жизнь вновь перестала принадлежать ему. Листья хрустели под сапогами, как старые кости. Но на углу, у фонаря, их всех поджидала другая компания. Семеро людей. Тоже молодых, тоже в хорошей одежде, но с лицами, в которых было больше ярости, чем насмешливости. Больше дерзости, чем сдержанности. И больше желания крови. — Глядите-ка, кто пожаловал, — усмехнулся первый из них: сутулый, с раной на щеке. — Ребята, мы рады видеть вас без петлей на шеях. — Мы, кажется, просили вас не появляться на нашей территории, — процедил Валентин. — Вы не просили, а хныкали, как потаскухи, — ответил другой: рыжеватый, с разбитыми костяшками. — Но сейчас мы решим все вопросы иначе. Полетела трость — со свистом, как клинок. Кто-то ударил кулаком по чьей-то челюсти. Куртки упали на землю. Лица всех участников действа искажались, голоса хрипели, кто-то хохотал, а кто-то кричал. В руке сутулого парня блеснул нож, но Валентин предотвратил новую трагедию, мгновенно ударив его по предплечью, отчего тот завыл, как раненый волк. Лёва вжался в стену ближайшего строения, желая одного: навсегда слиться с ней. Он не знал, что страшнее — молча наблюдать или вмешаться. Его никто не защищал, но никто и не атаковал. О нём все забыли. Он понял: это — шанс. И побежал. Клетка с Крошкой, которого Лёва, конечно, забрал с собой, стучала подмышкой, в лицо летели то ли первые снежинки, то ли капли дождя. Юноша не оглядывался. Ибо знал: если посмотрит — окаменеет от ужаса. Если остановится — его растерзают. Если вскрикнет — сгорит. А позади него Петербург всё шире раскрывал пасть. И глотал своих детей. Но вдруг подошва Лёвы соскользнула по обледеневшему булыжнику. Он удержал клетку, но сам рухнул на колени. Крошка забился о прутья. — Сейчас, малыш, — прохрипел Вознесёнок. — Я встану… — Ага, попался, — вдруг послышалось рядом. На Лёву упала уже знакомая ему тень. Валентин. — Не трогайте меня! — взмолился бывший работник склада, барахтаясь на земле, как выброшенный на берег карась. — Что вам от меня нужно?! Ну что?! У меня нет ни связей, ни денег! Отпустите меня! Но Валентин, не сказав ни слова, закинул его на своё плечо. — Эй! — завопил Лёва. — Поставьте меня! — Поди ты, какой лёгкий! Как пух — только вопишь много. — Как вы умудрились? Вы же не… особо крепкий. Ой, только не убивайте Крошку! Он — мой единственный друг! Пожалуйста! Это просто птичка, просто… — Друг? Этот комок перьев с кривым клювом? — Да! Он меня слушает! И греет! И никогда не предаст! Валентин долго молчал. А в его глазах появился какой-то новый свет. Словно… что-то сломалось. Или, наоборот, зародилось. Комната, куда в итоге привели Лёву, больше походила на логово зверя, чем на жилое помещение. Потёртые стены, обтянутые кожей кресла, а в центре — деревянный стол, за которым сидел мужчина, не нуждающийся в представлении — Главарь банды. Широкие плечи, мощные руки и шея с проступающими на ней венами придавали ему сходство с древней статуей. Несколько секунд он тщательно изучал Лёву — его рыжие волосы, веснушки и зелёные глаза, в которых читался страх, но не отступление. — Этот мальчишка был в лавке, — сказал один из членов группировки. — Работал на Юровича. Мы подумали… — Подумали?! — громим, как тромбом, голосом уточнил Главарь. — Олухи, вы оставили свидетеля в живых! А если бы он убежал и сдал нас?! — Мы не смогли его убрать — стало жалко. И вообще, он может быть нам полезен. Он — особенный: милый, маленький. Вот увидите, бабки и тётки выстроятся в очередь, чтобы отдать ему свои кошельки! Главарь поднялся. Теперь уже он, а не Валентин, возвышался над Лёвой, как гора, отчего тому стало совсем плохо. — Эй, рыжик, ты понимаешь, что если тебя не убили, это ещё не значит, что ты в безопасности? — Понимаю, — Лёва едва ворочал языком. Рука Главаря дёрнулась, но он не поднял пистолет, не пошёл в атаку. Вместо этого он присел на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз Лёвы. — Господи, да ты как котёнок! Рассказывай. Как тебя зовут, откуда ты? И как ты оказался у Юровича? — Меня зовут Лёва. Я… искал работу. После того, как… остался один. — А где твоя семья? — Я жил с братом, но теперь он далеко. А ещё… был один человек. Но он тоже ушёл. Не по своей воле. Главарь собирался задать новый вопрос, но Лёва неожиданно продолжил: — Юрович сказал, что ему нужен помощник на склад: убираться, таскать коробки, ставить мышеловки. И я согласился, потому что на другую работу меня не брали. — И ты не заметил, что он странноватый? Что он… такой? — Главарь повёл рукой, явно обозначая Юровича, его лавку и весь криминальный мир. Лёва задумался, покачивая головой, как зверек, играющий с невидимой ниточкой. — Я просто был благодарен ему за то, что он мне платил. Ведь на эти деньги я мог купить булочку и творог. — Но ты осознаешь, что сейчас попал в очень плохую компанию? — А разве не все компании — плохие? Все где-то кого-то обманывают или обсуждают тайком. Разве нет? Главарь рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Его подопечные обменялись удивленными взглядами — мол, что смешного? — Да ты философ! Но мне что-то подсказывает, что ты уже мечтаешь сбежать. — Нет. Я, как оказалось, плохо бегаю. Если вы решите, что мне нельзя остаться здесь, я уйду. Спокойно и тихо. А если захотите, чтобы я жил с вами… Ну, я умею стирать вещи. И мыть полы. И кормить котов. — О, моих людей интересует совсем другое. — Но вы не будете меня бить, правда? Огромная фигура Главаря вдруг потеряла свою грозность. — Не буду. И никто не будет. Лёва робко улыбнулся. Его веснушки засияли, а глазёнки наполнились искренней благодарностью. Главарь провёл ладонью по лицу и пробормотал: — Какую головную боль вы мне притащили! Ладно, пусть пока побудет здесь. Тем же вечером в комнате собрались другие члены «зверинца» — как Лёва про себя окрестил банду. Но атмосфера там стала странно тёплой. Лёва сидел на своём «троне» — старом стуле, на который кто-то заботливо положил три толстые книги. — Котёнок, тебе удобно? — спросил один из бандитов. Вознесёнок кивнул. — Ой, да ладно тебе, не скромничай, — вмешался другой парень. — Посмотрите на него, друзья! Веснушки-то как сияют! — У него такие мягкие волосы, — добавил кто-то с правой стороны, потрепав Лёву по голове. — Как шерсть у породистой собаки! Лёва не возражал: он слишком устал. — Ну что, наш талисман, попробуешь десерт? — подмигнул ему повар, поставив на стол блюдо с пирогом. Лёва взял вилку, но тут же уронил её. — Котёнок, ты чего такой неуклюжий? — рассмеялись рядом. — Да он просто чудо! Если бы его не забрали, я бы не поверил, что такие мальчишки существуют! — Оставьте нашего нового друга в покое, — потребовал Главарь, которого, как выяснил Лёва, звали Андроном Николаевым. — Ему и так нелегко в чуждой обстановке. Но эти слова все проигнорировали. — Бери жареное мясо, Котёнок, — посоветовал один из парней, ворвавшихся в чайную лавку. И Лёва взял. Но противное мясо, как и вилка, выскользнуло из его рук и плюхнулось на стол. — Простите. — Поглядите, как он смущается! Батюшки! И Вознесёнок понял, что эти мужчины, как ни странно, приняли его. Даже если он был для них не больше, чем талисманом или редким зверьком, которого интересно дёргать за хвост. *** Лёва проснулся с ощущением, будто его мозг обернули в вату. Комната, в которой он лежал, оказалась намного меньше кабинета Главаря. С потолка здесь свисал канделябр, покачиваясь от сквозняка. В углу стоял шкаф со странными ящиками, похожими на архивные. Пахло пылью, бумагой, кожей и мужским одеколоном. Через окно на пол падал крохотный треугольник света, который воспаленное сознание Лёвушки сравнило с лимонной долькой. Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял стакан с молоком и тарелка со вчерашним пирогом. Это выглядело почти мило, и Лёва замечтался: а может, он весь последний месяц спал, а сейчас наконец-то проснулся в какой-то больнице? Или в пансионе? А может, сейчас появится Максюта и заберёт его домой? Лёва встал, подошёл к двери, дёрнул ручку. Заперто. Потрогал свой затылок, руки и губы — у него ничего не болело и не кровоточило. С одной стороны, это было хорошо. А с другой… Как сказал Андрон Николаев: «Если тебя не убили, это ещё не значит, что ты в безопасности». Вдруг сегодня бандиты поведут себя не так дружелюбно, как вчера? Лёва заглянул в каждый здешний угол, попытался найти ключ или какую-нибудь лазейку, но всё было тщетно. И Крошка не чирикал рядом. Пленник просидел здесь до полудня. Иногда он слышал шаги снаружи, но боялся напоминать о себе и издавать звуки. На улице снова начался дождь, всё вокруг посерело, и Лёве стало совсем страшно. Он то бесцельно бродил по комнате, то снова садился на кровать и глядел в окно. Но вдруг тишину разорвал металлический лязг ключа. Внутренности Лёвы скрутились в морской узел. В комнату ввалился Валентин. Но уже не тот самый. Не развязный красавец с пистолетом в руке и томной улыбкой на губах. А растрёпанный, с перекошенным галстуком на шее, и в расстёгнутой рубашке. Он не осмотрелся, а посему не заметил Лёву, плюхнулся на кровать лицом вниз и зарыдал. Глухо, с хрипом, выламывая горло. Лёва застыл у стены, как тень. Он не знал, уместно ли сейчас двигаться, уместно ли разговаривать, уместно ли, чёрт возьми, дышать и быть. Его похититель, его носильщик, его странный новый спутник — плакал, и сие было страшно. Но в какой-то момент Вознесёнку показалось, что его сердце отбивает барабанный ритм, который возможно было услышать даже на соседней улице. А значит, прятаться не оставалось смысла. — Ты чего так плачешь? — спросил он тихо-тихо: как мышонок, разговаривающий с ястребом. Валентин подскочил, точно ужаленный: — Что за чёрт?! Кто здесь?! — Это я, Лёва. Я здесь спал. — Котёнок, ты… Проклятый… Ты меня чуть в гроб не вогнал! Не дай бог, кому-то расскажешь… — Никогда! Никому! — Поклянись! Чем или кем хочешь — хоть своей птичкой! — Клянусь Крошкой! Единственным, кто у меня остался! Валентин, немного успокоившись, повернулся к Лёве спиной. А тот зачем-то подошёл ближе. Сердце твердило: Беги! Прячься! Спасайся! Но ноги — шли. — Валь? — начал Вознесёнок, растерянно глядя на сломленного и крошечного (несмотря на рост и нахальство) человека перед ним. — Что случилось? Кто-то умер? — Да. Я. Потому что устал от того, что меня все оставляют. — Все — это кто именно? — Мать. Отец. Друзья. Даже Андрон когда-то хотел вышвырнуть. Для всех я — ошибка. И все уверены, что я выживу. При любых обстоятельствах. А я не выживаю. Я просто гнию. Я пытался, слышишь? Ну, быть другим. Весёлым. Легким. Как тогда, когда тащил тебя на плечах… Лёва нахмурил брови. Речь Валентина показалась ему очень пафосной. — Пока ты не прекратишь притворяться, они не прекратят к тебе так относиться, — на свой страх и риск промолвил юнец. — Кто везёт, на том и едут. Если ты позиционируешь… — он едва не споткнулся об длинное и редкое слово, — себя как сильного и весёлого… Но бандит вскинулся ещё до того, как его собеседник сомкнул губы: — Ты обвиняешь меня в том, что я не хочу выглядеть тряпкой перед своими братьями по оружию?! — Братьями? Какие же они братья, если не видят и не чувствуют, как тебе плохо? Валентин схватил стакан с молоком и бросил его в стену. Стекло разлетелось по полу. А после — заметался по комнате, как тигр по клетке, то срывая шторы, то роняя ящики с бумагами. — Прекрати! — крикнул Лёвушка. Но Валентин уже ударил кулаком по полу, разбив костяшки. — Да хватит! Кто-нибудь, помогите! — позвал Вознесёнок, ухватив страдальца за воротник рубашки. — Валя, пожалуйста! Я сейчас уйду, честное слово! Я больше никогда ничего тебе не скажу! Ни в чём не обвиню! Только успокойся! — Нет! — вдруг пуще прежнего испугался Валентин. — Я не хочу снова быть один! Ты не имеешь права… — Имею! Потому что ты ведёшь себя ненормально! — Если ты меня сейчас бросишь, я что-нибудь с собой сделаю! В глазах у Лёвушки не появилось ни злобы, ни раздражения. Только печаль. Такая, что резала. Словно он смотрел не на преступника, по которому плакала виселица, не на взрослого мужчину, а на неисправную музыкальную шкатулку, которая всё ещё играла, но фальшиво, скрипя и дрожа. — Хорошо. Я не уйду. Но при нескольких условиях. Валентин закивал: быстро — быстро, как пёс, боящийся быть выгнанным. — Во-первых, ты перестанешь кричать, бегать, швырять вещи и биться о стены. Меня это пугает. Валентин сел на край кровати и выдохнул. — Во-вторых, — продолжил Лёва, — ты устранишь погром. — Ч-что? — Что услышал, Валь. Я не должен этим заниматься. Твои «братья по оружию» — как ты их назвал — тоже. Но и вот так это оставлять нельзя. Взбесился — убирайся. — Да ты, оказывается, не котёнок, а маленький волк в шерстяных носках! — А ты — здоровый дурак. И Лёва уселся обратно на кровать, поджав ноги, как будто это его был кабинет, а не чей-то тайный притон. Валентин же принялся собирать осколки, сгребать бумаги и вешать шторы. И в этой картине присутствовало что-то странно целительное. Неожиданно дверь распахнулась. В комнату ворвался Андрон Николаев, а за ним — трое мужчин: один в жилете с цепочкой, второй с разбитой бровью, а третий — с курительной трубкой в зубах. — Как вы недоглядели?! — взревел Главарь. — Балбесы! Почему допустили этого полоумного к нашему новому талисману?! Котёнок, ты в порядке? Что он с тобой сотворил?! Лёва не ответил. А Валентин обернулся — прямо так, стоя у разбросанных бумаг, с веником в одной руке и шторным кольцом — в другой. И тут Андрон осознал происходящее. — Валентин, ты… Убираешься?! Сам?! — Даже без пистолета, — добавил другой визитёр. — И без криков. — Котёнок, это ты сделал? Как? — Не знаю, — отозвался Лёвушка, болтая ногами. — Мы просто поговорили, и вот… — Он с нами три года! Три! И всё, что он делал на протяжении этого времени, — смеялся, плакал, дрался и спал со всеми подряд. А рядом с тобой — вдруг начал наводить порядок. — Неприлично говорить о человеке в третьем лице, когда тот находится рядом, — высказался Лёвушка, заметив смущение Валентина. — И уж тем более, рассказывать, с кем он спит. Я об этом не просил. Проявите уважение к своему другу, пожалуйста. Все мужчины в комнате переглянулись. — Ладно, — буркнул Андрон. — Раз ты в порядке, Котёнок, мы не будем вам мешать. Никто не рискнул что-то спросить у Валентина. Потому что у Валентина в руке был веник. А никто не знал, на что способен человек с веником, если до этого он целых три года держал только оружие и бутылки. Дверь закрылась. — Спасибо, — поблагодарил Валентин, пока не решаясь посмотреть на Лёву в упор. — Не за что. Я просто не люблю, когда над кем-то издеваются. Я знаю, как это неприятно. Прошло чуть больше