Энигма

      Жозефина не выдержала. Когда за спиной тихо шаркнула дверь, она позволила себе выдохнуть с облегчением, обмахнув лицо ладонью. Да, наверное, можно назвать ее поведение малодушным бегством, а саму ее смело окрестить трусихой, пусть так — все лучше, чем чувствовать на лице, на шее, на руках и коленях — везде, на каждой части тела и одновременно — тяжесть этого бесцветного взгляда. Опять начало мутить, будто укачало, хотя до этого женщина, несколько раз путешествуя поездом, не испытывала таких неудобств. И почему это, даже странно? К горлу подкатил ком, противный, горький — она ненавидела бояться, терпеть не могла это гадостное чувство страха, когда сердце заходится словно в приступе, голова не помнит ничего, кроме слов молитвы и повторяющегося между каждыми двумя строчками постоянного: «Только бы обошлось», руки судорожно дрожат и хочется сорваться, бежать. Прятаться, хватая, толкая каждого, кого увидишь, и тащить за собой в укрытие. За те четыре года Жозефина хорошо запомнила, что при малейшем грохоте нужно немедленно спуститься с верхних этажей, отбежать от окон и нестись в подвал или ванную, в худшем случае падать на пол и прикрывать голову руками. И ничего не жалеть. Плевать на вещи, на любые ценности, на родовое поместье, память предков — самим бы уцелеть, только бы эти проклятые снаряды промазали или били настолько точно, чтобы на раз — меньше мучиться. Всегда Жозефина заходила в их временное убежище последней, запирала дверь и нервно съезжала спиной по холодной каменной стене на пол, уже после того, как пересчитает по привычке всех тех немногих, кто обычно к ним захаживал. Это уже в конце войны подвал ее собственного поместья заменил винный погреб в доме госпожи Мэри Браун — когда появился он.. Этот ужасный, до смерти пугающий человек, одержимый ей, способный, кажется, позволить себе все, что угодно, только бы заполучить желаемое. Жозефина опять вспомнила этот поутихший страх, это чувство, когда холодеют пальцы, а на душе становится пусто, падает сердце, бьётся об ребра и со свистом летит в темноту. Она презирает это ощущение, после него паршивый осадок собственной слабости, на губах он кислит гадливым привкусом. Мерзкое, холодно склизское, липкое, пристающее к груди отвратительно извивающейся пьявкой чувство своей же трусости, желание бежать и прятаться, искать спасение, это ведь...так малодушно, так низко, убого и жалко... Жозефина не собиралась напрасно геройствовать, но и быть измотанной, запуганной, словно какое-то животное, которое до полусмерти забили камнями мальчишки, и теперь оно боится каждой протянутой к нему руки, она не желала. Это ниже человеческой чести, достоинства, это так.. так унизительно и стыдно!.. Как Жозефине себя уважать, когда она вновь пасует перед трудностями? Вновь бежит, желая спрятаться, только сейчас быть главной не над кем, некем командовать и рисоваться, словно она и не напугана, ведь напуганный человек не стал бы расспрашивать о состоянии других и ругать за заминку на лестнице, когда нерадивая девчонка зацепилась подолом за перила и старалась аккуратно освободиться. Это тогда Жозефина могла показаться госпожой положения хотя бы для остальных, но сейчас?.. Она открывает окно только шире, впуская в коридор поезда серое небо, старается дышать глубже, успокоиться. Не выходит. Она ведь помнит, кто ее попутчик, понимает, что, дыши-не дыши, свое он получит, ведь знает, какой у Жозефины характер, знает, что женщина слишком порядочна, чтобы просто так принять чужую помощь, что ее станет мучить совесть, а он этим с радостью воспользуется. Обязательно воспользуется, заставит, принудит, ведь...что Жозефина может, чем ей защитить, как спасти себя? Она...