Что бы ни случилось, будь собой

Дань Хэн запаниковал. Пара мгновений ушла на то, чтобы собрать зрение в цельную картину и понять: его силой втянуло в чужое воспоминание. Что там было в инструкциях по погружению в Мир Грёз? При соприкосновении с другим аватаром возможен непроизвольный обмен воспоминаниями и эмоциями. Возможно, и «алкоголь» сыграл свою роль, размыв восприятие, оставив его без защиты. И эта изнаночная «дикая» мемория наверняка была небезопасной... Как бы то ни было, сейчас он с готовностью променял бы это место хоть на Дом кандалов на Лофу — лишь бы не быть здесь. Изображение слегка плыло, но человека напротив он видел отчётливо. И — хуже того — чувствовал то, что тот прятал, как бы ни пытался. От этого в груди расползалась незнакомая, колючая боль: вот он, ненавистный Дань Фэн — источник всех бед, тень, от которой он всю жизнь пытается отступить хоть на шаг. Тот, с кем он соперничал в своей голове за одно-единственное внимание Блэйда. И теперь этот человек, которого уже не существовало, снова доставлял ему страдания. Дань Хэн не помнил ни одного экстренного кода. Он и представить не мог, что вообще может попасть в подобную ловушку. Но в итоге оказался заперт в воспоминании Блэйда — тогда ещё Инсина — беспомощный, лишённый права вмешаться, словно приклеенный к чужому взгляду. Пока он пытался осознать всё это, его собственная воля не успела догнать происходящее: рот открылся сам, и слова сорвались с чужих губ — не его голосом, не с его интонацией: — Я знаю… знаю. Слишком долго… Дань Фэн напротив резко отвёл взгляд в сторону и бросил: — Ты же помнишь, что можешь не приходить сюда. — Да, — снова ответил «Дань Хэн». — Помню. Но я хотел прийти. Тебя давно не было. — Ты работаешь без остановки, — тихо сказал Дань Фэн. — Я знаю, что тебе не до меня. — Это неправда, — ответил Инсин, и Дань Хэн ощутил такой обжигающий прилив вины, что у него перехватило дыхание. Чувство было не его — слишком большое и острое, — но оно навалилось на грудь так, словно это он сам годами заставлял кого-то ждать. — Я ждал тебя, — продолжил Инсин тише, почти упрямо. — Я всегда жду тебя. Слова повисли между двумя любовниками, и Дань Хэн поймал себя на пугающей мысли: он не просто слышит их — он проживает все их чувства. Дань Фэн, наконец, поднял взгляд. — А она? — спросил он глухо. — Она... приходила к тебе? Невысказанное имя резануло слух. Дань Хэн не успел понять почему: чужая память подсовывала образы, от которых холодело под рёбрами. Смех, свет, лёгкость, которой в этой комнате будто не было места. И одновременно — ревность, некрасиво колючая, почти унизительная, вспыхнувшая не по его воле. Но очень, очень знакомая. — Один раз, — ответил Инсин без промедления. — Привезла подарки с Лофу. Тебе не о чем беспокоиться. Ты же знаешь, она — не для меня. Дань Фэн не сказал ни слова. Его молчание было напряжённым и выжидающим. Инсин вдруг сделал шаг вперёд. — Иди сюда. Дань Хэн хотел отступить — но у него не было тела, которое могло бы спрятаться от этого жеста. Он был прикован к происходящему, к чужим рукам, к чужому голосу, к этой сцене, которая затягивала его в себя как воронка. Инсин привлёк Дань Фэна к себе, взял в ладони его лицо, поднял за подбородок и заглянул в глаза. И тогда на Дань Хэна обрушилось сразу всё: дрожь незащищённости, слепая нежность, сдержанное отчаяние, желание удержать — и вместе с тем тихий, почти детский страх быть отвергнутым. Чувства были такими чистыми, и такими непозволительно близкими, что Дань Хэну захотелось заорать, лишь бы прекратить это. Взгляд Дань Фэна был беспомощным — взгляд человека, который столько раз выбирал правильное и устал быть правильным. Он будто замер на мгновение, принимая неизбежное, как принимают бурю: не споря, не борясь, просто перестав сопротивляться. Это до боли напомнило