часа. Крошка чирикал в углу. А Лёва сидел в огромном кожаном кресле — таком, в которое можно было провалиться и исчезнуть до весны — и держал на коленях потрёпанный сборник русских сказок. Валентин устроился рядом. — …и тогда младший брат услышал скрип колоды, а потом — голос, — читал Лёва. — «Если ты добрый, ступай вперёд, если злой — не подходи вовсе!». — А ты бы подошёл? — спросил Валентин. — Конечно. — Ну да. Ты ведь очень добрый. — Нет. Я — уставший. А усталость часто стоит рядом с добротой. Просто сил на зло уже не остаётся. Валентин прикрыл глаза. Он впервые за долгое время не чувствовал холода, страха или нужды в выпивке. Ведь рядом с ним находился мальчик, не похожий ни на кого из этой гнилой подворотни. И они обнялись. Нежно. Неплотно. Почти случайно. Лёва не любил Валентина. Он всё ещё любил Максима. Но сейчас ему было тепло. И Валентин прижимался к нему, как к единственной лампе на весь февраль. *** Вадим лежал на скрипучем диване, на сваленных в кучу одеялах: очень больной, худой и кашляющий. Миша, как обычно, сидел в углу и бренчал на гитаре. — Миш, — прохрипел Вознесенский непослушными, испачканными табаком губами, — а у нас осталось что-нибудь выпить? — Нет, — ответил «поэт — песенник», и его тут же начала покусывать нервная дрожь: он терпеть не мог подобные разговоры. — Я думал, ты купишь. — Ну конечно… Даже если я сегодня куплю, завтра-то мы что будем делать? Деньги заканчиваются. Жалования грузчика нам на двоих не хватает. Ещё и Лёва сбежал. — Да, сбежал! — взвился Миша. — И оклеветал меня напоследок! Вот такой у тебя братец! А если бы был нормальным, остался бы и дальше помогал нам. Ты его спас! Вытащил из вашей родительской клоаки! А он вот чем тебе ответил. Правильно говорят: не делай добра — не получишь зла. А я… Ох, разве я виноват, что родился таким горемычным? Я вырос в деревне, но всегда рвался в большой город — к людям, искусству, свету! Думал, приеду, зайду в первый попавшийся театр или в литературный салон, покажу всё, на что способен, и они заберут меня с руками и ногами! А им ничего и никого не нужно. Всё — только по связям и рекомендациям! Своих талантов везде пруд пруди, а чужие пусть дохнут под заборами! Вот он, большой город. Вот она, его краса! Всё здесь — пустое, всё — бутафория. И мы с тобой — неудачные ноты на партитуре, которую никто не сыграет. Никогда. — Миш, вот куда ходил — сходи ещё раз. Вдруг там изменят мнение о тебе? А если нет, обратись в организации попроще. Скажи, например, что готов быть ведущим детских мероприятий. Да, платят мало, но зато наберёшься опыта. А со временем, возможно, тебя заметит кто-нибудь важный. — Да ничего я не буду делать! Не приучен! — Но ты же видишь, что я болен. А если я умру? Как ты станешь жить? На что? Миша провёл пальцами по гитарным струнам. Те то ли заскрипели, то ли заскулили, как пёс, к которому пришёл хозяин с ремнём. — Не говори так, — попросил он. — Не надо. А потом вышел в прихожую. Возвращался долго — Вадим уже подумал, что его товарищ ускользнул в аптеку; или, чего доброго, повесился. Но Миша вернулся. С огнём в глазах и крошечной коробочкой в ладони. — Это тебе, — быстро сказал он. — На память. И не на память. В общем, если мы вместе, надо… ну… закрепить. На засаленной подкладке коробочки оказалась брошка: старая, с выцветшими камешками, но всё равно красивая, с чем-то ласковым в изгибах. — Ответь честно, — хмуро попросил Вадим, — на какие деньги ты купил это великолепие? На те копейки, которые тащил из моего кошелька почти каждый день, надеясь, что я не замечаю? — Да. Но не злись. Подумай о другом: я мог бы пропить их, но вместо этого потратил на тебя. Вадим взял брошку, но не прицепил её к одежде, а просто прижал к груди и продолжил лежать. Вечером квартира бывшего подпоручика снова наполнилась запахом лука, хриплым смехом, треском спичек и звоном бутылок. Но кое-что изменилось: Вадим выпил всего полстакана водки, а потом — протирал стол, нарезал хлеб, наливал воду в чайник. — Ты чего, брат? — спросил кто-то из мужиков. — Заболел? — Нет. Просто жалко стало… — Себя? Или нас? — Всех. Время близилось к ночи. Вадим встал у плиты: босой, в порванной рубашке, с глазами человека, который слишком долго смотрел на запертую дверь, ожидая, что она всё-таки откроется. — Может, суп сварить? — спросил он. — Суп, говоришь? — захохотал самый бойкий и пьяный из присутствующих. — Можно. Но для начала, подойди ко мне, красавчик. Обнимемся, — и протянул к Вадиму широкие, грубые от работы ладони. — Спасибо тебе. За кров, хлеб и воду. За то, что… — Эй! — вдруг вышел из себя Миша; так быстро, что никто не успел ничего предпринять. — Не смей обнимать моего мужа! Мужики остолбенели. Кто-то икнул, кто-то начал собирать вещи, а кто-то даже перекрестился. — Ты чего, Миш? — поразился Вадим. — Он же просто… — Нет, не просто! — Миша заметался по комнате, как штормовой ветер: ронял бутылки, сбивал табуретки, искал глазами оружие. — Я делю с тобой хлеб и постель, я знаю, сколько родинок у тебя на спине, и не позволю, чтобы тебя тискали всякие уроды! Ты — моя последняя песня, которую я не дописал, потому что руки трясутся, и ноты не ложатся! Ты — мой крест и моя икона! Гитара ударилась об пол. Мужики окончательно оживились. — Ненормальные, ей-богу, — сказал тот, что сидел справа. — Я пришёл сюда за теплой компанией, а не за скандалом. Пойдёмте, братья, к Яше — у него сегодня повеселее. И квартира почти полностью опустела и затихла. Только вода из крана продолжала капать — бесконечно и беспомощно. Вадим повернулся к Мише: — Доволен? Выгнал всех! Хочешь — повесь медаль себе на грудь! Эти слова стали для «поэта — песенника» последней каплей. — Да, доволен! Ты совсем обнаглел! Ещё немного — и начнёшь спать с этими мерзавцами прямо у меня под носом! Ты думаешь, что если мне некуда идти, и если я болен, я стерплю любое предательство?! Нет уж! — Ты бредишь. Эти люди — наши собутыльники, а не мои любовники. Вознесенский понимал, что действия Миши продиктованы не искренней ревностью, не желанием удержать его рядом, а любовью к игре на публику и попыткой внушить ему чувство вины, чтобы в дальнейшем получить ещё больше поблажек и подарков для себя любимого. И сие было больно. — То есть, теперь ты ещё говоришь, что я ненормальный?! — взревел Миша и разбил тарелку. — Хватит! — разозлился Вадим; впервые за вечер — по-настоящему. — С тем, что ты не приносишь в дом ничего нового, я смирился. Но вот уничтожать то, что уже есть, я тебе не позволю! И тут — стук в дверь: глухой, плотный, неторопливый. Вадим открыл. И увидел соседа — пожилого, но бодрого, в старом пиджаке поверх домашней майки. — Знаете, Вадим Дмитриевич! — на высокой ноте заголосил поздний гость. — Это переходит всякие границы! Когда вы прекратите свои сабантуи?! Каждый день — крики, смех, а то и драки! Вадим промолчал. Но сосед и не подумал уняться: — И это ещё полбеды! Вы видели, как выглядит наш дом?! Вы то пиво прямо под дверью разливаете, то сумки с мусором снаружи оставляете, то из окна всякую дрянь выбрасываете! Однажды мне на голову по вашей милости упал огрызок яблока! — Я никогда так не делал, — тряхнул головой Вознесенский. — Лично вы — может, и нет. А ваш дружок — очень даже. Научите его хоть каким-то нормам поведения. Вы живёте среди людей, а не в свинарнике! Пока с вами был тот рыжий мальчишка, здесь было тише и чище. А теперь он, значит, сбежал? — Лёва? Я не хотел, чтобы он сбегал. — Наверное, его довёл ваш сожитель. Я бы тоже не пожелал находиться под одной крышей со столь подозрительным мужчиной. — Не говорите так о Мише! Вы его совсем не знаете! — А вы — знаете? Вы изучили биографию того, кого притащили в свой дом? Не задумывались, почему Лёва вечерами ходил около дома? Почему боялся оставаться наедине с этим… поэтом? От последней фразы соседа Вадима согнуло, как от удара кулаком в живот. Он захлопнул дверь и пошёл в комнату, к Мише. Тот собирал с пола осколки тарелки. — Миша, — хрипло начал бывший жандарм, — ответь честно на ещё один мой вопрос: ты приставал к Лёве? — в его глазах стоял блеск, но не от слёз, а от температуры и злости. Миша, доселе сидевший на коленях, выпрямился. — Почему ты снова заговорил об этом? — Когда человек хочет сказать правду — он говорит. А не уводит всё в иное русло, пытаясь выведать, что уже известно собеседнику. Получается, ты снова хочешь врать? — Я хочу, чтобы ты вспомнил о моём больном сердце! О том, что мне нельзя волноваться! — Ты трогал Лёву?! — А если он сам меня подтолкнул? Ты уверен, что он был таким невинным? Я, может, только руку ему на плечо положил, а он уже… — Ах ты, сволочь! Миша смотрел на Вадима с вызовом: ударь меня, я хочу, чтобы ты был виноват. А тот стоял, сжав кулаки: в его груди всё ломило от кашля, обиды и усталости. Он хотел лечь и умереть, но вместо этого — сделал шаг вперёд. — Ты сломал мальчика, который боялся даже солнечного зайчика на стене! Который приехал сюда, чтобы помочь мне, своему единственному брату! — А ты?! Почему ты не прекратил это?! Почему не защитил его?! Ты видел, как он дрожал, когда я проходил мимо! И всё равно оставлял его наедине со мной! А теперь строишь из себя святошу?! Вадим понял: это конец. И ударил Мишу. Резко, по щеке. Не ладонью — кулаком. Миша отшатнулся, опрокинул стул, но быстро бросился вперёд. Они сцепились — нелепо, по-подростковому. Тела спотыкались о ковёр, скользили по полу, руки тянулись к воротникам, гвозди впивались в плечи. Но в какой-то момент Миша перестал двигаться. Его глаза закатились, а рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не успел. — Миш? — захрипел Вадим, отпустив соперника. Тот не ответил. — Мишка! Ну-ка, очнись! Я не всерьёз… Чёрт, не молчи! Вадим бросился к двери. Везде было пусто. — Помогите! — закричал он. — Соседи! Кто-нибудь! Он не дышит! Из седьмой квартиры выглянула старушка: — Молодежь, что там опять у вас?! — Сердце! У него, похоже, сердце! Нужен доктор! Вознесенский вбежал обратно, стал обмахивать Мишу полотенцем, пытался приподнять ему голову… Но Миша был мёртв. Его пьеса оборвалась без финального аккорда. А Вадим остался на коленях. *** Квартира дышала глухо и затхло, как больничная палата после выписки всех пациентов. Выписки на тот свет. Тело Миши лежало на полу, неловко согнувшись. Брошка блестела на ковре, как напоминание о любви, которая умела только жечь. Вадим сел рядом. Он не плакал — не мог. Он просто смотрел, как за окном шёл дождь, словно кто-то сверху пытался замыть следы преступления. Потом он поднялся. Открыл кухонный шкаф. Достал всё, что было: бутылку водки, полбанки спиртовой настойки и забытую кем-то початую флягу. Всё полилось в горло. Сначала — противно, потом — легче, в конце — привычно. Руки больше не дрожали. Лишь затылок ныл, как будто внутри него что-то отсырело. Вадим не знал, сколько времени прошло. Час? Полтора? Больше? В дверь кто-то вломился — с яростью и гортанным криком: «Откройте!». Только присмотревшись, Вознесенский понял, что это — жандармы; те, к чьему миру он сам принадлежал. Казалось, это было так давно, целую вечность назад, а на самом деле — ещё не прошло и полугода. Его выволокли в коридор — очень брезгливо, как дохлую кошку — и едва не оглушили рыком: — Что здесь произошло?! — Миша, мой сожитель… Он умер, — ответил Вадим. Глаза у него были мутные, язык заплетался, но в голосе не присутствовало ни страха, ни раскаяния. — От чего? — Наверное, сердце. Мы сцепились. Он упал. Перестал дышать. Я кричал, звал соседей… — Значит, была драка? Вы его били? — Один удар. Или два. Он сам кидался. А ещё говорил про моего брата. Про то, как… трогал его. — То есть, вы признаете, что применили силу? — Применил, да. Но я не убивал. Я его не душил, не пинал… Мне жаль. Но он умер от себя. А не от меня. Жандармы переглянулись. Приехавший с ними доктор начал осмотр тела. — Видимых следов удушья нет, — через минуту сказал последний. — Но есть синяки на плечах и запястьях. — Свидетели найдутся? — задал вопрос один из служителей закона. — Кто-то видел конфликт? — Нет, — с трудом выдавил из себя Вадим. — Были мужики. Но они ушли ещё до… — Сколько вы выпили после случившегося? — Много. Весь алкоголь, что был в доме. — Почему? — Потому что Миша умер. И Андрей умер. — Как долго вы жили вместе? — Не очень долго. Я… уже не помню. Раньше мы жили ещё с Лёвой… — С тем рыжим мальчиком, о котором говорили соседи? — Да. — Почему он ушёл от вас? — Потому что Миша к нему приставал. — Вы знали об этом? — Догадывался. — А почему не выгнали Мишу? — Потому что был к нему привязан. — Другие показания — позже. Сначала — больница, затем — отдел. И Вадима повезли. Кибитка поехала медленно, с натужным скрипом, будто не хотела быть причастной к происходящему. Колёса зашаркали по мокрой мостовой. Вадим сел, сгорбившись и обхватив колени. Его губы тряслись от холода и алкоголя, щека саднила — может, он ударился, а может, просто так, от тоски. Но вдруг — словно из сна — вспыхнул свет. И вспыхнуло лицо. Строгий, спокойный профиль из бронзы. Короткая шинель, тонкий нос, упрямый подбородок. Вадим подался вперёд: — Стойте! — Сидеть! — вскинулись жандармы. — Там Андрей! Воронцов! Это его бюст! Вы знали его?! Скажите, знали?! — Лично — нет. Но в корпусе его помнят. Говорят, был настоящим. Ответственным. Погиб при исполнении, защищая сослуживца. — Но генерал Корнилов… Он не любил Андрея. И всё равно позволил его увековечить? — Корнилов больше не служит. Ушёл в отставку. На его место прислали другого человека. Он и позволил. Вадим горько рассмеялся: сквозь слёзы, сквозь стиснутые зубы, сквозь пустоту. — Вот, Андрюша, наше последнее свидание, — прошептал он, уже не глядя на уходящий за поворот бюст. — Ты стал памятником, а я — позором. Тебе — лавровый венок, а мне — кандалы. И кибитка устремилась дальше: в сторону больницы, допроса, разбирательств, приговора. А под дождём, у входа в корпус жандармов, сиял свежей бронзой Андрей. Навсегда молчаливый. Навсегда молодой. *** Над крышей, поросшей ржавым мхом, как над ареной, где львы уже были сыты, но ещё играли с остатками чьего-то тела, поднимался алый рассвет. Лёва сидел на узкой кровати, в ночной рубашке с чужого плеча, и ел конфеты прямо из коробки — одну за другой, не запивая. Его губы блестели от сиропа, пальцы были липкими, а глазки — чуть растерянными, осоловелыми, но всё такими же зелёными, как пруд, в котором утонули все лягушки. На полу, прислонившись к стене, курил Валентин. Намедни он проиграл в картишки свой матрас, и теперь временно довольствовался лишь полом, одеялом и дурью. Дым поднимался вверх, и в нём авантюристу иногда чудилось лицо — то ли бывшей