она ведь такая слабая, даже хилая, женщине тяжело нести и собственные вещи, хотя их совсем немного, болезнь подточила ее, сделав совсем хрупкой... Она треснет даже под несильным ударом как тростиночка, герр Нойманн сломает ей кости, кажется, уже тем, что резко глянет на Жозефину через плечо. Намерен ли штандартенфюрер ее прикончить, так запугать, чтобы женщина совершенно потеряла себя, готовясь прикрываться от ударов и послушно раздеваться без всякого требования? Этого он желает — уничтожить Жозефину себе в угоду, сделать покорной и безвольной, научить подчиняться, убедить, что ей же так будет лучше, ведь это единственный шанс добраться до бедного раненного кузена? Ведь только он теперь ее шанс, ее надежда... О нет, Жозефина совершенно не гордая, когда речь заходит о ее семье. Ради семьи она готова унизиться, стерпеть любую мерзость, любую гадость, только бы знать, что ее не обманут и выполнят то, что пообещали взамен страданиям. Может...может, у нее получится как-нибудь договориться с собой и стерпеть то, что многим женщинам затаптывает жизни, заставить себя, стиснув зубы, молча лежать на смятых простынях в черной комнате без света, снятой на одну постыдную ночь, и не сопротивляться, мысленно взывая к Всевышнему и прося его спасения, когда к ней, слабой, обнаженной, дрожащей потянутся грубые руки? Нет, не сможет... Жозефина умрет на месте, лишь увидев пепельную тень над собой в темноте. Ее хватит удар, она задохнётся в собственном испуге, шершавые пальцы не успеют и коснуться плеча, как женщина ослабнет, упадет без чувств и больше не поднимется. Нет, хватит думать о подобном, это никуда не годится!       Жозефина насильно выпрямляет спину, поднимает голову, жмурится и резко открывает глаза, прогоняя тягучее, мерзкое наваждение. Ей видятся в красках ужасы, которые, может, женщина всего лишь выдумала, может, она напрасно пугается, заранее себя же затравив этими гадостными, низкими картинами? Она не знает наверняка, оттого и думает о самом кошмарном, морально готовясь стерпеть худшее, что может ожидать одинокую иностранку. Кто сказал, что это правда, кто убедил ее, что герр Нойманн — настолько безнравственный человек, безгранично аморальный, способный ради своего влечения, прихоти разодрать чужое достоинство? Должны же быть и у его жестокости пределы, должно быть что-то незыблемое, дальше чего идти нельзя? Его вряд ли остановят крики, просьбы, слабые, жалкие удары, вымаливающие свободы из железных, рубящих объятий, ему чуждо сострадание... Не получалось не думать. Жозефина не сможет отбиться, ей негде будет искать справедливости, не у кого просить защиты...       Тяжело дыша, она прислонилась щекой к стеклу. Чувствуя кожей холод металлической перемычки на раме, приятную гладкость поверхности, свое же дыхание, оставляющее на окне молочно-туманный след, влажноватый и контрастно горячий, Жозефина начинала приходить в себя. Ей нельзя раскисать, нельзя так теряться. Стоит иметь трезвый рассудок и не поддаваться панике, внимательно смотреть и слушать все, что попадется, и мало кому доверять. Брать себя в руки и поскорей, и тогда, возможно, Лиама женщина ещё увидит. Своего прекрасного, любимого мальчика, который и не знает, как сестрица рискует, выдвинувшись за ним. Он бы не одобрил, стал бы отговаривать, может, он даже не будет рад видеть Жозефину, когда поймет, какой опасности она себя подвергла, как глупо уехала из Тотспела, где ещё более менее было безопасно — явно спокойнее, чем на поле боя, минированном, где неизвестно, когда взлетишь на воздух, в какой день оступишься, попадешься. Обхватив себя руками, женщина цепляется пальцами за ткань пальто, судорожно, нервно гладит по плечам, быстро прикладывает ладонь слева к груди, проверяя. На месте, с ней, защищает сердце. Глянцевая карточка в бумажном конвертике теперь ей спасение вместе с крестом. Самое ценное, в этих предметах женщина теперь