самого Дань Хэна — его собственные моменты тишины перед шагом в неизвестность. От этой параллели стало по-настоящему страшно. — Не принижай себя, — прошептал Инсин так близко, что слова почти коснулись губ. — Просто возьми то, что и так твоё. Он наклонился к лицу Дань Фэна. Дань Хэн успел увидеть, как тот прикрывает глаза, как от решения, которое принято слишком поздно, но всё равно принято. И в ту же секунду Дань Хэна накрыло. Гнев вспыхнул мгновенно — слепой и горячий, вместе с ним поднялась старая обида, и поверх всего — ревность, от которой стало мерзко и стыдно. Он не имел права. Он не хотел. Но эмоции не спрашивали: чужая сцена вывернула наружу всё, что он так долго прятал за своим молчанием. Картинка перед глазами потемнела, по комнате прошла рябь, стены дрогнули, словно ткань воспоминания на секунду потеряла форму, звук стал глухим и вязким, затем раздался хлопок другой «реальности». Дань Хэн обнаружил себя стоящим в полутёмном «гостиничном номере». Никаких объятий. Только тусклый плафон на потолке, большая кровать и Блэйд, стоящий в расстёгнутой рубашке напротив — неподвижный, напряжённый, будто его тоже выдернули из глубины без предупреждения. В его взгляде мелькнуло ошеломление, смешанное с досадой. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Дань Хэн попытался что-то сказать, и не смог. Горло сжало. Внутри всё ещё бушевала чужая волна эмоций, и поверх неё — его собственная. Страх того, что он видел, гнев от бессилия, обида, не имеющая адресата, и ревность, от которой хотелось содрать с себя кожу. Мы видели одно и то же? Блэйд шагнул вперёд, словно хотел что-то сказать или, наоборот, остановить его. Это движение стало последней каплей. Дань Хэн отшатнулся, не разбирая, от чего именно — от Блэйда, от воспоминания, от себя самого. — Нет, — сорвалось с его губ. Почти неслышно, но с такой отчаянной ясностью, что слово прозвучало как приказ самому себе. Он развернулся и рванул к двери. Ручка показалась ледяной. Дань Хэн вылетел в коридор, и дверь захлопнулась за спиной. Темнота коридора была пугающей: вязкая и густая, в которой гаснут ориентиры. Он выбежал наружу в тёмный коридор между безликими зданиями. Шаги отдавались приглушённо, стены тянулись, поворачивали, повторялись, сливаясь в сплошное месиво. Мысли путались в комок: «это было не моё — но я это чувствовал», «почему мне так больно», «почему мне так яростно хочется, чтобы этого не было», «почему я вообще там оказался». Страх гнал его вперёд. Гнев подталкивал ещё сильнее — как будто бежать значило сопротивляться. Обида жгла где-то под сердцем, бесформенная, но упрямая. Ревность, как яд, поднималась к горлу: стыдная, лишняя, непрошеная — и оттого ещё более мучительная. Дань Хэн свернул наугад. Ещё раз. Коридор сгустился, потемнел, будто хотел сомкнуться. Где-то позади, на границе слуха, ему почудились шаги — или это был его собственный страх, догнавший его эхом. Он не оглянулся. Поворот — и внезапно воздух изменился. Тьма стала реже, впереди мелькнули огни — живые и многослойные. Шум улицы накатил волной: голоса, музыка, смех, чьи-то шаги, сигнал, обрывки разговоров. Ещё шаг — и коридор исчез, как будто его никогда не было. Дань Хэн оказался на оживлённой улице Мира Грёз: неон отражался в блестящем камне, витрины сияли, люди проходили мимо — чужие, занятые собой, не замечающие, как он стоит, задыхаясь, с руками, сжатыми в кулаки так крепко, что он ощущал, как его ногти впиваются в ладони. Слишком ярко, слишком громко, слишком нормально — после той тьмы и того воспоминания. Он попытался выровнять дыхание, но тело всё ещё помнило чужие прикосновения — даже если их не было здесь и сейчас. Сердце колотилось, как будто пыталось выбить из него остатки чужих чувств. Хотелось только одного: уйти и спрятаться. И… никогда больше туда не возвращаться.