возлюбленной, то ли матери, то ли напарника, которого он когда-то обманул. — Ну что, вкусно тебе? — хмыкнул Валентин, покосившись на Лёву. — Угу, — прилетело ему в ответ. — Давно не ел сладкого, да? — Да. Юрович иногда давал мне карамельки. Но у них внутри был воздух. А тут — сироп. — А расскажи-ка тот стишок. Помнишь? Который рассказывал всем нам дня три назад, во время попойки. — Помню! Я его сам придумал! «У меня живёт лягушка, в старом чайнике на полке. Я ей шью наряды в кружке, при помощи заброшенной иголки. Мы вдвоём читаем сказки, вечером глядим на лужи. Если кто придёт с опаской — лягушка их… ну, не пустит». — Я с тебя дурею! Посильнее, чем с травы! Ты бы в цирке зарабатывал больше, чем акробаты и фокусники! — Я не гибкий. Брат в детстве учил меня гимнастике, но я постоянно падал. — Слушай, Котёнок, — Валентин затянулся ещё раз. Глубже. Медленнее. — У меня скоро запутается сознание. А это — серьёзно. Это, знаешь ли, как будто в голове образовывается коридор, и по нему начинают бегать черти в костюмах моряков. — М-м… — Если планируешь уйти, сделай это сейчас. Лёва не хотел сидеть в этой комнате и не хотел дальше есть конфеты — у него уже желудок слипся, но с Валентином ему было не так страшно и неловко, как с остальными членами банды — совсем чужими и взрослыми, кроме того, даже если бы он вышел, то потерялся бы в длинном, холодном коридоре большого дома (или притона). Поэтому он остался. — Я не уйду. — Тогда не бойся, если я начну говорить с носком или цветком на подоконнике. Это просто дурь. Я тебя, в любом случае, не трону. — Я тебя совсем не боюсь. — Опасная фраза. Я ведь и привязаться могу. Валентин пошутил. Или сделал вид, что пошутил. Лёва не ответил. Просто взял ещё одну конфету и положил в рот. Было слишком сладко. Слишком тихо. А за окном утро алело всё ярче — будто кто-то вспорол небо ножом; крошилось, как засахарившийся мёд. Валентин сначала тихо бормотал — песни, обрывки строк, имена, которых не существовало. А потом внезапно вскочил и истерически засмеялся. Он увидел движущиеся по потолку образы, воронки из огромных пятен и сотни золотых рыб; те что-то пели, но звуки у них получались влажными, глухими, собирались в капли и пульсировали. Он то ходил из угла в угол, то укладывался на пол и жаловался, что не в состоянии записать все пришедшие в его голову мысли, а ведь те такие значительные и светлые, что их необходимо сохранить для потомков. Лёва поначалу прислушивался к бреду своего неожиданного приятеля, но после монологов оного о «кукле с сердцем вместо головы» и «монашке, оплакивающей сожженную церковь из носовых платков» махнул на всё рукой и решил подремать. Но не прошло и получаса, как дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое. От их присутствия воздух наполнился запахами табака и сапожного крема. — Вставай, рыжий, — сказал один из незваных визитёров, затушив папиросу о стену. — Что? Куда? — не понял Вознесёнок. — Пойдём играть в карты. В подземку у Исаева. — Я не хочу. — Хотеть или не хотеть ты, Котёнок, мог на свободе. Но сейчас ты — с нами. Ешь, спишь, дышишь — за счёт нашей казны. Так что, либо будь нашим талисманом и помощником, и исполняй наши приказы, либо отправляйся в расход. Лёва обречённо кивнул, взял свой шарф, намотал его на шею, спрятав беззащитность горла, и пошёл. Подвальное помещение находилось под лавкой мясника, с другой стороны улицы. Туда вели крутые деревянные ступени, и воняло там хмелем, копотью и затхлой водой. На накрытых тряпками бочках уже сидели несколько человек. В руках они держали на удивление новые и аккуратные карты. Один из бандитов — средних лет, худой, но широкоплечий, в тёмном костюме, с родинкой над верхней губой и постоянной равнодушной угрозой на лице — по имени то ли Григорий, то ли Георгий — хлопнул Лёву по плечу: — Садись рядом. Ты не будешь играть. Только смотреть. Вдруг у нас с тобой карты лучше лягут? Вознесёнок опустился на принесённый ящик. Ему дали кружку — вроде бы с чаем, но оттуда пахло не мятой, а чем-то перебродившим. Игра началась. Карты летали по столу, как воробьи, которых распугали с подоконника. Лёва молчал, сидел неподвижно, но «его» бандиты, выигрывая, каждый раз смотрели на него, как на икону: — Я же говорил — талисман! — Плюнь, чтоб не сглазить! Но да, фарт прёт, будто за яйца святого держим. Вознесёнок уже не различал запахи по отдельности — всё слилось в одну тяжёлую какофонию. В его животе стало горячо, а в горле образовался комок. — Можно мне выйти на улицу? — спросил он. — Тебя мутит? — уточнил Григорий — Георгий. — Ступай, только далеко не убегай. Лёва вышел. Воздух снаружи оказался таким же влажным, но хотя бы свежим. — Эй, мальчик, — раздалось из темноты сбоку. Из узкого проулка появился человек. Высокий, в сером плаще с прорехами, и в надвинутой на лоб шляпе. — Ты с этой братией, что в подвале? — спросил он, приблизившись к Лёве. — Я не причиню тебе вреда. Пока. Я просто хочу узнать: у них крупная игра? С кем? — Я не знаю. — А оружие у них где? Здесь? Или на складе? — Я… правда… — Кто у них главный? Исаев — это друг? Или организатор? — Я не знаю никого. Я только стишки им читаю. Больше Лёвушка не успел ничего сказать: незнакомец прижал его к холодной стене и сунул руку в карман его пальто. — Проверим-ка тебя. Вдруг что-нибудь припрятал? Крик застрял где-то в гортани Вознесёнка. Мужчина был силен и крепок, как многовековой дуб, он делал больно своей «добыче», сминал Лёву, как подушку, наваливался на него всей своей тяжестью, а тот переполнялся ужасом и обидой, но вдруг услышал звук выстрела — глухой, короткий, как если бы по ведру ударили молотком. Незнакомец рухнул на землю, как-то странно закинув голову. Под ним растеклась лужа крови — точно такая же, как под Юровичем. У Лёвы закружилась голова, а лицо скорчилось от судорог рвоты. Боковым зрением он увидел Валентина: тот стоял в полумраке, с пистолетом в руке, накуренный, чуть сгорбленный, — и всё же очень реальный. Закончив блевать, Лёва устремился обратно к «своим» бандитам, но Валентин перехватил его за руку. — Ты убил его, — едва проговорил Вознесёнок непослушными, испачканными рвотой губами. — Да, убил. А что бы ты предпочёл? Чтобы он сделал то, что хотел? — А что он хотел? — Не знаю, Котёнок. И тебе лучше не знать. Но точно ничего хорошего. Это же Лёня Монастырский. Сволочь, с которой мы когда-то шагали по одной дороге. Почти как Юрович, только глупее. Земля ему чертополохом. Лёва всё понимал, но всё равно отошёл на расстояние от трупа, потому что от того ещё шло тепло: совсем как от живого. — Что он у тебя спрашивал? — не унимался Валентин. Лёва снова сгорбился, и из его рта вырвалась вторая волна рвоты — уже пустая, жёлтая, горькая, без запаха, как поджелудочный сок. — Да ладно, хватит! — прикрикнул Валентин. — Неужели ты сегодня столько съел? Все наши — в подвальном гадюшнике? Пойдём туда. Надо всё рассказать. — Я не хочу! — всхлипнул Вознесёнок. — Я боюсь их! Я боюсь даже тебя! Ты уже убил двух человек! На моих глазах, Валя! — Тихо! Чего ты орёшь?! Хочешь домой? К маме и папе? — Чтоб вам всем пусто было! Валентин закурил. Пепел посыпался прямо на мертвеца. Краем глаза Лёва заметил, что на запястье у того зашевелился какой-то жук. — Поможешь мне оттащить эту тушу на обочину? — буднично поинтересовался бандит. — Не хочу! — захныкал Вознесёнок, но его дрожащие руки уже потянулись к воротнику убитого. И они вдвоём поволокли тело по дороге. И даже когда они вернулись обратно в подвал, туда, где ещё сыпались карты, они не чувствовали себя собой. Особенно Лёва. Он был коробкой. Коробкой, в которой спал страх. И в эту ночь он снова ел конфеты. Потому что иначе — чувствовал бы вкус смерти. *** Глубокая ночь распухла, как нарыв, а луна сквозила сквозь мутное стекло, будто глаз покойника, который так и не захотел закрываться. Внизу — ревели, стонали, визжали. Банда праздновала смерть Лёни. Вино, самогон, какая-то кислая жидкость в графинах — всё летело в глотки и собиралось в липкие лужи, где уже плавали окурки и косточки от вишен. Кто-то запел песню про то, как «потаскуха утонула в реке», и остальные подхватили. Лёва сидел в углу, смотрел вокруг и не понимал: как можно радоваться тому, что кто-то умер? Пусть даже враг. Смерть — это же всегда тишина. Сырая яма и закрывающая лицо земля. Это же слёзы. Но не здесь. Сейчас на Вознесёнка почти не обращали внимания. Разве что Андрон дал ему кусок торта и куриную голень — мол, «погрызи, талисманчик». А потом появились женщины. Не красавицы из балета, не нежные гимназистки из романов, а падшие, в смазанном гриме, с разлохмаченными волосами и пустыми глазами. Они ввалились в притон, как стая голодных крыс, и сразу облепили бандитов. Начались поцелуи и объятия, сопровождающиеся громкими охами и нижним бельём на полу. Лёва зажмурился, но от этого ему стало ещё хуже: воображение само дорисовало дальнейшую картину, заставило её проступить под веками. Женщины стонали всё громче и фальшивее, будто их учили этому в театральном институте, мужчины рычали и роняли стаканы, Григорий — Георгий упал со стула и остался лежать, но к нему никто не подошёл. Просто перешагнули. Лёве хотелось одного: чтобы потолок рухнул. Чтобы дом провалился в ад. Чтобы стало тихо. Кто-то сунул ему в руку свернутую папиросу: — На, расслабься. Лёва не стал спорить. Он был слишком раздавлен этим вечером. Он вдохнул. Первый раз — почти машинально. Второй — потому что в первый не почувствовал вкуса. Третий — потому что ему ещё сильнее захотелось вываливаться из мира. И его накрыло. Сначала — лёгкое жужжание в ушах. Потом — ноги, как в тёплой воде. Дрожь по позвоночнику, но не страшная, а как будто его кто-то гладил. Границы мира смазались. Мужчины и женщины расползлись по комнате, и не было видно, где заканчивались их руки, а где начинались кресла. Лёва смотрел на свой палец, как на любимое домашнее животное. Тот шевелился. Тот был чудом. А потолок был небом. Настоящим. Летним. И открывался в сотне измерений, а сие было так ново, что Лёва повторно закрыл глаза, не в силах вынести этого зрелища. Всё двигалось от него и на него, дыхание перехватывало, как при верховой езде. Кто-то рядом кричал на латыни, кто-то танцевал, но Лёва не обращал на это внимания. Он кривлялся, хохотал и плакал перед целой группой людей, наслаждаясь каждым мгновением. Впервые в жизни он был по-настоящему свободен. Он потянулся к кружке с водой, но оказалось, что там плавал чей-то глаз. — «Невозможно пить, когда на тебя смотрят», — подумал маленький человек, оказавшийся в большой беде. И тут пришёл Валентин: весь бледный, весь в чёрном, как персонаж дурного сна или низкопробного романа, с глазами, как у святого, по понятным причинам отказавшегося от участия в оргии. — Что за херня здесь творится?! — закричал он, увидев состояние Лёвы. — Что он принял?! И кто ему это дал?! Он же почти ребёнок, вы совсем сбрендили?! Лёва бледно улыбнулся, стараясь не выдать давящей на горло рвоты, но всё оказалось бесполезно — его вырвало прямо на сапоги находящегося рядом человека. — Аркаша, это ты?! — распалялся Валентин. — Ты, сука, захотел отправить его на тот свет? — Ты чего разорался? — отразил нападение один из бандитов. — Это просто трава! Ты сам её куришь! — Я могу курить что угодно! Как и все вы! Но у нашего рыжика сердечко как у птички, а вы суёте ему яд, будто он нам — ровня! Лёва ещё ничего не понимал, но медленно побрёл за Валентином, думая только о неизбежно приближающемся новом приступе рвоты. — Рви сюда, — сказал Валентин, нагнув своего спутника к какой-то коробке. Лёву вырвало с болью и кашлем, но после ему стало значительно легче. Они вышли на улицу. Где-то далеко лаяли собаки. Или люди. Валентин резко лёг на спину. Прямо на мёрзлую землю и камни. — Зачем? — спросил Лёва. — Замёрзнешь же. — Я хочу, чтобы меня забрала земля. Хотя бы на пару часов. Чтобы сверху было только небо и ничего больше, — Валентин даже не повернул головы. Лицо его оставалось мрачным и красивым, как на портрете, написанном углём по мрамору. — Валь, а зачем вы это делаете? Ну, курите? Только чтобы стало приятно? — Не совсем. Чтобы уехать. Да, когда нет возможности сбежать навсегда, а оставаться — невыносимо, мы уезжаем. Не из города. Из кожи. — А если… не уезжать? Если потерпеть? — Потерпеть что, Котёнок? И кого? Тупых, жадных, озабоченных ублюдков? Мир, где слабость — это мишень? И, вообще, послушай меня внимательно: никогда больше не бери у наших ребят ничего. Даже яблоко или стакан воды. Понял? Только у Андрона. Или у меня. Но и с нами — осторожнее. Повисла пауза. Та самая, неудобная, липкая, как поцелуй пьяной тёти в день рождения. Как Лёва вдруг вспомнил: — Ты говорил, что Лёня хотел со мной что-то сделать. Ну, у подвала. Ты точно не знал, что именно? — Почему ты спросил? — Просто так. Наверное. — Он хотел тебя взять. Не ради удовольствия, а ради власти. Чтобы ты из человека превратился в дыру. В место. В объект. Чтобы ты потом бродил по миру и чувствовал себя испачканным изнутри. Лёвушка округлил глаза, плохо понимая, как такое вообще могло происходить. Весь мир сдвинулся на пару сантиметров. — Миша, сожитель моего брата… Он тоже пытался… Почему это происходит так часто? И именно со мной? — Не только с тобой, Котёнок. Со всеми беззащитными. С девушками. С юношами. С детьми. Лёве стало ещё страшнее. Прошлое, настоящее, будущее — всё превратилось в третьесортный спектакль под названием «глубже в дерьмо». Неужели все всегда хотели над ним издеваться, видеть его сопротивление и слёзы, делать с его телом то, для чего оно не предназначено? И это считалось тем, о чём не принято говорить? — И всё вокруг об этом знают? — Лёва понимал, что беседу лучше закончить, что Валентин уже поведал ему всё, что мог, но всё равно чувствовал какую-то мазохистскую потребность продолжить, поковыряться в своей душевной ране, помучиться. — Большинство. — И никто ничего не делает? — Да. Сердце Вознесёнка пропустило удар и заболело, словно в него воткнули цыганскую иглу. Он не мог более сдерживаться. Он расплакался. Потому что всё везде было устроено как в притоне, из которого он только что вышел. Сильные подчиняли себе слабых. Женщины являлись не музами, не адресатками писем со строками: «твои белые волосы сравнимы с остывшим молоком на стекле луны», а мясом. Пьяный хохот заменял прощальную молитву. Всё покупалось и продавалось. — Перестань, — вяло попросил Валентин. — Но мне больно! — Значит, ты жив. — Неужели мне никогда не будет спокойно? — Не будет. Но ты справишься. Потому что теперь знаешь. А знание — это пистолет. Даже если без патронов. Лёва расплакался ещё