хочет укрыться, искать помощи, молить их заступиться... Ей не на кого положиться, а в левом нагрудном кармане лишь глупое успокоение, только предлог, обманная, бессмысленная надежда. Сил ей кусок картона не прибавит, как не надейся их извлечь. Но оставаться наедине с угрозой так ужасно, так быстро паника утягивает вниз, цепляется жадными руками за истощенное тело, желая переломить, подкосить, чтобы немощная, глупая, жертвенная страдалица ушла на дно размокшей в цементно-серой луже агитационной листовкой, сброшенной во время очередного налета с небес, бесцветно-грязных, пустых; чтобы стала влажным красным пятном, как та типографская краска в разводах дождя, когда листы плакатов тяжелеют, напитавшись водой, и отслаиваются от немногих ещё уцелевших окон и стен. Нет, герр Нойманн страха ее не увидит! Жозефина затолкает, запнет его в самый дальний уголок души, вколет дозу морфия этому пугающему ее чудовищу, умело обманув, чтобы оно не скребло когтями, не драло и без того измученное сердце, не высовывалось, заигрывая с воспалённым воображением! Не может Жозефина себе позволять не только быть, но ещё и казаться слабой — это будет слишком сильный и хлесткий удар по ее гордости. — Мадам, вам нехорошо? — слышит Жозефина голос за спиной. Мужской, вкрадчивый. Приятный. — Разрешите вам чем-нибудь помочь?       Тяжело оторвавшись от стены, она развернулась, припав спиной к стеклу. Подняв глаза, женщина увидела перед собой человека в черной форме, в фуражке, с красной повязкой на левом предплечье все с тем же черным квадратным солнцем — оно уже успело исполосовать Жозефине глаза, так часто попадалось, царапая зрение. На его лацкане слева партийный значок. Над сердцем... Мужчина, молодой, брюнет приятной внешности, у него большие черные глаза, аккуратная щёточка усов над верхней губой, он кажется Жозефине смутно знакомым. Запоздало она вспоминает, что это тот самый проводник, который так любезно подал ей руку; не ожидав такой вежливости, женщина улыбнулась ему искреннее, чем изначально хотела. — Не нужно, все в порядке, благодарю,— сглатывая сухой комок, застрявший в горле, Жозефина выпрямляется. Все ещё пошатывает, противно мутит, не давая собраться. Как на зло, поезд начал качаться только больше — головокружение усилилось. — Хельмут Кольдер, к вашим услугам, — мужчина почтительно приподнял фуражку за козырек, чуть улыбнувшись.       Жозефина мысленно похвалила его. Ну вот, немцы — цивилизованная, высокоморальная нация, не стоило и сомневаться — у них в крови приличия, вежливость, и этот паренёк лишь подтверждение тому, как неправы были все те, кто клеймил в новостных статьях жителей Германии, называя их жестокими чудовищами, не знающими ничего, кроме поклонения своей абсурдной идее мирового главенства. Как может этот приятный молодой человек разделять столь страшные, радикальные взгляды? Ведь, если страна сошла с ума, не значит, что она способна заразить своим безумием обычных людей, каким нет дела ни до политики, ни до фюрера, ни до теории расового превосходства? Те, кто честно выполняют свою работу, вряд ли заинтересованы в переменах к худшему.       Жозефина уже было хотела назвать свое имя и протянуть ему руку для приветствия, как полагает воспитанному человеку, но вдруг Хельмут перебил ее, указав пальцем в окно на серый пейзаж и сказав как-то пренебрежительно: — О, смотрите, опять повезли. Все никак не истребят, а ведь уже не первый год ведётся работа — сколько только на территории одной Германии их, все прячутся, стараются прикинуться местными.       Недоуменно Жозефина взглянула сначала на проводника, а после прильнула к окну — потемнело, свет из коридора танцевал бликами на стекле, прыгая с рамы на стены и рассыпаясь точками по блестящим поверхностям; пришлось прижаться лицом, чтобы рассмотреть, о чем говорит ее собеседник.       