Энигма

      Стоять на коленях было так непривычно твердо и холодно, что Жозефина поначалу несколько раз переминалась, меняя позу, только бы стало хоть сколько нибудь удобнее. Но не спасало. Кафельное покрытие стыками между клеточек впивалось в кожу, не прикрытую длиной темной юбкой. Не было даже ковра, а ведь раньше женщина дома так любила ненадолго сбросить туфли, чулки и пройтись босыми ногами по тёплому ворсу, зарыться в шерстяные ниточки пальцами и стоять так после ванны или перед сном, ненадолго чувствуя себя живой. Просто стоять, ни о чем не думая, смотря на пробивающийся сквозь занавешенное окно тонкой иглой острый лунный луч, чувствуя кожей мягкую ткань, прокладый ветер из приоткрытого окна летом, стекающие по шее влажные длинные пряди волос. И ни о чем не заботиться хотя бы пару минут. Неразумная лёгкость, наивная, простая. Отобранная у вечно чего-то требующей от нее жизни.       Бдительности.       Внимательности, решительности. Смелости, чуткости.       Чтобы другие могли опереться. Чтобы им было легче, она брала всю тягость, всю тянущую ношу на себя.       Постоянно.       Жозефине нельзя было жаловаться, запрещено просить, вымаливать сочувствия — низко. А теперь... ждать сострадания не от кого.       Она уже давно не мыла голову вот так, наклонившись над ванной и свесив волосы в светлую эмалированную чашу. Полоская пряди под струёй горячей воды, — до красноты кожи обжигающей, палящей не в меру — Жозефина тяжело дышала, старясь привести в порядок мысли, сложить, упаковать в рассудке все случившееся и по возможности предусмотреть, куда сложить последующее.       Закатала рукава до локтя, а все равно вымочила. Облилась, пока включала кран, по шее стекали тонкие струйки, на плечах теперь влажные пятна. Жозефина все не может прийти в себя, ванная для нее как временное убежище, где хоть немного можно отпустить то деланнное безразличие, словно все в порядке, как будто так и надо было.       Надо было... Надо было бежать, только сойдя с перрона, бежать не глядя, чтобы... Чтобы попасться полиции и ждать своей участи в закрытой железной комнате на прутяной койке вместо того, чтобы сейчас намыливать волосы под струёй практически кипятка. Нужно было...нужно было отказаться от помощи, начать возмущаться, говорить, что знать его не знает и никуда с незнакомцем не отправится, чтобы...       Или... Может, нет, стоит улизнуть в ближайшее время, когда будет восстановлено движение поездов, и тогда?.. Как не водила Жозефина пальцем по этому бумажному лабиринту в собственном воображении, выход из него был единственный — тот, что привел ее в гостиницу, тот, что сейчас терпеливо ждет через несколько стенок в общем номере, ведь на вопрос, почему им не поселиться отдельно, ответ был слишком лаконичен. «Если супруги снимают отдельные комнаты, можно подумать, они в ссоре — для репутации это вредно».— сказал он ей шепотом, протягивая ключи.       Ключи... У Жозефины есть теперь свой, маленький, золотистый с черным пластиковым кружком и цифрой девятнадцать... Запереть его и сбежать? Нет-нет, не получится, в двери английский замок, даже если попробовать выкрасть... Господи, в её голове зарождаются уже какие-то маргинальные идеи, которые Жозефина никогда бы не осмелилась воплотить в действительность, но все равно становится стыдно и теплеет лицо, стоит подумать, что она пошла бы на воровство даже ради своей свободы. Это неразумно. Герр Нойманн рассчитал все за нее, продумал на несколько шагов вперёд так, чтобы идти было некуда, чтобы не пришлось волноваться из-за несогласной с ним дамы. Даме быть согласной придется.       Деревенеет спина, гудит поясница. Капли бьют об подддон слишком громко, картечью вышибая из сознания здравые мысли. Жозефина прижимает к щекам руки, трет до боли, стараясь отрезвить себя. Не выходит. Сердце заходится, рвано стуча, отбиваясь сквозь ребра о край ванны.       