сильнее. Ещё горестнее. — Хочешь, ещё кому-нибудь морду набьём? — обронил Валентин, поднявшись на ноги. — Чего? — Или даже убьём. У меня руки чешутся. — Я… — Лёва не знал, что сказать; то ли «нет», то ли «почему бы и нет». Мораль рассыпалась, её теперь возможно было нюхать, курить и мешать с землёй. — Я буду бить. Ты — только смотреть. Из дома вышел какой-то мужчина — то ли гость, то ли ещё один член банды. Лёва не распознал в нём человека — скорее существо из другого племени, и замер, сам того не осознавая. — Вот, смотри, — почти ласково начал Валентин, — этот пару дней назад подглядывал за девчонками в бане. Он сделал шаг, второй — и вдруг ударил мужчину с такой яростью, что тот не успел даже всхлипнуть: кровь хлынула из носа, зубы звякнули. Лёва зажал рот рукой: его снова замутило. — Ты боишься крови? — догадался Валентин. — Но эта твоя новая реальность. Здесь вопросы решаются именно так. Не разговорами, не мольбами, не через суд. А кулаком в череп. И ногой в челюсть. Но этим всегда занимаюсь я. Ты — стоишь неподалеку. Чтобы не мараться. Лёва хотел уйти. Но стоял. И становился другим. *** Они шатались по ночным улицам, не ведая своего пути и слушая, как под их ногами хлюпала простыня города, измазанная копотью, кровью и спермой. Валентин шагал особенно быстро, как если бы догонял собственную ярость. Лёва следовал за ним тенью, крохотным астероидом под сенью облаков, и постоянно вляпывался то в кучки мусора, то в лужи. — Валя, — тихо-тихо заговорил Вознесёнок, — может, вернёмся? Его окружала смерть — прижатый к земле белый посев. Он больше не страшился темноты: весь город превратился для него в кладбище, где ему была отведена загадочная власть. Но страшился чего-то другого. Валентин резко остановился. На обочине курил мужчина — молодой, среднего роста, наверное, студент. — Ах ты, сука! — выкрикнул спутник Лёвы и пошёл в атаку. Сначала он ударил незнакомца ладонью по щеке, потом — кулаком в шею. Удары получались вязкими, с хрустом, словно Валентин месил плохо перемолотый фарш. Неведомый и поистине живучий ночной путник упал, но тут же попытался встать, чтобы дать отпор, но боль его подкосила, ругательство превратилось в хрип, и тогда Валентин схватил его за волосы, чтобы напоследок приложить лицом о ствол дерева. Именно этот жест наполнил Лёву отвращением, он непроизвольно вскрикнул и отвернулся, прижав локти к бокам и закрыв глаза, но это опять не помогло: под веками представление продолжилось — гротескное, уродливое, громкое. — А этого — за что? — спросил Вознесёнок, почувствовав приближение Валентина. — За запах. От него воняло детскими страхами. Я учуял. Лёве стало очень холодно — только сейчас он понял, что весь взмок от пота. — Пойдём, — приказал Валентин. — Я не могу, — простонал Лёва, желая одного: сесть на землю, потому что так ему было бы легче не упасть в обморок. — Давай отдохнём? — Некогда. Лёва окончательно убедился в том, что связался не только с наркоманом и преступником, но и психом. Но даже в столь сомнительной компании ему было не так страшно, как в одиночестве. Кроме того, без Валентина он бы просто не вышел из района, в который они забрались. По дороге обратно они молчали. Лёву ещё тошнило, но он уже не обращал на это внимания, а, едва добравшись до «своего» притона, рухнул на первую попавшуюся на глаза кровать — прямо так, не раздевшись и не помывшись, — и погрузился в полуслепой, болезненный сон. Проснулся «талисманчик» через пару часов. Ему очень хотелось пить, умыться или хотя бы просто потрогать воду. Валентин лежал неподалёку — тоже одетый, испачканный кровью, пахнущий металлом и табаком. Лёва тронул его за плечо: — Валя… Бандит не отреагировал. Лёве подумалось, что тот мёртв: может, кто-то из своих убрал его тихо, оказал последнюю милость, может, сердце не выдержало. И может, ему, Вознесёнку, от этого бы стало легче. Но тут Валентин пошевелился. А Лёва — снова уснул. Ему приснился новый мир. Перекошенный, как коридор в психиатрической больнице. Валентин гнался за ним с тесаком. А впереди, в чёрном проёме двери, стоял тот самый избитый парень. Теперь у него не было глаз. Только дыры. Он прошептал: — Твоя очередь… Лёва попытался закричать, но из его горла вырвался только детский писк. Валентин засмеялся. Всё пространство задрожало. Лёва упал в яму, наполненную руками. Холодными и липкими. На этот раз ему пришлось проснуться от такого желанного: — Тебе надо умыться. Валентин повёл его через весь коридор, где кто-то храпел, кто-то плакал, а кто-то занимался непотребствами, не зажигая лампад. Вода оказалась ржавой, но, умывшись, Лёва всё равно почувствовал себя лучше. Валентин прислонился к стене и закурил: — Сегодня банкет продолжится, Котёнок. Облегчение Вознесёнка сразу сменилось тревогой. — Значит, мы с тобой снова пойдем на улицу? — Нет. Я хочу остаться. Ведь приведут новых женщин и музыкантов. — Ты тоже станешь… выбирать? Как все? — Я же самый красивый и молодой. Если я и стану выбирать, то особенно тщательно. Банкет действительно возобновился, едва наступили сумерки. Лампа под потолком трепетала, как разбитое сердце, всё пространство освещалось неравномерно — то вспыхивало, то тухло. Женщин привели новых — уже не распущенных страшилищ, а молодых, опрятных, лучезарно улыбающихся. Но все они старались не смотреть в глаза своим кавалерам на один вечер. Своим возможным палачам. — Это Анна, — сказал Андрон, толкнув вперед худенькую блондинку в зелёном платье. — Ей девятнадцать. Она учится в гимназии, а в свободное время занимается рукоделием. А это, — кивок в сторону пухлой брюнетки в розовой кофточке с воланами, — Ксения. Ей двадцать три. Актриса местного театра. В свободное время пишет стихи и песни. Со всех сторон понеслось: — Посмотрите, какая у неё грудь! — А на эту глянь — ноги от ушей! — А в левом углу — прямо длинноволосая русалка! — Валентин, что ты сидишь? — гаркнул Андрон. — Если вчера остался в стороне, то хотя бы сегодня выбери себе королеву бала. — Утри всем носы, — поддакнул кто-то справа. — Тут все свиньи, а ты — царевич! Выбирай кого угодно. Хоть сразу двух! Валентин поставил на стол стакан с недопитой водкой. И начал медленно прохаживаться среди девушек. Он останавливался, смотрел, щурился, делал паузы, но во всём этом не было вожделения. Только скука. И наконец, когда все — и участники, и зрители действа — заёрзали от нетерпения, сказал: — Я выбрал. Котёнок, иди сюда. Лёва в это время убирал грязные тарелки в раковину дрожащими от недосыпа руками и даже не сразу понял, что обратились именно к нему. Он обернулся — и увидел, как на него уставились все. Абсолютно. Девушки — с недоумением и облегчением. Бандиты — с возмущением и яростью. — Ты с ума сошёл? — крикнул кто-то. — Это же не баба! А наш зверёныш! — Валь, не позорь ни себя, ни нас. Но тут вмешался Андрон: — Прекратите. Вы же знаете Валентина — он любит дурачиться. Да и нашему талисманчику действительно не хватает внимания. Черт с ними, пусть потанцуют. Некоторые захохотали. Кто-то фыркнул. Кто-то пробурчал «уроды содомские». А Валентин протянул руку Лёвушке. Но тот мотнул головой: — Я не хочу. — Отказываться нельзя, — огласил приговор Андрон. — Если Валентин выбрал — значит, так тому и быть. Это — ритуал, закон. И ты теперь — король бала. Вся братия захлопала в ладоши и заулюлюкала. Музыканты — два молодых паренька с гитарами — переглянулись, пожали плечами и начали играть что-то приторно — сладкое, как малиновое варенье с добавлением чеснока. Валентин повёл Лёву в центр комнаты, прямо под свет лампы. — У тебя пальцы холодные, — пожаловался Вознесёнок, желая отвлечься хоть на что-нибудь. — Как у кукольника, управляющего чужими телами. — Расслабься, — велел Валентин. — Я всё сделаю сам. И действительно сделал. Он вёл легко, будто под его ногами находился не деревянный пол с прилипшими окурками и каплями жира, а паркет, как в императорском зале. Лёва оступался, но Валентин улавливал каждую его ошибку ещё до того, как та случалась, и ловко перенаправлял, всё сглаживал и прятал. Они кружились. Музыка становилась всё медленнее, а движения их тел — слаженнее. Валентин даже приподнял Лёву на весу, прокрутил и поставил обратно. А тот выдохнул, сжав пальцы на чужом плече. — Ты будто летишь, — сказал Вознесёнок. — Я просто держу тебя, — ответил Валентин. Юбки девушек взвились, кто-то ахнул, кто-то засвистел — и даже самые пьяные вдруг затихли, словно на их глазах разыгрывался спектакль. Один из тех, где с самого начала было ясно: конец окажется трагическим. Когда Валентин отстранился, Лёва поплёлся на улицу, глотнуть свежего воздуха. Он почувствовал: танец что-то изменит. Или уже изменил. Валентин больше не назовёт его «котёнком» с ухмылкой, но станет смотреть на него чуть дольше обычного, чуть тише и внимательнее. Но появилась и тревога. Она зашептала: он знает. Знает, кто ты. Знает, что ты не такой. К Лёве подошла дворовая кошка и начала мурлыкать, задевая его ноги тёплым телом. Наклонившись, бедолага погладил животинку вдоль шерсти и устремил взгляд вдаль. Где-то там свершались тысячи спектаклей: счастливые молодожёны скрипели новым диваном в тёплой квартире, ямщик кричал матом на глупого пешехода, одинокий гимназист допивал бутылку пива в подворотне, скулила от боли собака, которой наступил на хвост неаккуратный мальчишка… Валентин всё не появлялся, и Лёва уже начал думать, что что-то случилось, как вдруг тот вышел, держа в руках бутылку вина. Они выпили, и Лёва даже посмеялся над какими-то словами Валентина, но когда тот предложил ему «прогуляться», отказался, сославшись на мигрень. Почти не соврал. — Давай будем угадывать, как проходит жизнь в окнах соседних домов? — предложил тогда головорез. Но Вознесёнок заговорил о другом: — Валя, почему ты позвал на танец именно меня? Ведь не потому, что я тебе… нравлюсь. Во всяком случае — не только. Ты догадался, да? Я чем-то себя выдал? Чем? Валентин улыбнулся в полутьме. — Я не догадался. Я узнал. Думаешь, я смог бы спать спокойно, если бы в нашем логове находился некто совсем не изученный? Я выяснил, откуда ты приехал, где и с кем жил в Петербурге, и чем занимался. Улавливаешь суть? Я — не дурак, Лёва. Я сразу понял, что двое юнцов не стали бы так долго делить друг с другом крышу над головой, если бы их не связывало… — Прекрати. — Да ещё без оплаты напополам. Признайся, ты ведь никогда даже не разговаривал с вашим домовладельцем? Этим занимался… — Перестань. — И такие слухи крайне редко рождаются на ровном месте. Знаешь поговорку «нет дыма без огня»? Внутри Лёвы стало пусто: как после рвоты или слёз. Только слабость. И странное, изломанное облегчение. — И что теперь? — Теперь ты знаешь, что я знаю. И это меняет правила. — Что ты имеешь в виду? Что ты от меня хочешь? — Мне действительно нужно ответить? — Я не буду с тобой спать. — Ну, не сейчас. А может, через какое-то время? — Никогда! — Потому что я тебе совсем не нравлюсь? Лёвушка смутился, как подросток, которого поймали с личным дневником подмышкой. — Потому что у меня уже есть любимый человек. — Он был. Но не есть. — Нет, Валь. Пока я не получил от него письмо со словами, что он от меня отказывается, пока мне не сообщили, что он умер или исчез… Он есть. Я не свободен. И я не хочу быть, как мой брат. Последнюю фразу Вознесёнок промолвил почти шепотом. Но Валентин услышал, и его взгляде мелькнуло что-то… уважительное. Или жалкое. Впрочем, он тут же заговорил снова, привычно нагло: — Я ведь предлагаю тебе не просто спать. Я предлагаю тебе защиту. — Защита такой ценой мне не нужна. Да ещё после слов Андрона о том, что ты спишь со всеми подряд. — Это он… для красного словца. Я сам иногда прошу его подтверждать, что я — их главный жеребец. Не думай обо мне совсем плохо. Я положил на тебя глаз не только потому, что ты красивый. Хотя ты и красивый: миниатюрный, рыженький, веснушчатый. А потому, что ты живой. Валентин снова закурил. А Лёва смотрел, как ветер таскал пепел с его папиросы по обочине, и чувствовал, что за эти пару дней прожил несколько жизней. Каждую — на грани. *** Максим снова мыл отхожее место. Не туалет, не уборную, не клозет — отхожее место. Именно так и называлось оно здесь, в дыре, где время давно свернуло шею и вылилось в щель между досок. Каменный проём с коркой фекального налёта, от которого шла такая вонь, что лёгкие съёживались в гармошку. Максим стоял на коленях, держал в опухших от холодной воды и жгучего ветра руках щётку и мечтал об одном — провалиться под землю и спать там долго, очень долго, пока про него все не забудут. Его всё ещё называли «барчуком», но уже не с издёвкой, а с ленивым презрением, и толкали в спину. Когда он возвращался с «работы», кто-то шлёпнул его по заднице. Кто-то плюнул в шею. — Красавчик! Улыбнись! — послышалось справа. Но Максим, конечно, не улыбнулся. Он просто шёл. По пути его постепенно пробирала дрожь, и когда он приблизился к бараку, у него уже зуб на зуб не попадал. И вот — его снова вырвало. Прямо в кучку отрубей. Бедняга не успел утереться, как в его уши вгрызся крик: — Эй, голубок! Подойди! Это был надзиратель. Максим обернулся и вопросительно посмотрел в чужие холодные глаза. Но в них не было ответа. И он понял — пощады ждать неоткуда. — Один из ваших умирает, — сообщил палач. — Это не по плану. И отошёл в сторону, открыв Максиму валяющего в грязи парня с дырой под рёбрами. Не раной, а именно дырой. Рваной, как от лопнувшего куска стекла. Но кровь шла медленно — артерию не задело. Максим бросился вперёд. Он не думал. Он действовал. Снял с себя рубашку, прижал к чужой коже, что-то зашептал. Парень захрипел и позвал мать, которой тут, конечно, не было. — Давление падает, — постановил Максим. — Сердце едва бьётся. Надзиратель посмотрел на него со смехом, как на танцующую чечётку курицу: — Ты доктор, да? — Да. Я работал в столичной больнице и учился в Медико-хирургической академии. Я могу — и буду — спасать всех, кого вы прикажите. Но оставьте меня в живых. Теперь вы знаете, что это нужно не только мне, но и вам. Если все здесь умрут, работать станет некому. Надзиратель покачнулся на пятках и сощурил глаза. Ему было тяжело стоять, а ещё тяжелее — думать, и Максим понял, что мучитель пьян. — Дайте мне ремень, — на свой страх и риск продолжил молодой служитель панацеи. — И спирт. — Ладно, — согласился палач. — Ты будешь латать этих идиотов. Чтобы мне было, над кем измываться завтра. Договор, птенчик? — Договор, — Максим не поднял глаз, но почувствовал… не надежду, нет. А отсрочку. — Но если сбежишь, я сам тебя вскрою. Без обезболивающего. А теперь — работай, не отвлекайся. Если этот утырок не умрёт, ты получишь миску