Стоило понять, стало страшно настолько, что женщине захотелось отпрянуть и в неверии убеждать себя, что ей только привиделось. Их поезд, уютный, красивый, с красным боком и смолено-черной трубой, пускающей выхлопы удушливого дыма, чистенький, в каком служили люди в выглаженной форме и услужливо помогали донести багаж, ехал мимо страшного сооружения на колесах, длинного, сколоченного слишком крепко и грубо, покрашенного дёшево и сурово, номера белой краской путались вереницей цифр внизу, почти у дороги, затертые, вымазанные в грязи и пыли. Бесконечные деревянные вагоны, серые, как в чёрно-белом кино, тянущиеся лентой, изломанной, угловатой, ящики-гробы с тонкой прорезью вверху, через которую... Жозефину сковал ужас, когда она увидела, разобрала, когда поняла, что именно видит там. Люди... Головы... Волосы.. Лица... Руки... Они тянутся наружу, женские, детские, костлявые узловатые пальцы держутся за эти занозливые доски, почти впиваются ногтями, кто-то старается высмотреть в этот узенький просвет хоть что-то, прижимаясь, крутя головой... Женщине кажется, она рассмотрела блеск чьих-то глаз — не сами глаза, а только отражение, как свет из окна поезда, который так не торопясь покачивается, убавив скорость, бликует в жадном, молящем, тоже неверящем взгляде, и чем дальше — тем глуше становится этот отблеск, он гаснет с каждым метром, потухает. Кто-то там, в этом тесном клоповнике, толкаясь и негодуя, крича, тянет руку, тычет пальцем и наверняка проклинает, с озлобленной надеждой смотря на уходящие теплые огни. В тот момент Жозефина сама себя ненавидит, ей становится стыдно за то, что она видит, понимает, сама находясь под защитой, и ничего не может сделать. Им уже вряд ли возможно помочь, а эти вагоны со светлыми окнами — циничное издевательство, в котором Жозефина невольно поучаствовала, сама того не желая. Глумливая, злая насмешка над несчастными. Нет, такое выдумать невозможно, это не может быть наваждением... — К-куда?.. Что с ними будет?.. — женщина старается совладать с голосом — предательски дрожит, хрустит, ломаясь, застревая кусками в гортани. Она демонстративно кашляет, прикрывая рот ладонью, чтобы не выглядеть настолько пораженной — должно быть, парень посчитал ее «одной из своих», потому так насмешливо, с такой холодящей обыденностью прокомментировал развернувшееся преступление. Так это в порядке вещей здесь?.. Им привычно, нет ничего удивительного в том, что сотни людей, заточенных в тесных грузовых вагонах, везут куда-то в неизвестность?.. За что? Жозефина догадывалась и сама, но страшно ей было думать, что предположение ее окажется правдой. — В изоляцию, куда же ещё Untermenschen отправляют? — мужчина с каким-то особым наслаждением надавил на предпоследнее слово, произнес его, смакуя, пробуя, точно конфету. Странно посмотрев на Жозефину, — должно быть, она побледнела ещё сильнее, начала казаться подозрительной? — Хельмут продолжил говорить, погладив пальцем свой полосатый блестящий значок: — Будут работать, ведь должна же быть и от них хоть какая-то польза? Когда нужда в них отпадет, все отправятся туда, куда и должны, не волнуйтесь.       Сколько там было вагонов? На самом деле тот поезд стоял, но проносился перед глазами где-то с минуту... Сколько там было невинных, ни в чем не согрешивших людей? Не преступников и убийц, насильников и грабителей, а семей, разбитых, потресканных, об которые война грубо вытерла сапоги, вместе с тем избив несчастных ногами до полусмерти, сколько там немощных, пожилых и совсем ещё детей? Те, кто прожил жизнь, те, кто ее только начал — разве заслужили оборвать ее вот так, убившись в каторжном труде? В чем они виноваты, в чем неправы, просто существуя на свете? Сердце сжалось от боли. Жозефине хотелось напуститься