Смывая с волос пену, она тянет слишком сильно, скребёт ногтями кожу головы, должно быть, до царапин, до красноты расчесывает шею. Не хочется... Как же до мерзкого, горького привкуса во рту не хочется от кого-то зависеть, тем более вот от этого, который так глазеет, точно впервые в жизни увидел женщину. С которым ей тягаться не под силу. Которому она заведомо проиграла... Ведь знает же, понимает, нет у нее путей отступления, нет, потому с таким довольным лицом и пялится, предвкушая, как Жозефина станет его «благодарить»! Отвратительно.       С досадой ударяя по крану, женщина выключает воду, с ненавистью она вцепляется в волосы, скручивает так сильно, точно выжимает белье. Тонкие струйки стекают с кончиков, капли стуком метронома отдаются о дно ванны. Хочется беззвучно взвыть.       Жозефина оседает на пол, прислоняясь спиной к эмалированной чаше. Плечо утыкается в тумбочку под раковиной. На холодном непокрытом кафеле сидеть теперь не так неудобно, притянув колени к груди и запрокинув голову.       С потолка ей подмигивает лампочка — издевается, смеётся над несчастной. Глумится, думает, Жозефина поддастся панике. Нет, она придумает что-нибудь, вывернется. Ей бы только доехать, только бы вновь увидеть своего мальчика, раненого, одинокого в чужом городе, в чужой стране... Страшно Жозефине было думать, как ее любимый кузен, какой в её ослепленных нежной привязанностью глазах навсегда остался прекрасным и светлым юношей в белой рубашке и с кружевной косой, вращался в жерновах войны, как он, каждый раз поднимаясь в небо, рисковал камнем упасть, подбитый крюкастым крестом.       Она помнила, в какой молчаливый, тягучий траур погрузился их дом, когда Лиам отправился в летное училище, как его сдержанно провожали на причале, чтобы не волновать собственными страхами и без того храбрящегося парня, воодушевляли и желали только побед, а после ревели навзрыд она и Лилит, жмясь друг к другу плечами. Как Жозефине тяжело было, как давила на нее собственная паранойя. До ночных кошмаров, ярче карикатур на плакатах рисующих ей страшные сцены: горящие хвосты самолётов, ало-коптящие взрывы в предрассветном небе, дрожь земли и белое облако пыли, обломки серебристого корпуса и белые пряди волос в запекшемся красном, едучем дыме. Черная форма с повязками на предплечье, стул и прикованная к нему фигура, резкие удары и отрывистый крик. «Да перестань ты! При жизни его хоронишь! Гордись лучше, дура: он там за нас сражается не для того, чтобы ты его здесь оплакивала!» — кричала на нее Лилит, порядком уставшая от того, что хозяйка каждый день места себе не находит, нервно ища в газетах похоронные сводки и боясь увидеть там свою же фамилию.       Жозефина не могла найти себе занятия, такого, какое отвлекало бы от дурных и глупых мыслей. Она продолжала помогать страждущим, лечить тех, кто просил, ходила в церковь и ухаживала за порядком подзавявшим садом, переделывала работу за Лилит, и все равно, сколько бы дел она на себя не взвалила, страх за кузена не отпускал. Нельзя было ни спать, ни бодрствовать так, чтобы не представлять в красках, мрачных и гротескных, как погибает ее сокровище, как он мучается, пока сестрица находится в безопасности. Тотспел давил, запрещая дышать: как может Жозефина спокойно жить, пока Лиам так, в неизвестности, каждый день рискует собой? Неужели она ничего не может сделать, хоть сколько нибудь, даже самую малость, только бы не напрасен был этот невозможный, неописуемый риск, то самопожертвование, на которое каждый раз ее мальчик шел, поднимаясь ввысь? Ведь в любой момент он мог превратиться в Икара, порезав стальные крылья о немецкое чёрное солнце.       За те несколько месяцев Жозефина извела и себя, и почти всех своих знакомых, все причитая, как она беспокоится. Не могла женщина держать в себе столько боли, столько опасений и жутких, пугающих почти до потери сознания мыслей о судьбе своего светловолосого ангела, который уже давно не мальчик и сам способен о себе позаботиться. Защита сестрицы для него была бы смехотворно ничтожна и лучшее, что могла сделать Жозефина — собирать пересылки и молчаливо ждать, не терзая ни его, но себя напрасными волнениями. Она не спала ночами, до смерти надоела служанке, которая однажды даже влепила хозяйке звонкую пощечину спустя полчаса метаний по столовой, жалобных всхлипов и перечисления всех возможных способов быть убитым, остаться калекой, подорваться на минном поле или попасться в плен. «Сядь уже! — Лилит трясла ее за плечи, стараясь вразумить, — Своим нытьем ты делаешь только хуже! Помолчи и сделай что-нибудь полезное, чем без конца стонать!»       