горячего супа. Если умрёт, получишь две, но только после того, как выкопаешь для него могилу. Максим положил ладонь на грудную клетку юноши: — Смотри на меня, друг. Мы ещё не проиграли. Вонь, мухи, безысходность — всё отступило на полшага. Спустя несколько дней Максим начал вести тайную медицинскую практику среди других ссыльных. Шепотом, во тьме, на грязных нарах, на коленях. Ножи он точил о край железной кровати, а жгуты плёл из чулок. Иногда он забывал собственное имя. Иногда его звали: — Док… — Эй, доктор… — Пожалуйста, помоги… И он шёл. Он всегда шёл. Он стал живым богом в аду. Но с каждым выдохом чужого облегчения ему самому становилось тяжелее. Его почти не били, но он каждый день слышал вопли других терзаемых, а, засыпая, видел сны о том, как ему вырывали волосы, обливали кипятком и жгли раскаленной кочергой. Просыпаясь, он смеялся. Потому что вспоминал, как просил оставить его в живых. И эта жизнь гнила у него в горле. Он не был спасён. Он был приговорён. Он больше не чувствовал вкуса еды. Даже когда давали кашу с маслом — подачку за хорошо перевязанного «пациента». Он не чувствовал голода. Он чувствовал только чужую боль, как соль под ногтями. Он перестал плакать. Слёзы закончились после того, как он два часа останавливал кровотечение из горла мужчины, который потом всё равно умер. Он начал мечтать. Серьёзно. О петле. О пистолете. О старом шприце, сохранившемся где-то у кого-то. А иногда он прятался за углом или под лестницей, среди поеденного крысами хлама, засунув костяшки пальцев в рот, чтобы не выть от ужаса. — «Если бы надзиратель сейчас заметил меня, он бы живьём разорвал меня на куски», — думал Максим. — «Несмотря на наш договор. Начал бы кусать, бить, драть своими обломанными ногтями. А потом… куда бы он поволок меня? Куда бы зарыл? Или бы просто бросил в канаву? Сколько там уже таких, изуродованных, ослепших, оглохших, поеденных червями, исчезнувших навсегда? Я не хочу туда… Господи, не хочу!». Он всё ждал, когда его позовут, когда придётся бежать, но куда? Кругом — барак, охрана, лес. Время останавливалось на краю пропасти, действовало на нервы, заставляло Максима биться головой об пол, не желая больше ничего видеть на этом отвратительном свете. И он решил добровольно отдаться смерти. Потому что это легче, это произойдёт лишь один раз, и никто более не станет его мучить, и не придётся ничего ждать. Он сделал себе виселицу, и его душа наполнилась радостью, которую омрачила только вина перед Лёвой. — Прости меня, маленький, — вздохнул Максим, возясь с ведром. Ему нужно было поставить эту ржавую громадину прямо над балкой, чтобы было удобно дотянуться и засунуть голову в заранее приготовленную петлю. — Я не справился. Но едва веревка прикоснулась к его шее, раздался грохот. — Ты что делаешь, мразь?! — прорычал подбежавший надзиратель. Даже в полутьме Аграновский заметил, что тот смотрел на него с животной злобой. — А ну-ка, руки вверх! Максим поднял руки. Петля упала на землю, как дохлая змея. — Что задумал, падла?! — Ничего. Просто убирался. Вот ведро. Надзиратель с размаха ударил свою жертву в зубы. Максим рухнул, а после — ощутил пинок в живот. — Удавиться захотел?! — мужик бил с отточенной, выверенной яростью, как били провинившуюся скотину, чтобы не погубить, а напомнить, кто здесь решает, когда и кому умирать. — Ты сдохнешь, только когда я скажу! Понял?! Я! Максим закашлялся. Боль была вездесущей, неизбежной, какой-то белой и слепой, точно снежная буря. А его тело медленно превращалось в сосуд для страданий. Надзиратель поднялся, вытер руки об штаны и наклонился к его уху: — Ты ещё нужен, голубок. Ты ещё много кого заштопаешь. И вышел. Максим остался лежать. Он всё ещё был жив. Но лишь потому, что даже смерть не являлась его собственностью. Ночью он не смог приступить к своим обязанностям. Ему сообщили, что у третьего барака кому-то выбили глаз, но он туда не пошёл. Он сидел в углу и смотрел на свои руки: грязные, в ссадинах, с загноившимися порезами. И думал: — «Вот он — я. Бывший студент. Бывший барчук. Урод. Никому не нужный, преданный человек. Без любви. Без дома. Без права на смерть». *** Время текло, и Лёва начал общаться не только с Валентином, но и с другими членами банды. Среди них оказались: Митя Хохол — дёрганный и вихрастый, всё время передвигающийся на полусогнутых ногах, будто ждущий удара. Лицо у него было загорелое, с торчащими скулами и полными губами. Он часто бил боксёрский мешок до изнеможения, а потом стоял перед зеркалом, гордясь собой. К Лёве он относился с подозрением, но без злобы — как к насекомому неизвестного вида, которое могло укусить. Силач Жора — почти квадратный. Шея у него была поистине бычьей, а руки — будто чугунными, покрытыми светлыми волосами и старыми шрамами. Он мало говорил, но когда говорил — казалось, воздух вокруг сжимался. Был одержим острыми предметами и симметрией, и часто поправлял чужие воротники. Женька «Сирень» — мальчишка с почти девичьими ресницами и косым шрамом от уха до подбородка. В притоне поговаривали, что раньше он занимался лёгкой атлетикой, пока не сломал ногу от чужой подлости. Теперь он хромал, таскал за поясом «бронзовый кулак» — кастет, и утверждал, что если не сможет догнать недруга, добьёт его издалека. Рома Дуб и Гарик Лось — те, кто ходили парой. Рома был не столько большой, сколько широкий. В плечах — как шкаф. Волосы коротко острижены, на затылке — татуировка. Он говорил ещё меньше Жоры. Даже не здоровался. Гарик был старше всех на вид, но на самом деле — младше Валентина на два года. И он, напротив, любил и поговорить, и посмеяться. На его руках виднелись родинки в форме крестов — точно бог заранее расставил на нём прицелы. Жили они не вместе; по крайней мере, не всегда. У каждого имелось своё пристанище, свои заначки или съёмные углы. Но часто собирались на попойки, тренировки, беседы и игры. Кроме «постоянников» в притон наведывались и временные гости: Монах — парень с копной чёрных волос и выбритыми висками. Он всегда разговаривал вполголоса, курил исключительно трубку, носил серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки и очень не любил смотреть людям в глаза. Даша Чесотка — девка с огненными волосами. Она расчёсывала руки до крови, была жестока и шутлива, и могла за один вечер сломать кому-нибудь из парней нос и сердце, причём не всегда в этом порядке. Лариса Кошка — невысокая, гибкая молодая женщина, умеющая пролезать в любую щель. Волосы у неё были коротко подстрижены, а на виске красовалась тонкая коса, в которую она вплетала что угодно: от обрывков чужих цепочек до птичьих перьев. Кошка редко участвовала в грабежах, почти не дралась, но её почему-то все слушались. Ходили слухи, что когда-то она спала с самим Андроном Николаевым. Штык — болезненно худой тип в очках без стёкол. Вечно воровал хлеб и угощал им собак. Никто не знал, откуда и зачем он пришёл. В банде он считался не то чтобы своим, но и не чужим — как тень, которую все привыкли не замечать. А Валентин… Валентин был не как они. И это все знали. А если кто-то забывал, он сам напоминал: — Я, конечно, самый интеллигентный. И самый красивый. Он отличался всем: пластикой, мимикой, вечной насмешкой во взгляде и лёгкой походкой — как у кота, который только что съел канарейку и собирался съесть ещё одну. Одежда на нём всегда сидела безупречно, хоть часто и была с чужого плеча. Он не носил серого и мешковатого, не позволял себе выцветшего и помятого. Его рубашки и камзолы пахли сандалом, чёрным перцем и какой-то мрачной роскошью, а если на них и виднелись пятна, то только от крови. Если другие бандиты половину награбленного тратили на женщин и обеспечение своего не очень светлого будущего, то Валентин — на гардероб и цацки. Он любил серебряные кольца, которые перекатывал на ладони во время волнения, диковинные броши: с каменьями, черепами, цветами, и носил сережку в правом ухе. Даже «на дело» он мог явиться в платке, завязанном, как у Артюра Рембо, и в начищенных до зеркального блеска ботинках. Никто не удивлялся. Только Митя шептал: — Ему бы на бал, а не в засаду. Лёва наблюдал за ним и не мог понять, как всё это сосуществовало в одном человеке: красота, изящество, лоск, смех, артистизм… и жестокость. Руки Валентина, с длинными пальцами и тщательно подстриженными ногтями, не были похожи на руки убийцы. Это были руки пианиста. Художника. Аристократа. Но не головореза. И Лёву сие злило до белых глаз. — «Ты не должен находиться здесь», — думал он. — «Ты — князь. А живёшь как зверь». А ещё у Валентина не имелось прозвища. И это считалось, пожалуй, главной его странностью. Ведь у остальных — даже у тех, кто попадали сюда ненадолго, погреться у печки или опустошить рюмочку — клички появлялись быстрее синяков под глазами. А Валентина все звали по имени. Однажды Лёва спросил: — Почему у тебя нет прозвища? Даже меня уже придумали, как обозвать. А тебя — нет. — Ни одно не прижилось, — ответил Валентин. — Были попытки. Но всё звучало слишком грязно. Но особо смелые зовут меня по фамилии, которая звучит как псевдоним. — А что за фамилия? — Северинов-Корановский. Вознесёнок мысленно повторил услышанное. В этом присутствовало что-то бессовестно красивое, длинное и завитое, как гусарский ус. — Ты из дворян, Валь? — Да. Мать — барыня, отец — прапорщик, владевший большими деньгами и бурной фантазией. Наверное, эту фамилию он сам выдумал. Но мне понравилась, я и оставил. И внутри Лёвы что-то сдвинулось. Ему показалось, что он сидел не в притоне, а в салоне на Невском, где мундиры и веера, рояль и кофе с корицей. И что он сам — не беглец, а гость. Разрешённый к присутствию. Валентин снова расположился на полу, но теперь — на подушках. В рубашке, которую наверняка купил у театрального портного. Брошка в виде павлиньего глаза сверкала у него на груди, ещё одна — в волосах, а третья — на поясе. Он пах одеколоном, табаком и сухими яблоками. И он говорил с Лёвой. Уже не с диковинкой, не с рыжей блохой, а с человеком. Говорил так, как будто в нём, Лёве, скрывалось что-то стоящее уважения. Или интереса. Или ещё чего-то. Вознесёнок поёрзал и прижал колени к груди. Валентин оказался уже вторым разодетым в пух и прах, благоухающим аристократом, чьё внимание он привлёк. Конечно, он не сравнивал Валентина с Максимом — это было бы некорректно во всех отношениях, но сейчас им, измученным, всеми обиженным и забытым, похожим то ли на таракана, то ли на масленичный блин, любовался поистине княжеский человек с княжеской фамилией. Ему, Лёве, судьбой было предначертано отовсюду получать плевки и пощечины, таскать тяжести на складе, мыть полы или валяться в канаве с дыркой во лбу. А он сидел тут, в теплой комнате, и ел печенье. Настоящее, свежее, с изюмом. Но на задания Лёву ещё не брали. В четверг, когда банде снова было весело по дурному поводу, он вышел во двор — за воздухом, которого не хватало в четырёх стенах. И увидел, как мужчины собрались у костра, в котором сгорала окровавленная одежда и какие-то бумаги. — Господи, прости нас, — сказал Андрон. — Бог такую жизнь придумал, — добавил Монах. — И нас мучиться заставил. Лёва застыл. А Валентин, почувствовав его присутствие, обернулся. И спросил: — Хочешь прыгнуть? — Через… это? — Через всё. — Не знаю. Я боюсь. Вознесёнок посмотрел на небо, подумал, что был бы не прочь улететь туда, вместе с багровыми языками пламени, но не отстранился, когда Валентин протянул ему руку — горячую, и не от костра, а от всего, что таилось внутри, словно сердце Северинова-Корановского работало не на крови, а на расплавленном золоте. И они прыгнули. Лёва почувствовал, как дым проник в его ноздри, как страх, память, чужая смерть и собственная слабость отвалились от него кусками. И, приземлившись, он опять стал другим. Валентин отпустил его руку: — Красиво получилось, да? Почти как на свадьбе. И ушёл в темноту. *** Но ещё через две недели Лёву всё-таки взяли на дело. Он начал бунтовать: всё чаще плакал и говорил, что хочет домой (хотя у него и дома-то не было), всё сильнее боялся, что его кто-нибудь убьёт — и не сразу, а медленно и мучительно. Вот Андрон и велел своим ребятам не оставлять «талисманчика» в притоне: испугался, что тот сбежит и сдаст их всех. Ночь была маслянистой. Зловонный жир висел в воздухе, скапливался в подворотнях и стекал по трубам. В такой обстановке можно было только грабить или умирать — оба занятия требовали отсутствия света и свидетелей. Банде понадобился лавочник — седовласый старик, державший в своём заведении тайник с деньгами, обналиченными на продаже краденого спирта. Этот человек задолжал Андрону. А с должниками в криминальном мире всегда обходились очень плохо. — Он прячется за своей бабой, — пояснил Митя Хохол, облизывая губы в предвкушении. — Но мы выждем. Или разломаем. Они вышли впятером: Жора, Митя, Женька «Сирень», Валентин и Лёва. Но последний сопротивлялся, отбивался и визжал, как мокрый щенок: — Я не хочу! Я не пойду! Мне страшно, вы всё равно убьёте его, я знаю, я не смогу смотреть, отпустите! В какой-то момент Жора не выдержал: — Ну и иди вон отсюда! Хочешь, я тебе помогу? — и замахнулся кулаком. Валентин, увидев это, заурчал — пока не рассерженно, но с явным недовольством — и сжал нож в руке. — Оставь его, Силач. — Ты чего, Валь? — удивился Жора. — Мальчишку решил усыновить? Или он тебе… вместо? — То-то Валентин на баб не смотрит, — осклабился Хохол. — Он у нас эстет, ценитель задниц. — Раньше смотрел, — совсем развеселился Силач. — Просто сейчас все его бабы спят с другими — с теми, кто важнее и щедрее. Вот он и сменил полярность. Валентин выпрямился во весь рост, красивый, темноволосый, полный смертельной силы и иррациональной симпатии, и спокойно отсёк: — Не дурите, парни. Такие серьёзные заявления требуют доказательств. А так, зря — нечего кричать. Да и потом, вы думаете мне нечем вам ответить? Не первый год под одной крышей живем. У меня на каждого обличающие факты найдутся. Потом, когда они всё же дошли до склада, когда ворота скрипнули, когда кто-то заполз внутрь — Лёва остался на улице. А Валентин обернулся, и в свете фонаря его лицо выглядело как венецианская маска. — Жди, — сказал бандит. — Или беги. Но не сдавай меня, Котёнок. Я слишком красив для каторги. — «Слишком красив», — мысленно повторил Лёвушка. — «И, наверное, всё-таки, немного мой». Женька Сирень зашёл вторым. И сразу сообщил: — Склад дышит! Мы здесь не одни! Потом он затих. Пять секунд. Десять. Двадцать. И вдруг — грохот, маты, звон стекла. Женька выскочил обратно, покрытый кровью. Своей или чужой — никто не разобрал. — Засада! Там пятеро! С дубинками и ружьём! — Назад идти