на Хельмута, отругать за те чудовищные, отвратительные слова, что он произнес так просто и в то же время с издевательским удовольствием. Он правда так думает, или фюрер шепчет ему, что говорить и как мыслить? Этот молодой паренёк, красивый, статный — ему бы думать о дискотеках и том, как пригласить в кафе-мороженое компанию девчонок так, чтобы его, краснеющего и путающего слова, после неудачи не засмеяли приятели. Когда он успел так зачерстветь, покрыться непробиваемой железной броней, какая, кажется, надёжно защищена от коррозии? Он слишком ещё юн, чтобы так безразлично относиться к жизни, к ее ужасам, несправедливости, несчастьям, так почему, как так получилось?.. — Неужели вас это задевает? — спрашивает проводник, поглядывая на женщину искоса. Жозефине кажется, ещё немного, и она не сдержит эмоций: от негодования до разрывающей душу боли, до скорби о почти покойниках и ненависти, стыда за собственное благополучие и бессилие, водоворот чувств кружил в душе, со свистом утягивая. Стоило присесть, перевести дух после увиденного. Как можно творить подобное безумие, намеренно, централизованно? — Да бросьте, вы что же, жалеете этих?.. — он хотел сказануть какую-то гнусность, может, выругаться, но все же не стал. Какой заботливый, волнуется, чтобы дама не услышала грубого выражения, ну что за джентльмен! — Ваш супруг ведь из СС, а они как никто другой знают, как выполнять такую работу. Это ведь благое дело, если разобраться в его сути.       Жозефина лихорадочно соображала, цепляясь репеем за каждое слово проводника. Нужно быстро что-то отвечать, это во-первых, во-вторых, этот обманчиво приятный на внешность парень считает ее «госпожой-супругой офицера», потому удивляется и не понимает, чем Жозефина настолько поражена. Этот фарс стал превращаться уже в какую-то трагикокомедию. — Я... Я просто... — язык заплетался. Не может же Жозефина сказать ему все, что думает на самом деле, не может начать упрекать его в бесчеловечности, аморальности, это ведь просто...преступление, говорить подобное! Но как ее тогда воспримут, жену штандартенфюрера, которая почему-то не рада истреблению несчастных, которых здесь теперь и за людей-то не считают? — Я думала... я убеждена, они были бы полезнее для экономики страны на свободе, ведь...столько рабочей силы так быстро изнашивается, это крайне невыгодно.       Захотелось помыть рот с мылом за свои слова. Как Жозефина смеет высчитывать чью-то полезность и нужность, позволяет себе сравнивать выгодность рабского труда в их время и прикрываться подобными выражениями, только бы спасти себя от подозрений? Словно сама вступила по щиколотки в эту красно-бело-черную лужу, позволив пропитаться туфлям гадостной жижей ненависти и отвращения, надменного, ничтожного превосходства над растоптанными, приколоченными к земле мучениками. Она до конца не хотела верить тем статьям, думала, всему может найти разумное объяснение... Но чем возможно объяснить такие зверства, такую жестокость, ради чего это?.. — Да? А ваш муж такое мнение разделяет? — Хельмут ехидно улыбнулся, сложив на груди руки. Жозефина развернулась к нему лицом, прямо взглянув. Бессовестный, может, он сам не осознает, насколько ужасные вещи болтает? Что же творится в его голове, раз издевательства над сотнями не кажутся этому парню преступлением? — Не думаю, что офицер верхмата стал бы щадить врагов Рейха.       