Прижимая пальцы к опаленной болью коже, Жозефина только после звучного хлопка смогла немного прийти в себя. Обессиленно опав в кресло, она уставилась на Лилит так, словно в первый раз ее увидела. Не было даже желания одернуть ее, приструнить, хотя зарвавшаяся девчонка мало того, что руку на нее подняла, так ещё и указывать посмела! Невыносимое создание. Которой Жозефина была после даже благодарна.       За ту весну они успели притереться друг к другу так, как не сумели за все те тридцать лет, прожитых под одной крышей. Лилит ведь тоже боялась, хотя и старалась делать вид, будто ей все равно. Она смеялась над дерганностью Жозефины, специально порой резко хлопала дверью или что-нибудь близко роняла, прекрасно зная, как женщина вздрагивает от резких звуков, в каждом из них слыша взрывы. Девчонка мучила ее умело, прятала письма, которые и без того были редким событием, говорила, что накликает госпожа, и пророчества ее сбудутся, причем все сразу: будет ее дорогой братец убит, расстрелян, подорван, а после допрошен и истерзан, подвешен к потолку за шею и избит до полусмерти. За все это Жозефина, конечно, обижалась, проклинала бесчувственную дрянь и шла ворочаться в постели полночи, чтобы только к утру заснуть тревожным, холодным сном. Пока однажды в мае не застала служанку, сидящей у подножия лестницы в половине первого. Жозефина тогда спустилась проветриться, ведь так и не сумела забыться. «Юная леди, это, простите, как понимать? — вспыхнула она, когда заметила, что девчонка — она, между прочим, уже работала к тому времени в подпольной типографии и выдумывала агитационные лозунги, подвергая себя не меньшей опасности, чем Лиам. Если немцы доберутся до их богом забытого города, мерзавке не сносить головы — не только не спит в столь поздний час и сидит на полу, но ещё и держит в руках до боли знакомую бутылку. — Что это такое, я спрашиваю?» «Скотч, не видишь что-ли?» — ответила Лилит так безразлично, демонстративно отпивая прямо из горла, что Жозефина возмутилась только сильнее. «Это я как раз прекрасно вижу, — нахалка совсем потеряла совесть — даже не стыдится, не прячет! Негодница, вытащила из запасов деда, тех, какие после Великой войны не были полностью выпотрошены. — Я не потерплю в доме пьянства, Лилит. Не забывайся. Пусть я и готова терпеть тебя во многом, существуют границы».       Девчонка смотрела смело, дерзко, тщетно старясь спрятать на дне глаз собственный страх. Она криво улыбалась, протягивая к женщине руку, тащила к себе за рукав, зовя присесть рядом. Жозефина не стала противиться. Опустившись в темноте на первую ступеньку, она ощутила тот дымный запах, крепкий, отстоенный временем, закупоренный крышкой несколько десятилетий. Ей давали прямоугольную бутылку, приглашая попробовать, так склонив голову набок, что вся злость почему-то отпала. Спутанные рыжие волосы, потекший макияж, — Жозефина все равно считала, что служанка позволяет себе слишком уж яркую косметику — черные круги под глазами и дрожащие пальцы. Лилит во мраке была такой хрупкой, как тень, как призрак, изломанный, обиженный... Она топила свое несчастье в расплавленном янтаре алкоголя, желая хоть немного ослабить захват вцепившегося в шею страха. «Лилит, это не выход. Так же нельзя...» — шептала ей женщина доверительно, чувствуя, как девочке больно, как и она измучена страхом, неизвестным, свистящим, когда сама может так ничтожно мало в то время, как кто-то там далеко не жалеет себя, только бы другим жилось мирно. Унизительная беспомощность. «Либо пей, либо проваливай, Жозефина. Нотации читать я тебя не приглашала,— девчонка говорила отрывисто, старалась скрыть заплетающийся язык и срывающиеся с губ бессильные всхлипы. — Смотреть на тебя противно, такую правильную и убитую горем. Словно одна только и чувствуешь, волнуешься, а другим до него и дела нет. Все ведь кругом сильные, держатся, одной тебе разрешено мучиться! Бессердечная...»       