нельзя, — сказал Валентин. — Надо атаковать. — Как?! — ужаснулся Хохол, отступая. — Заткнись! Валентин рванулся внутрь. Жора — следом. Митя — скрипя зубами. Лёва — уже после всех. Внутри был ад. Дым, пыль, визг, стоны. Один незнакомый Вознесёнку мужчина ползал по полу, отхаркивая осколки зубов. Другой пытался привести в чувства своего товарища. Жора дрался с длинным, как червяк, мужиком, держащим в руке лом — тот лупил, как кузнец, а Жора только рычал. Сирень сражался с широким типом с кочергой, Хохол пытался выцарапать из-за прилавка карабин. Кровь брызнула, как варенье из плохо завёрнутого пирога. И тут Лёва услышал, как Валентин засмеялся — хрипло, нечеловечески, срываясь на визг. От этого маленькому человеку в большой беде вновь стало плохо, и он не сразу заметил, как Митя вцепился в своего соперника зубами, а потом достал нож из-за пазухи и отрезал тому ухо — тупо, неумело, но с исступлением. Бедолага побледнел и позеленел одновременно, лицо его застыло, лишь глаза безумно вращались, пытаясь осмотреть всё разгромленное пространство. Пальнул карабин. Сирень отлетел к стенке, ударившись затылком. Лёва сделал шаг в сторону. — «Это сон, это кошмар», — думал он. — «Я сейчас проснусь у себя в кровати, в тишине, под одеялом…». Но удар в живот оказался реальным. Вознесёнок охнул и сполз на пол. Валентин обернулся на этот звук, обрушился на обидчика Лёвы сверху и начал бить его ножом. Тот задёргался и завыл, пытаясь сбросить с себя сбрендившего аристократа, но вой обернулся бульканьем, когда Валентин схватил его за волосы и ударил головой об пол. Лёва постарался упасть в обморок, задохнуться насмерть, зажав себе нос, сделать хоть что-нибудь, чтобы не видеть этой бойни, но у него ничего не вышло. Валентин тем временем всадил нож в паховую область противника. Тот орал так истошно, что стоящий рядом Жора заткнул уши. С улицы донеслись голоса других людей, и Лёва пополз к выходу (встать он всё ещё не мог), но получил настолько резкий удар в бровь, что ему показалось, что его сбил паровоз. Россыпь черных точек перед глазами, тяжелая пульсация… А потом всё исчезло. Валентин продолжал потрошить своего соперника, как свинью, когда услышал: — Эй ты, урод! Один из его новых врагов стоял у стены, держа бритву у горла Женьки Сирени: — Сейчас я сыграю с ним в операцию. — О, он часто воровал у меня деньги и оскорблял, — отозвался Валентин. — Думаешь, я стану рыдать из-за его смерти? — Нет? А вот над ним, возможно, порыдаешь, — и противник перешёл к Лёве. Валентин чуть пошатнулся. — Спокойно, парень. Мы сейчас уйдем… Но закончить он не успел. Дверь склада распахнулась. На пороге возник Андрон. За ним — ещё двое: один с обрезом, другой с металлической дубиной. — Что тут за бардак? — почти буднично поинтересовался главарь. И начал стрелять. Быстро, коротко, по-животному точно. Тела падали, как мешки с мусором. Жора заорал: — Жандармы рядом, я слышу свист! — Забираем всё и уходим, — приказал Андрон. Они действовали быстро. Хохол нашёл мешок с деньгами. Валентин поднял с пола Лёву. Остальные, придерживая друг друга, поковыляли к выходу. Банда растворилась, как ядовитый пар. На крыше старого дома пахло дымом. Кошки шныряли между камнями, мурлыча уличную симфонию. Сюда, петляя дворами, залезли все уцелевшие. — Быстрее! — прошипел Митя. — Жора, ты дышишь тяжелее всех, как резаная свинья! Валентин опустил Лёву на неизвестно откуда взявшийся кусок картона и разрыдался навзрыд, не успевая утирать лицо. — Считаемся, богатыри, — приказал Андрон, кивнув на мешок. — Нам сначала нужно переодеться, — возразил Хохол. — Мы все в крови. Как обратно пойдем? — Где ты возьмёшь одежду на крыше, идиот? — осклабился Силач. Но Митька уже скрылся в чердачном люке. Через двадцать минут он вернулся со свёртком: рабочими штанами, рваными жилетками и платками. — Нашёл у старухи с первого этажа, — объяснил добытчик. — Она спала, как убитая. Я ей потом принесу два рубля. Или не принесу. — Давайте уже, — поторопил Валентин, закончив плакать. — Пока город не очухался. Переоденемся — и домой. Там посчитаемся. А на картонке зашевелился Лёвушка. *** В притоне Лёва долго спал и видел сны, полные скрежета ножей, стука топоров, потухших фонарей, ритуальных костров и истерзанных трупов. Временами ему становилось холодно, и он сжимался в комок, пытаясь укрыться не только одеялом, но и простыней. Но потом кто-то из банды затопил печь, и по комнатам разлилось тепло. Лёва расслабился. Он был почти красив в этот момент. Почти жив. Бедняга открыл глаза только через двое суток. Его голова гудела, как церковный колокол, а горло саднило как после исповеди. Он сел на кровати, но не успел ни осмотреться, ни вздохнуть, как его вырвало. Он вспомнил, как Валентин распотрошил члена вражеской банды. Как нож входил в пах, как кто-то кричал, как Сирень валялся у стены, как Хохол тянулся к карабину… Это всё было, это всё случилось. Он, Лёва, выжил в этом. Он не погиб. И всё ещё был измазан чужой кровью. У него начались галлюцинации: почти как в ту ночь, когда он накурился дурных растений. Ему показалось, что на улице лежал не снег, а клочья ваты. Что за каждой дверью в доме скрывалась кирпичная стена. Что по небу плавали мёртвые киты — огромные, гниющие, вечно голодные туши. Что все люди умерли. Что он отныне — один во Вселенной. Упав на пол, Лёва разрыдался навзрыд; так же, как рыдал Валентин на крыше. Сквозь это безумие он не сразу понял, что его кто-то поднял. Тёплые руки. Крепкие. Он попытался закричать или вывернуться, но не смог, тело повисло, как вязанка белья. Он услышал, как скрипнула дверь в ванную и как потекла вода. С него начали снимать рубашку, а потом — штаны. И вот тогда он очнулся: — Отстань! Не смотри! Я не хочу, я не буду! — Успокойся. Это был не голос Валентина. Более глубокий. Более насмешливый. Андрон. Лёва завопил ещё громче. — Не вертись, — проворчал главарь. — Думаешь, мне приятно на тебя таращиться? У тебя с задницы шкура слазит, пахнешь как могильщик, а ещё руками машешь. Помыться надо. Иначе загнешься. А я не люблю, когда мои люди дохнут без приказа. — Я… Я сам! — Ладно. Только в обморок не грохнись. Лёва остался в воде. Он обхватил себя за колени, взял губку и мыло. Начал тереться до боли, до красноты, чтобы убрать кровь, растворить, изгнать, как страшный грех с лица земли. — Где остальные? — спросил он сквозь слёзы. — На задании, — ответил Андрон, стоя в дверях. Без сочувствия и угрызений. Будто сказал «на рынке» или «на воскресной прогулке». — Валентин жив? — Разумеется. Такие, как он, цепляются за жизнь обеими руками. И в огне не горят, и в воде не тонут. А умирают либо по собственному желанию, либо по собственной глупости. Скрипнула входная дверь, раздались шаги. Кто-то кашлянул, повесил мокрый плащ и бухнул что-то тяжёлое на пол. Лёва вздрогнул. Вода остывала. — Вернулись, черти этакие, — понял Андрон. — Гляди, Котёнок, не захлебнись от волнения. Лёва ушёл в комнату, чувствуя, что пробирается через какую-то патоку — всё было так медленно, натужно, липко, тошнотворно. Через минуту в проёме появился Валентин. Мокрый, с размазанной сажей по щеке, усталый и злой, но живой. Он посмотрел на Лёву — взгляд был нечитаемый, точно его едва вернули из преисподней, и он ещё не определился, рад он этому или нет. — Очнулся, Котёнок? Лёва кивнул и снова потерял связь с реальностью. — Ночные кошмары грызли? — продолжил Валентин. — Да. — Я вижу, ты дрожишь. До сих пор, — грубая ладонь схватила Лёву за подбородок, заставив поднять голову. — Хочешь, я помогу тебе забыть? — Пусти, — попросил Лёвушка. — Или тебе нравится это? Нравится бояться? Нравится, когда на тебя смотрят, как на дичь? — Уйди, ты пьян. Голос Вознесёнка стал совсем больным от с трудом сдерживаемых слёз, он сопротивлялся, но очень слабо. Больше Валентин ничего не говорил, только целовал его в лицо. — Давай уйдём отсюда, я не могу… — ныл Лёва, прижимаясь к подушке. — Да перестань лобызаться! Но когда Валентин поцеловал его в губы, окончательно перейдя все границы, ответил — с той же наивной страстью, вцепившись в чужую рубашку. — Такой маленький, — прошептал Валентин. Его ладони скользнули по мальчишеским рёбрам, по свежим синякам и впалому животу. — Настоящий Котёнок. Смотри на меня. Хочу видеть твои глаза. Лёва повиновался. — Нравится? — всё сильнее распалялся Валентин. — Валя! — уже на грани истерики выкрикнул Лёва. — Пожалуйста! — Пожалуйста что? Скажи, чего ты хочешь. — Я не знаю. Я… — Врёшь, — Валентин легко шлёпнул его по бедру. — Ты хочешь меня. Давно. С нашей первой встречи. Расслабься. Я буду нежен. Но нежность головореза оказалась огненной. Он навис над Лёвой, как грозовая туча. Тот съёжился, глядя на своего неожиданного партнёра во все свои малахитовые глазищи, и тоненько запищал, когда Валентин начал играться с ним, как кот с птенцом: тискал его быстро затвердевшие соски, целовал его в шею, ключицы и живот, переплетался с ним пальцами, а когда вошёл — пожалуй, отважнее, чем следовало бы, Лёва вскрикнул, закусив кулак. Но они быстро притерлись друг к другу, и Лёва оказался даже нетерпеливее: сам пытался подниматься и опускаться, и уже почти не мучился от боли; только от ощущения, будто в него запустили рой мотыльков, и теперь они порхали внутри, щекоча его крылышками. Валентин не отпускал его ни на секунду. Его властные ласки, его поцелуи, его слова — всё это сносило Лёве голову. Вчерашний почти невинный мальчишка был переполнен, перегрет, его тело трепетало под натиском чего-то всепоглощающего, чего-то, что копилось внизу живота, готового вот-вот вырваться наружу. — Валя… — всхлипнул Лёва. — Я не могу… — Не можешь что? — Валентин оторвался от чужой шеи, его синие глаза засветились в полумраке, а его рука между их тел работала без устали, точными движениями. — Не можешь сдерживаться? Так и не надо. Лёва закинул голову назад, его глаза закатились, и мир взорвался ослепительно-белым светом. С его губ сорвался высокий крик — звук чистейшего, животного экстаза. Он плакал. Он не мог ничего контролировать. Он просто распластался, безвольный и опустошённый, дрожа в остаточных конвульсиях. Валентин всё ещё лежал на нём, но его вес был успокаивающим, а не давящим. Лишь через пять минут он приподнялся на локте, чтобы вглядеться в личико испорченного «талисманчика». Тот выглядел прекрасно. Рыжие волосы слиплись на лбу, по щекам размазался румянец, губы шевелились, пытаясь поймать воздух. — Ну и видок, — усмехнулся Валентин. — Ты меня обезножил, Котёнок. Я думал, просто успокою тебя, а ты такое устроил… Я никогда подобного не видел. Чуть не кончил на первой минуте, просто глядя, как ты разваливаешься на кусочки. Лёва слабо застонал в ответ. — Да, вот так, — промурлыкал Валентин. — Всё тело помнит меня. Каждая клеточка. Я это сделал. Я довёл тебя до этого, — в его голосе не присутствовало ехидства. Лишь оглушительная, мужская гордость охотника. — И всё было чертовски идеально, — он не сказал «ты был идеален». Он сказал «всё было идеально». Их соединение. Их взаимное падение. — Ты почувствовал? Твои стоны, твои слёзы, то, как ты сжимался вокруг меня… Я чуть в гроб не сыграл. Лучше любой потаскушки. Лучше всего на свете. Валентин остался доволен собой, но ещё сильнее — ошеломлён чувственностью Лёвы, дикой искренностью, которая оказалась сильнее любого опыта. Валентин не просто взял его. Он открыл для себя целый мир. И этот мир, как он думал, теперь безоговорочно принадлежал ему. *** Лёва пришёл в себя внезапно, словно вынырнул из тёплого моря. Всё было влажным: волосы, лоб, ладони. Простыня скомкалась, даже матрас пропитался потом и семенем. И воняло вокруг как в дёшевом борделе. — Убирайся! — крикнул Лёва и закашлялся от резкого попадания воздуха в горло. Валентин вздрогнул. Его рука с зажженной папиросой замерла на полпути к губам. — Лёвушка? — Не называй меня так! Что ты наделал, сволочь! Ты изнасиловал меня! Я говорил: «Нет, не хочу, уйди»! Почему ты не остановился?! Ты, который бил ублюдков, подглядывающих за девчонками в бане! Ты, который столько раз меня защищал! Какого чёрта ты не защитил меня от самого себя?! Чем я заслужил такое надругательство?! — больше Лёва ничего не сказал. Рыдания рвали его гортань, он бил себя по бёдрам и царапал кожу в истерике. — Перестань! — прикрикнул Валентин. — Это было что угодно, но не насилие. — Ты воспользовался мной! Моей растерянностью и надломленностью! — Ты был весь в этом. Твоё тело, твоё дыхание, твои стоны… Ты вплетался в меня. Сам. Это была серая зона, Котёнок. Может, и не «да», но точно «я боюсь сказать «да». — Когда я говорю «нет», я говорю «нет», сука! А не «пойми меня правильно, мерзкий душегуб»! Лёва снова разрыдался, запрокинув голову. Потолок растворился. На его месте появилась чернота. А в ней плавали светящиеся глаза мёртвых рыб. Они следили. Они знали. Валентин оделся и, шатаясь, подошёл к стене. Он не понимал, что делать. Он впервые оказался в подобной ситуации. — Мерзкий душегуб, значит… Давай оставим это? Если хочешь, будем общаться как раньше. Всё вокруг стало слишком отчётливым: потрескавшаяся эмаль чашки, кривой шов на подушке, капля крови на простыне — маленькая, как монетка. Лёва вскочил. Споткнулся о собственную штанину. Оделся не просто впопыхах, а в бешенстве, словно одежда была бронёй, которой он хотел прикрыть раны, оставленные не руками, а чем-то худшим — преданным доверием. И тут он увидел — на тумбочке лежал пистолет. Валентин, идиот, даже не спрятал его. А может, оставил нарочно? Лёва схватил оружие. Взвёл курок. Прицелился. — Подними руки! Валентин полубезумно усмехнулся, хотя мышца на его шее дрогнула — явный признак паники. — Руки вверх, падаль! — повторил Лёва, на мгновение почему-то представив на месте Валентина Мишу. — Скажи, что я человек! Скажи, что я не тряпка, не кукла, не кусок мяса, который ты можешь поиметь, когда тебе вздумается! — Ты — человек, — как можно спокойнее сказал Северинов-Корановский. — Я никогда не считал иначе. А теперь, Лев, либо стреляй, либо заканчивай цирк. — Не подходи! Не доводи меня! — Лёва вдруг почувствовал такую резкую головную боль, что едва не взывал, но сумел вовремя зажать себе рот свободной рукой. — Я не шучу, Валь! Всё… Я больше не могу! — А что ты вообще можешь, кроме как читать детские стишки и дрожать в углу? И прозвучал выстрел. Пуля не просто рассекла рукав рубашки Валентина. Она вошла в его плечо с чавкающим звуком. Рана получилась серьёзной — глубокой, рваной, из которой тотчас хлынула тёмно-алая кровь. Валентин пошатнулся, испустив стон, но его глаза не отрывались от Лёвы. Дверь слетела с петель. В комнату ворвались трое: Григорий, с