К горлу подкатила злость. Да как этот паршивец смеет! Может, он начал о чем-то догадываться? Или просто так решил поиздеваться над несогласной со всеобщим безумием? Ведь ни у кого в этой стране, в этом мире не должно оставаться и крупицы здравомыслия — лишь гордость и ненависть, слепое преклонение и повиновение — все просто до скрипа школьного мела по грифельной доске, на которой вместо темы урока теперь в каждом классе будет написано «Зиг хайль!» — Молодой человек, я бы вас попросила оставить меня в покое. Этот разговор мне неприятен, — Жозефина старается быть культурной, вежливой и никак ему не нагрубить. Она не опустится до оскорблений, не станет хамить, как бы не хотелось. А ведь ей очень хочется. Но ещё сильнее Жозефине желается укрыться где-нибудь и перевести дыхание, успокоиться, привести мысли в порядок. Чтобы никто не смог увидеть ее потрясения.       Она собралась было уйти, но проводник не пропустил. Прегородив женщине путь, он встал посередине коридора, не позволяя себя обойти. Опешив, Жозефина растерянно посмотрела на мужчину, а он лишь сложил на груди руки, вперив в Жозефину пристальный взгляд. — Ну почему же, ведь мы просто беседуем, — сказал Хельмут как-то угрожающе, с нажимом. — Может, вам есть ещё что сказать в защиту тех, кто хочет изнутри прожрать, разжижить и в конце концов уничтожить нашу нацию? Ведь именно о них вы так переживаете, их жалеете, коварных жидов, нелюдей! — Да как вы можете... — цедит Жозефина сквозь зубы. Сжимая пальцы в кулак, больно впиваясь ногтями в ладонь, она старается не вспылить, не взорваться. Хочется влепить засранцу пощечину, ударить его со всей силы, отрезвить. Слова так и чешут связки, щекочут, требуя выплюнуть в лицо этому шовинисту все, что она думает, обозвать так, как он только заслуживает, но женщина держится. Ей не нужно ссоры, она не собирается ни с кем конфликтовать, пусть парень и отвратительно неправ. Ей ни к чему лишнее внимание, Жозефина понимает, что, оступись она, окажется лёгкой добычей. У нее нет оправданий, нет тщательно продуманной истории на случай, если ей заинтересуются, если попросят предъявить документы и захотят изучить их более тщательно — женщина уже поняла, что честно, без хитростей, она не доедет. В Германии врагам не рады. Даже если эти «враги» совсем не несут опасности, ничего не везут, не желают что-нибудь вызнать или передать, а движимы лишь порывом отчаянной любви и жажды увидеть свое сокровище ещё хоть раз живым... — Хельмут! Хельмут, ты опять? — слышит вдруг Жозефина за своей спиной чей-то новый голос. Высокий, девичий. Женщина успевает вовремя прикусить язык, чтобы все таки не ввязаться в перебранку. — Тебя ищет начальник состава, а ты тут прохлаждаешься. Оставь в покое барышню, что ты пристал к человеку?       К ним быстрым шагом приблизилась девушка, тоже в форме, черной, идеально сидящей по фигуре, и с красной лентой на предплечье. Проводница. Молоденькая, блондинка со средним каре, у нее неаккуратный вздёрнутый нос, точно по нему припечатали снизу кулаком да так и оставили, глаза водянистые, серые, какие-то плавающие. Жозефину нервно передёрнуло. Ей показалось, теперь она окружена, осажена. Куда отступать, чтобы не навлечь лишь больших подозрений? — Барбара Крайн, мадам, — представилась она, чуть кивнув. Жозефина синхронно склонила голову в ответ, все ещё не зная, что ей сказать и как. Назвать свое имя будет ошибкой, а врать не хотелось, как и пользоваться статусом «жены офицера СС». Словно и тут герр Нойманн ее подловил, наделив властью одной уже фамилией: только скажи, напомни этому зарвавшемуся балбесу, с кем он смеет так разговаривать, кому докучает, пригрози, что невзначай так вспомнишь имя Хельмута Кольдера в момент, когда дорогой супруг заполняет списки на «особое обращение», вся его решимость тут же улетучится. В это «особое обращение» женщина до того дня тоже не верила, думая, что это лишь пропагандистские сказки о варварской натуре нацистов, которые и со своими могут расправиться из-за пустяковой размолвки. Должно быть, в этом непонятном мире теперь все, что угодно, может оказаться правдой. — Не обращайте внимания — порой он тот ещё дурак, — заговорила Барбара, зло покосившись на своего коллегу. Девушка даже встала так, чтобы несчастная оказалась за ее плечом, загораживая совсем растерявшуюся Жозефину от дальнейшего допроса. — Иди, Хельмут, тебя там уже обыскались.       