разбитой бровью и обрезом в руке, а за ним — двое, помоложе, с ножами наготове. Открывшаяся их взору картина всё сказала сама за себя: истекающий кровью Валентин и Лёва с оружием. — Измена! — завопил Григорий. — Рыжий гад стрелял! Его палец лёг на спусковой крючок. Парни с ножами двинулись вперёд, чтобы добить предателя, если понадобится. Лёва застыл, ожидая, когда пуля пробьёт ему голову, когда придёт отвратительный конец его отвратительной жизни. Но Валентин гаркнул: — Стоять! Кто тронет его — умрёт на месте! — Валь, да он же тебя… — ошалел Григорий. — Посмотри на себя! — Это моя проблема! Моя боль! И мой Котёнок, который меня укусил! Разбираться буду я! Лев, подними пистолет. Ты уже знаешь, как это делается. Лёва выставил вперёд руку с оружием. Его враг и любовник подошёл к нему вплотную, заливая кровью пол. — Если хочешь добить — давай. Если нет — отступай. Вознесёнок, рыдая, отбросил пистолет. Это был ответ. — Всё, — резюмировал Валентин. — Представление окончено. Нас всех тошнит. Григорий и его ребята ушли. Дверь закрылась. Северинов-Корановский начал терять сознание. На напоследок прохрипел: — Отныне ты по-настоящему в деле. Потому что ты пролил мою кровь. И Лёва понял, что это — не прощение. Это — клеймо. *** Ещё через пару дней Лёва пришёл в церковь. Тихо, как вор, хотя ничего не украл, а только принёс — своё истерзанное тело и свою истлевшую душу. Он зажёг свечу. Потом вторую. Потом третью. Руки дрожали, огонь плясал. — Господи, — прошептал Лёва, сгорбившись и сложив ладони в молитвенном жесте, — прости меня. Не за то, что я сделал. А за то, что позволил сделать со мной. Прости за то, что не закричал. За то, что не убежал. За то, что не стал сильным, смелым и чистым. И Максюта… Я буду ждать тебя. Неважно, где ты сейчас: в тюрьме, в монастыре, в бегах. Пока ты жив в моём сердце, ты жив и где-то там, далеко. Я ни к кому не прикоснусь. Никому не отдам себя ни за спасение, ни за защиту, ни за мнимое тепло. Я — твой. Навсегда, — и упал на колени. Пол оказался холодным и грязным. Прямо как его жизнь. На улицу Лёва вышел глубоким вечером. Там всё дышало влагой, туманом и мистикой, и несчастливец поймал себя на мысли, что даже хочет поскорее добраться до бандитского гадюшника — там хотя бы было тепло, а теперь, когда Валентин валялся, стонал от боли в плече и не впутывал «Котёнка» в кровавые авантюры, а Андрон отвёл Лёве отдельную комнатушку в конце коридора — тесную, плохо отапливаемую, но с кроватью и тумбочкой, на которых тот смог разместить свои жалкие пожитки, — стало ещё и уютно. — Эй, благочестивый, — вдруг послышалось из-за угла. Там стояли трое. Один — с перебитым ухом, второй — с козлиной бородкой, третий — с глазами, как у жабы: пустыми и липкими. Лёва мгновенно покрылся холодной сыпью. Единственная цепочка, которая сложилась в его тяжёлой голове, это: «кто-то незнакомый рядом = опасность = нужно бежать». И он побежал. Но не тут-то было. Чей-то кулак уже врезался в его живот. — Ты ведь Лев, да? — спросил тот, что с козлиной бородкой. — Под Андроном ходишь? Лёва помотал головой. — Не по лицу, — приказал остальным тот, что с жабьими глазами. Удары посыпались по ребрам и почкам. Вознесёнок застонал, но не сколько от боли, сколько от несправедливости и того, что всё это уже было. Что всё это — не ново. Он попытался дать отпор, но его тут же схватили за волосы и вдавили лицом в стену. Щека содралась, но кровь не пролилась. — Ты не с теми связался, парень, — прохрипел тот, что с перебитым ухом. — Или с теми, но зря. Передай своим, что эта улица — не для таких, как вы. И вся троица ушла. Словно ничего и не случилось. Лёва остался сидеть на дороге. Небо над ним было чёрным, без единой звезды. Фонари вытягивались в длинные копья. Вокруг всё плыло, мир вращался, словно карусель, с которой невозможно сойти. — Я же только что был в церкви! — крикнул Котёнок. — Я покаялся! Я очистился! Но Бог промолчал. И «грешник» решил, что тот — не только равнодушный, но и немой. Обратно Лёва пошёл, шатаясь как от сильного опьянения. В притоне в это время находились только Валентин и Жора Силач. Последний сидел у печки и читал газету. Тусклый свет керосиновой лампы гладил его плечи, делая из них утёсы. — Где ты шатался? — спросил он, обернувшись к Лёве. — Андрон отпустил тебя всего на двадцать минут, а прошёл уже час. Но Лёва не смог не ответить, не пройти дальше. Он просто сел у порога. — Тебя избили? — понял Жора. — Кто? — Нет, — соврал Лёва через несколько секунд. — Я упал. — Упал? Щекой об дорогу — возможно. Но ты держишься за рёбра. — Пожалуйста… Я не хочу говорить. — А я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — Жора приблизился к Лёве, засунув руки в карманы своих штанов, шаги его были тяжёлыми, и Лёва понял, что бандит пьян. — Кто это был? Сколько? — Трое. — Как они выглядели? — Один был со сломанным ухом, второй…. — И кто тебя бил? — Все. — В любой компании есть лидер. Кто первый подошёл? Кто отдавал приказы другим? Лёва промолчал. — Слушай сюда, талисманчик, — распалился Жора, — никто не посмеет издеваться над одним из нас. И я не потерплю тут твою заплаканную физиономию. Мужчина, который не может за себя постоять, — это не мужчина. Если ты не умеешь давать отпор — я тебя научу, — он положил свою огромную ладонь на грудную клетку Лёвы: туда, где трепыхалось гниющее от перенесенных ужасов, но ещё живое сердце. — Ты знаешь, что здесь есть особая точка? Знаешь, что будет, если в неё ударить? — Не надо, — пискнул Лёва. Но Силач уже нанёс удар. Не слишком сильный, но достаточный, чтобы талисманчик рухнул на пол и разрыдался. — Вот так надо бить! — крикнул Жора. — Иначе тебя никто не станет уважать. А вместе с тобой — и нас. Я не позволю тебе опозорить нашу компанию. И Андрон не позволит. Понял?! — Максим… Максюта… — Чего ты ноешь, пакость! Какой ещё Максим? Планируешь всю оставшуюся жизнь прятаться за своими любовниками? Думаешь, никто не знает, что с тобой сделал Валентин?! Если ничего не изменится, тебя здесь поимеют все. Жора осёкся на полуслове. Его взгляд приковался к дверному проёму. Там стоял Северинов-Корановский. Бледный, с туго перетянутым плечом, в распахнутой рубахе, похожий на подстреленного хищника. — Пошел вон, Силач, — приказал он. — Валь, да ты-то куда? — цокнул языком Жора. — Ты едва на ногах держишься. — Но я всё ещё могу перегрызть тебе глотку. Хочешь проверить? — Поубавь пыл. Потом поговорим. Силач ушел. Лёва остался лежать на полу, заходясь в истерических рыданиях. Валентин присел, опираясь здоровой рукой о стену. — Теперь ты понимаешь, каково жить здесь без защиты? — спросил последний. — Я дважды спас тебя от смерти, вынес на руках с поля боя, отлюбил до изнеможения, а ты — всадил мне пулю в плечо. Видишь, что со мной теперь? Я выбыл из строя на месяцы. Чего молчишь? Посмотри мне в глаза, предатель. Лёва посмотрел. Глаза у Валентина были грустными, осоловелыми, укоризненными, и всё такими же синими. — Вставай, чучело, — беззлобно приказал душегуб. — Пойдём. — Куда? — Ко мне. Лёва повиновался. Валентин открыл дверь в свою комнату. На одной стене там висел грубый мешок из чёрной кожи, на другой — гантели и канат. Пол был застлан тряпицами. — Бей, — приказал бандит, указав на мешок. — Тренируйся. Лёва ударил. Рука заболела. Мешок слабо покачнулся. — Ещё, — подбодрил Валентин. Но после следующего удара Лёва выдохся. — Я не могу. — Понял, как тебе здесь будет тяжело? Ты услышал, что сказал Силач? Ты хочешь такой судьбы? — Я пожалуюсь Андрону. — Андрон скорее избавится от тебя — приносящего проблемы новенького, чем от тех, кто прошли с ним огонь, воду и медные трубы. Вырежет больной сучок, чтобы дерево не загнило. Смекаешь? — Тогда просто отпустите меня. Я никому ничего не скажу, клянусь. — А ты думаешь, в «свободной» жизни, таких, как мы, не будет? А как же сожитель твоего брата? Там тоже есть звери. И там тоже учат биться. Я не прошу тебя простить мне то, что я сделал с тобой. Я прошу понять: выбор — это не всегда про то, что хорошо, а что — плохо. Иногда это — про то, что поможет тебе выжить сейчас, и тем, что убьёт тебя завтра. Согласиться на отношения со мной — не значит забыть того, кого ты любишь. Это значит выжить. А выжить — уже подвиг. Лёва втянул сопли. Слёзы бежали по его лицу, как тёплые муравьи. — Зачем я тебе? Ты же можешь получить кого угодно. Хоть силой, хоть обаянием, хоть деньгами. Или это просто спортивный интерес? Валентин засмеялся. — Если бы всё было так просто, Котёнок. Женщин — да, могу. Но мальчишки… Во-первых, в моём мире такое не одобряется. И найти таких, как мы с тобой, сложно. Те, кто насилуют всех подряд, независимо от пола, — не в счёт. Во-вторых, если это будет обычный парень, с жильём, семьей и друзьями, я не смогу постоянно держать его при себе. А значит, он быстро станет мишенью для моих недругов. А ты — всегда под боком. В-третьих, ты — живой. До неприличия. Ты реагируешь каждым мускулом, каждой ресницей. Такие любовники — на вес золота. Их не выдумывают — они случаются. Раз в жизни. — Тогда послушай, — голос Лёвы окреп, — если я у тебя, и если ты хочешь, чтобы это было… чем-то большим, чем власть, не отдавай меня другим. Даже «своим». Даже не шути об этом. Я — не общественная уборная. А ещё — не бей, не связывай и не обижай. Если тебе нужно тепло — сам будь тёплым. А жестокость порождает только ответную жестокость. Я больше не схвачусь за пистолет, не направлю его на тебя. Но, ради бога, не пытайся довести меня до этого. Валентин рассмеялся сильнее. — Да ты наглец, Котёнок. Мелкий, дрожащий, с синяком на лице, а ещё ставишь мне условия. Надо же. Растёшь на глазах. Снимай с себя всё. Начнём прямо сейчас. Ты у меня и без прелюдий кончишь. Лёва разделся. — Я не кончу. Я буду просто лежать. Валентин взял его за плечи. — Посмотри на меня. И отойди чуть назад. Лёва отступил, пока не упёрся голенями в одеяло, которым Валентин утром застлал кровать. Бандит наклонился. Первым было дыхание. Горячий поток на гиперчувствительную кожу. Лёва издал высокий стон, больше похожий на писк. — Тише, — приказал Валентин, и провёл языком — плоским, мягким, невероятно точным — снизу вверх. Он не спешил. Он исследовал. И заставлял Лёву выгибаться и скулить: тонко, по-кошачьи, беспомощно. — Вот здесь? — прошептал Валентин против его кожи, и повторил своё последнее движение, чуть сильнее. — Да… Пожалуйста… — «Пожалуйста» что? Больше? — Валентин взял его в рот не полностью, а лишь наполовину, создав мучительный, восхитительный вакуум. Лёва уже не застонал, а закричал, закинув ноги на спину партнёра. — Нет, рано, — Валентин отстранился, оставив его на болезненной грани. — Я ещё не разрешаю. И снова наклонился. Его рот заработал с безжалостной нежностью: глубокие, медленные движения, сменяющиеся быстрыми и короткими там, где было нужно. Издаваемые Лёвой звуки уже не поддавались описанию. Это были то ли смешанные с воплями рыдания, то ли прерывистые молитвы. Его руки разжались, ладони раскрылись вверх — пустые, доверчивые. На его безымянном пальце блестело подаренное Максимом кольцо. И больше ничего. Ни браслетов, ни часов. Только покрытая синяками кожа. — Валя, я не могу… Я сейчас умру. — Умри, — усмехнулся Валентин, на секунду оторвавшись от своего занятия. — Я потом оживлю. Оргазм накрыл Лёву не волной, а вихрем, взрывом белого света. Он дрожал и извивался, а Валентин пил его до последней капли, продлевая спазмы. Когда всё кончилось, Лёва лежал совершенно разбитый, плача крупными слезами. Валентин и притянул к себе это дрожащее, переполненное тело. — Слышал? — спросил Северинов-Корановский, гладя любовника по влажным волосам. — Как ты звучишь, когда теряешь голову? Это лучше любой музыки. *** Лёва лежал на спине, не смыкая глаз, и смотрел то в потолок, то на того, кто спал рядом. Валентин дышал тяжело, но ровно. Одеяло давно сползло, обнажив его грудь и перетянутое белой повязкой плечо. На его коже темнели синяки и шрамы — словно карта походов, побед и падений. А на его ребрах, почти у сердца, Лёва заметил татуировку — какую-то латинскую надпись. Валентин не выглядел вульгарно накаченным, как молодчики из дешёвых актёрских трупп, скорее он был основателен, вылеплен драками, вечными побегами от смерти и танцами на острие ножа. Его мышцы были плотными, но никогда — выставленными напоказ, его спина напоминала свод древнего храма — суровая, тяжёлая, величественная. Из груди Лёвы снова вырвались рыдания. Он ненавидел себя за то, что сейчас грел постель чужого человека, за то, что нарушил данную богу клятву, за то, что продался, но в то же время не мог не признать, что ему было хорошо. Душа разрывалась на части, сердце кричало «нет», но тело — отвратительный кожаный мешок, годящийся только на выброс, на съедение самой голодной собаке, — получало облегчение. Валентин умел доводить его до такого беспамятства, до такого звериного блаженства, какого он не знал нигде и никогда. Даже Максим… его замечательный, любимый Максим — не мог: он был слишком чист, слишком неопытен, слишком человечен. Лёва тихо встал. В комнате пахло лекарствами и потом; у двери шуршали мыши. Он огляделся, ища хоть что-то, что помогло бы ему закончить всё это: верёвка? шнур? старый ремень? Тут Валентин открыл один глаз: — Опять ищешь оружие, чтобы меня прикончить? — Не тебя, — признался Лёва. — Себя. Валентин мгновенно выплыл из полудрёмы. — Немедленно ложись. Вознесёнок юркнул обратно в лежалый холод постели: без сопротивления, как в могилу. Северинов-Корановский не стал засыпать повторно. Он приобнял Лёву здоровой рукой и тоже уставился в потолок. — Валя, — заговорил Лёва, — а ведь Андрон наверняка всё понял. И остальные — тоже. Валентин поцеловал его, нежно разомкнув губы, и Котёнок закрыл глаза, вытянув руки вдоль простыни. — Ну и что? До тебя у меня уже был один дружок. Он здесь не жил, но часто заходил. Конечно, мы не говорили о наших отношениях вслух. Но догадаться было нетрудно. — И тебя за это не бьют? Не насмехаются? — Бить? Меня? Котёнок, я лучше всех здесь обращаюсь с оружием. А насмехаются — да, случается. Но я привык. К тому же, меня нельзя назвать «содомитом» в обычном смысле. И ребята об этом знают, — Валентин отстранился от Лёвы, облизнув губы. — Я просто не всегда могу спать с женщинами. Особенно — с теми, которые приходят сюда. Эти бляди омерзительны. Как они танцуют, как изгибаются, воображая себя кошечками, как делают сучий взгляд… Какое же непотребство! Как на это может встать? Что мужчинам так давит на мозги? Лёве этот монолог показался очень гнусным. Как, впрочем, и все предыдущие монологи Северинова-Корановского. Поэтому он поспешил перевести тему: — Валь, а как ты оказался здесь? В банде? Ты же… ну, у тебя лицо как у князя. Не как у головореза. Валентин взял любовника за запястье и засмеялся, разогнав тлеющую темноту. — Ты очень мало знаешь о мире, Котёнок. История подарила нам множество убийц с иконописными лицами. — Но всё равно. Ты читаешь, танцуешь. У тебя даже татуировка на латыни. — Это «Fiat voluntas tua». Перевод — «Да будет воля твоя». А про банду… Ты думаешь, что здесь — только босоногие сироты? У моей дворянской семьи были земли, герб и даже собственный театр, где в партере сидели дипломаты, а в ложах — генералы. Я вырос среди книг и вальсов. И всегда считал, что у меня впереди — блестящая жизнь. Но отец проигрался, мать заперлась в доме, а мне остались два пути: либо служба, либо позорное прозябание у дальних родственников. Я выбрал третий. — Андрона? — Да. Он сам меня нашёл. Через карты и вино. Мы сидели в трактире, он наблюдал, как я выигрывал у старших, а потом сказал: «Тебе не место за этим столом, парень». — Получается, он тебя завербовал? — Да, но не грубо. Он не отнял у меня выбор, а подарил мне иллюзию, что я сам всё решил. — А что бы ты делал, если бы не Андрон? — Играл бы в оркестре. Я всегда любил скрипку. Лёва прыснул от нервного смеха. — Но тогда ты бы не стал таким… мощным. — Вот именно, Котёнок. Я стал бы другим. Может, счастливым. А может — скучным и мёртвым внутри. А теперь у меня шрамы, латинская татуировка и дурная слава. Зато я живой. Лёвушка просидел в комнате Валентина ещё неделю. Почти безвылазно. И всё стало хуже. Плотнее, глуше, темнее. Пространство будто затянулось плесенью, а воздух — старым вином без вкуса. День и ночь перепутались. Время тикало по спирали. Аппетит умер — его не хоронили, даже не вспоминали. Валентин почти не отходил от своего нового любовника: то проверял, не спрятал ли тот верёвку под кроватью, то укладывал его спать, то пытался развеселить, но всё было безрезультатно. Лёва совсем закис, еле волочил ноги и постоянно плакал; не всхлипывая, а ровно, беззвучно. На седьмой день, когда рана на плече Валентина чуть затянулась, они вышли в город. Снег там был серым, небо низким, прохожие — чужими. Валентин двигался чуть впереди. Его левая рука висела безжизненно; только здоровая придерживала плащ. Лёва плёлся позади, смотря на носы своих ботинок. Они дошли до модного салона. Витрины там играли мягким светом, шёлка и бархат висели на манекенах, словно пригласительные в другую, яркую жизнь. Валентин распахнул дверь. И Лёва очнулся: — Не смей. Я не позволю. — Что — не позволишь? — лениво отозвался Валентин. — И держись ровнее, чёрт побери. У меня нет привычки таскать за собой утопленников. — Покупать мне здесь что-либо. У нас — не те отношения. Я — не твой содержанец, а несчастный юноша, которому больше некуда деться. Которого вы всем скопом насильно удерживаете в своём гадюшнике. Которого ты запугиваешь и насилуешь. Понимаешь разницу? Лучше бы вы убили меня там, в лавке Юровича. Лучше бы сразу, чем вот так, по кусочкам, день за днём! Я не могу дышать, Валь. Ты думаешь, что делаешь мне добро? Что даёшь мне крышу, еду, ласку? Нет. Ты отнимаешь у меня последнее. То, что осталось от моего достоинства. От моей веры. От меня. Валентин смотрел на Лёву несколько секунд, будто взвешивая, влезает ли эта истерика в его привычную систему координат. Потом с уст его сорвалось тихое, но страшное: — Терпеть это не могу. Лёва часто-часто заморгал. — Ты хоть раз задумывался о том, как тебе повезло, Котёнок? Сколько таких, как ты, погибает за один день, даже не успев понять, что их убило? — Северинов-Корановский рывком — только правой рукой, но резко — схватил любовника за локоть и вытащил и на улицу, — если бы ты не хотел проблем, — продолжил он уже там, — ты бы тщательнее выбирал работодателей. Не желаешь, чтобы я тебе что-то покупал? Значит, получишь обновки другим путём. Мы сейчас зайдем обратно. В салон. И если ты продолжишь истерику, я тебя там и оставлю. Ты, видимо, этого и добиваешься, но имей в виду, что за тобой сразу придут другие. Я не знаю, кто именно. Но один ты долго не пробудешь. Тебя уже видели с нами. Ты уже участвовал в наших побоищах. Лёва почувствовал себя птенцом, которого держали за шкирку над пропастью. Валентин подтолкнул его внутрь: — Давай, Котёнок. Без спектаклей. Тут нет зрителей с цветами. В салоне пахло сатином, парчой, духами и клеем от бирок. Девушки-портнихи сразу слетелись на Валентина, как бабочки, а тому только это и было нужно. — Милые дамы, — улыбнулся Северинов-Корановский, — скажите, кто-нибудь из вас умеет делать искусственное дыхание? — А что такое? — насторожилась юная леди с цветочным ободком на голове. — Кому-то плохо? — Да. Мне. При виде вас у меня перехватило дыхание. — Ох, боже мой! А я уж подумала! — А ещё у меня что-то с глазами: я не могу оторвать от вас взгляд. — Спасибо, мне приятно это слышать. — Будь я хозяином этого заведения, я бы отстранил вас от работы. Вместе с вашими напарницами. Ведь ваша красота затмевает все здешние роскошные одежды. Мужчины, увидев вас, наверняка сразу забывают, что пришли сюда за обновками для своих жён. Теперь уже все три присутствующие портнихи смущённо захихикали. — А вы тоже пришли сюда за обновками для жены? — поинтересовалась та же девушка с ободком. — Нет, сударыня. Я пока не женат. Глаза «сударыни» тотчас заискрились азартом. — Я пришел, чтобы приодеть своего брата, — Валентин указал на Лёву, который стоял у вешалок, как бездомный и ни за что ни про что побитый щенок. — Мальчик прошёл через ад. Я хочу, чтобы он снова почувствовал удовольствие от жизни. — Бедняга. А что с ним случилось? — проявила сочувствие блондинка в сиреневом платье. — Долгое пребывание в лечебнице, — развел руками авантюрист, — и лечение электрошоком. Он до сих пор пугается резких звуков и не может говорить громко. Это было такое вранье, что Лёва чуть не свалился в ворох уцененных штанов, но, перехватив взгляд Валентина, театрально опустил глаза и вздрогнул всем телом, якобы от воспоминаний. — Мы с ним были неразлучны в детстве, — на ходу сочинял Северинов-Корановский, — но обстоятельства сложились так, что он попал в приют, а я — на службу. Лишь недавно мы снова нашли друг друга. Только представьте, каково это! — рассказчик сел на край примерочного пуфика. Одна из девушек подала ему воды. Валентин отпил и коснулся её пальцев чуть дольше, чем было уместно. — Поможете страдальцу? — Конечно! — почти хором согласились портнихи. — Какую сумму вы планируете потратить? — К сожалению, у меня нет при себе ассигнаций, — виновато улыбнулся Валентин. — Я всё храню на банковском счете, — он достал из кармана записную книжку, что-то накарябал на одной странице карандашом, вырвал и протянул новым поклонницам своего обаяния, — вот адрес. Можете отправить счёт туда, на имя Андрея Петровича Курбатова. Девушки приняли бумагу. А Валентин встал и начал рассматривать пиджаки: — Этот слишком тёмный. Мы хотим больше яркости, не так ли, братец? А вот этот — с бархатным воротником — роскошен. Примерь. Так продолжалось полчаса. Девушки, очарованные красивыми речами и благородной позой Валентина, приносили один костюм за другим, добавляли галстуки, рубашки, ботинки и даже трости. Лёва чувствовал себя манекеном, но уже не сопротивлялся. Внутри всё было пусто. Пусть делают, что хотят. Пусть наряжают. Может, станет легче. Всё шло по плану, которого не было, пока одна из портних случайно не задела плащ Валентина, под которым прятался пистолет. — Ах! — воскликнула она и тут же прикусила язык. — Что? — У вас… там… — Пистолет? Да. Я офицер в отставке. И привык не расставаться с оружием даже на мирных улицах. — Я думаю, вам пора… — Уйти? Конечно. Мы уже закончили. Всё, что мы выбрали, пожалуйста, привезите по оставленному мною адресу. Оплачивать буду не я, а этот самый Андрей Курбатов. Если у вас возникнут вопросы — сходите в участок, господа жандармы всё подтвердят. Курбатов работает с ними напрямую. И Валентин взял Лёву под руку: — Пойдём, братец. Отныне ты будешь выглядеть потрясающе. На выходе Лёва спросил: — Валь, кто такой Курбатов? У Северинова-Корановского был заранее готов ответ: — Я не хотел тебя пугать. Но теперь скажу честно: у нас есть люди даже в жандармерии. Это ещё раз доказывает, что бежать — бесполезно. — Тогда почему вы боялись, что я донесу на вас? — Потому что в случае доноса эта история, скорее всего, вышла бы за пределы столицы. А там своих людей у нас нет. Почти. Нам даже тут лучше не показываться на глаза некоторым вышестоящим. Поэтому мы так быстро сбежали из подвала после бойни. — А этот Курбатов… Ты спишь с ним? Валентин рассмеялся настолько громко, что на них обернулась одна из прохожих. — Курбатову семьдесят лет. Он старше моего отца! — Но это ведь всё равно!.. Господи, сплошные опасности… — А кто довёл меня до этого? Я, едва оклемавшись, устроил нам романтическую прогулку, почти настоящее свидание: захотел показать тебе, что ты — не просто развлечение, не просто мальчишка, греющий мою постель, а ты мало того, что всю дорогу шёл с таким лицом, словно два понедельника у бога занял, так ещё устроил истерику в салоне. «Не позволю тебе ничего мне покупать!» — ну я и не купил. Всё обошлось без единой копейки. — Но обманом! — Твоим методом. Ты ведь тоже врёшь, что не хочешь жить, а сам плачешь от удовольствия, когда тебя целуют ниже пояса. — Перестань нести чушь. — Пошли, Котёнок. Хорошо, что ты у меня такой гордый. Мне было бы скучно с кем-то другим. *** Позже, лёжа в куче непонятно зачем привезённых и непонятно кем оплаченных обновок, Лёва пытался разобраться в своём поведении. Он чувствовал что-то очень постыдное, глухое, страшное, но при этом: — Не пытался убежать; Хотя так было бы проще. Раствориться, предварительно подпалив всё к чёрту, наложить на себя руки, или попросить головорезов быстро отправить его на тот свет, потому что такая жизнь ему ох как не мила, — он ведь почти сделал это в лавке Юровича. Но он оставался. Даже когда Валентин и остальные его пугали, раздражали, ранили. — Не хотел, чтобы его наряжали; Он взбесился в салоне не из-за самой одежды, а из-за того, что Валентин допустил мысль о его продажности. Ему было важно сохранить своё достоинство в глазах этого нелюдя. Но почему? Казалось бы, какая разница, что о тебе подумает совершенно чужой и ненужный тебе человек? — Плакал рядом с Валентином; И это — не про слабость, а про доверие. — Ревновал; К Курбатову. Это же надо — в такой момент, в такой ситуации, и вдруг — «Ты спишь с ним?». — Реагировал на ласку; Когда Валентин его обнимал, целовал, называл Котёнком, — он сжимался, но не отстранялся. Потому что внутри уже что-то проросло. Но самое главное: он начал разговаривать с Валентином. Выяснять. Спорить. Спрашивать. А не просто плакать в углу. Валентин пока не был способен на активные действия из-за боли в плече, но всю минувшую ночь тискал и мял своего юного любовника, пока тот краснел и попискивал. Конечно, после такого времяпровождения Северинов-Корановский меньше всего думал о смысле пребывания Лёвы на бандитской территории. Котёнок — он и есть Котёнок: домашний зверёныш, дарящий счастье просто тем, что он есть. Невероятная милота, дико возбуждающая душегуба своей миниатюрностью и веснушками на пояснице. И неважно, что Лёва не проявлял инициативы, а просто подчинялся. Это, напротив, заводило Валентина ещё сильнее — он понимал, что мог делать с любовником что угодно, кроме обозначенных табу: жестокость и третьи лишние. Когда Северинов-Корановский зашёл в комнату, Лёва не вздрогнул. Он подождал, пока с него сползёт одеяло, повернулся на спину и кивнул. — Сегодня ты смотришь на меня не как милая игрушка, — заметил Валентин. — А как мужчина. И это шикарно. И начал обнажаться. Конечно, Лёва видел сей процесс и раньше. В их предпоследнюю ночь вдвоём он даже помогал Валентину расстегивать пуговицы рубашки. Но чтобы вот так, откровенно… Валентину хотелось назвать тело своего юного любовника совершенством со следами звёздной пыли, плечи — чудотворными изваяниями, пред которыми нужно склониться в бессилии, а шею — местом, где останавливались палачи, потому что даже им жалко уничтожать такую красоту. Лёва не успел отреагировать — чужая рука сжала его талию, а на приоткрытый рот обрушились пропитанные табаком губы. Котёнку стало до одури жарко — будто в пустыне под палящим солнцем. Кровь в венах закипела, а голова закружилась, точно он снова накурился дурных растений, чтобы при жизни побывать в раю. Но тут в воздухе повисло нечто постороннее. Резкий запах гари. — Валь, подожди, — дёрнулся Лёва. — Что? — нехотя прервался Валентин. — Чувствуешь? Пахнет гарью. — Это у меня в штанах дымится. — Дурака кусок! Я серьёзно. За дверью прозвучал голос Жоры: — Пожар! В подвале! Валентин демонически расхохотался: — Вот и допрыгались! Враги подпалили нашу богадельню! А вот Лёве было не до смеха. Он открыл дверь. Коридор был завален дымом. Вдалеке раздался треск — явно упала или лопнула балка. Валентин вытащил из-за пояса волканик: — Не бойся. На всякий случай. Вознесёнок схватил клетку с Крошкой — комок перьев забился в угол и пищал, как сломанная скрипка. — Мы не успеем выбраться! Валя! — Успеем. Дым — ещё не пламя. Валентин сгреб в охапку новые наряды Лёвы. — Ты совсем рехнулся?! — поразился тот. — Брось! Не до тряпок сейчас! — Не уж! Мы даже конец света встретим прилично одетыми! Всё, не отвлекай меня. Я пойду в свою комнату, за самым важным. «Самым важным» у Северинова-Корановского оказались: — два ремешка из змеиной кожи, — дорогие очки, которые он никогда не носил, — серьга с рубином, — медальон с волосом матери (он её не любил, но сентиментальность побеждала), — и, разумеется, деньги. Лёва стоял в коридоре, как в центре одного из кругов Ада. Дым уже струился по полу, на кухне лопнуло стекло, кто-то закричал — скорее всего, впечатлительный Жора. — Всё, уходим! — велел Валентин. Из соседних комнат вывались остальные: Силач, Женька Сирень и Митя Хохол. Все оказались на улице: в холодной и оглушительно тихой темени. Лёва кашлял, цепляясь за Валентина, Крошка трепыхался в клетке, остальные матерились. — Все живы, — прохрипел Жора. — Пока, — поправил Митя. — Взгляните, братцы. На другой стороне улицы стояли люди. Пятеро. С уверенностью в позах, с оружием наготове, с лицами, на которых давно стёрлись сомнения. Одного из них Лёва узнал: того самого, с жабьими глазами, недавно напавшего на него, когда он возвращался из церкви. — Ну что, — сказал тот, сняв пистолет с предохранителя, — приплыли. Руки вверх, сволочи. И всё остановилось. Тишина перед выстрелом. И обрыв.