Мужчина какое-то время ещё постоял, с недоверием разглядывая их двоих, попытался расспросить про партийные значки — вернее, про причину их отсутствия на одежде обеих дам, но все же ушел, недовольно процедив какое-то проклятие, так и не получив вразумительного ответа. — Какая же он заноза, — прошипела Барбара ему вслед — парень наверняка ее услышал. Повернувшись к все это время молчавшей Жозефине, оперевшейся спиной на стену, — равновесие сохранять было как никогда тяжело, увиденное не отпустило, и даже внезапное спасение своим неожиданным появлением не опреснило недавних впечатлений — девушка участливо вдруг спросила: — Простите, вы нездоровы? — Да, — быстро нашлась женщина, проведя рукой по щеке. Все же ей придется врать, придется обманывать, чтобы уцелеть. Волнение выдаст Жозефину с головой, если она не возьмёт себя в руки, не сумеет подстроиться, притереться.— Я неважно себя чувствую, это правда.       Девушка сочувствующе кивнула. Она протянула Жозефине руку, чтобы та могла на нее опереться и дойти до своего купе, но женщина оторвалась от стены сама и отвернулась, явно отвергая помощь. — Вы не обижайтесь на него, на самом деле он славный, — говорила проводница Жозефине вслед. Быстро ее нагнав, девушка продолжила убеждать. — Правда, он не такой настырный, как кажется, просто... Вся эта чушь задурила ему голову, так вдохновила, что с ним бывает страшно разговаривать! Порой мне кажется, я общаюсь не с Хельмутом, а напрямую с Геббельсом — он может цитировать этого паралитика целыми отрывками! — Ваш приятель!..— процедила женщина, с ненавистью полоснув взглядом по круглому девичьему лицу, —..совсем не подбирает выражений!       Усталость и злость переплетались меж собой, цепляясь крючьями к плоти друг друга. Как паршиво, как гадко Жозефине было теперь ехать в этом поезде, как до мерзости понятна теперь ей стала собственная наивность, глупая, ничтожная вера в людей. Запустив руки в карманы пальто, женщина уверенно направилась обратно, гордо подняв голову. Она более не хотела слышать этих слов, этих оправданий — слишком тошнотворно и до гнусности лживо. — Вы правы, — кивнула девушка — словно и сама была в обиде на своего дружка, но все же не хотела даже себе самой сознаваться в том, что он таки прогнил до основания. — Хельмут дуется, что на фронт не взяли из-за ревматизма, а он считает, был бы там к месту. Теперь вот пытается хоть как-то выслужиться — в каждом ищет врага и шпиона.       Час от часу не легче. Хлопнув перед лицом Барбары дверью и даже не попрощавшись, Жозефина прислонилась к стене и уже было хотела облегчённо выдохнуть, как тут до нее донеслось едкое, как дым от раскуренной завалявшейся сигареты, негромкое: — Проветрились?       Герр Нойманн обжег женщину все таким же испытующим взглядом, каким он просверливал ее насквозь совсем недавно. С наслаждением эти пепельно-равнодушные глаза проследили, как она опускается на обтянутую искусственной кожей скамью, как смотрит на него с негодованием. Ее прогулка явно задалась, раз фрау Солсбери, вернувшись, выглядит столь будоражаще-потеряной. Такой взволнованно-прекрасной, рассержаной и вместе с тем потрясенной. Кого благодарить господину офицеру за столь очаровательное настроение stolze Hexe, кому с признательностью пожать ладонь или поцеловать хрупкие пальчики за этот остро, насквозь прокалывающий взгляд, отягощенный влажной пеленой? С упоением Альберт ждёт, когда Schönheit начнет говорить — молчать, держать возмущение у нее уже нет воли, терпение трещит, разрываясь, белея тонюсенькими нитями нервов. Совершенна... Прекрасна, объятая ненавистью. Земная Минерва...