Лилит опять отхлебнула из горла и откинулась на ступеньки. Запрокинув голову, девчонка смотрела в никуда, стараясь скрыть навернувшиеся слезы. И Жозефине казалось, они были искренними, а не навеянными спиртовой истерией. «Ну ты хоть... Хоть из крышки бы пила, в самом деле... — сказала она, высвобождая стеклянную бутылку из трясущихся пальцев. Колпачок оказался недалеко — укатился чуть вперёд и запнулся об ковер. — Не думай, что я буду всегда тебе потворствовать. Один раз. Если опять замечу, то ...»       Договорить не нашлось сил. Жозефина вдруг почувствовала себя виноватой, устыженной пьяным укором. Она так волновалась за Лиама, что совсем не обращала внимания на служанку, в упор не видела, что та тревожится, пусть и старается делать вид, будто ей безразличны напрасные переживания хозяйки и совсем не трогает испуг. Нисколько. Несчастная, одинокая Лилит... Казалось, это бесовское создание не может нуждаться в жалости, ей меньше всех нужны слезливые объятия и добрые слова, а ведь и у нее болело сердце... Жозефина тогда не знала, что сказать. Наверное, ничего и не нужно было. Но и смотреть на нее, такую одинокую, ощетинившуюся на весь мир, не было сил. Безмолвно налив в крышку немного скотча, женщина все же поддалась пагубному влиянию. Завтра она станет молиться усерднее, на утро в наказание заболит голова и захочется возненавидеть все и вся, Всевышний осудит... Зато ее бедная подопечная, к которой Жозефина нечаянно была так жестока, одобрит. Пусть ей станет хоть каплю легче, свободнее. Несчастная девочка... «Что мы будем делать, если он не вернётся? — шептала Лилит ей в шею после нескольких крышек, когда Жозефину повело в сторону и пришлось ее придержать. Завалившись друг на друга, они сидели молча, изредка что-то бессвязно шепча. — А если они сюда придут? Где мы с тобой будем прятаться? А Лиам там один... окружён... там ведь д-две армии... немцы и эти...которые...как их там? Думаешь, я совсем о нем не волнуюсь?»       Жозефина гладила ее по спутанным волосам, прижимая к груди. Женщина тащила служанку наверх, с деланной строгостью приказывая ложиться спать. И она же не смогла возразить, когда нахальная девчонка завалилась в её собственную спальню и улеглась там на кровати как у себя, не желая уходить. Жозефине тайно хотелось, чтобы подобные их откровенные разговоры были трезвыми, чтобы ради честности не приходилось напиваться. И теперь Жозефина, сидящая на сером клетчатом полу в ванной, запрокинув голову, душила слезы, вспоминая, как просыпалась посреди ночи, а ее тянули назад, недовольно ворча что-то вроде: «Да спи ты уже. Четвертый раз за ночь подскакиваешь!», подтыкали одеяло и нахально забрасывали ноги, облепливая, грея. Девчонка пристрастилась оставаться на ночь и валяться до полудня, уверяя, что именно по вине госпожи она не высыпается, а к себе идти не желает, потому что «там из щелей в полу дует, да и вообще, тебе ли не нравится? Сама ко мне жмешься, чем недовольна?» Всем, всем тогда была Жозефина довольна, ни о чем не жалела, не возражала! И сейчас не станет жаловаться!       Хорошо, пусть тогда это будет сделка. Его условия, ее согласие, вынужденное сотрудничество, уже от мысли о котором начинало воротить, но все же это лучше, чем ждать приговора и скромно верить, что господин офицер будет честен. Пусть говорит, чего хочет, точно, подробно — Жозефина согласна вытерпеть, только бы ее не обманули, только бы правда помогли добраться... Она наплюет на приличия, на собственную честь, на гордость, не без отвращения, но позволит собой воспользоваться, если этому жестокому, аморальному человеку так желается ее унизить!       Решительно встав, Жозефина встретилась глазами со своим отражением. В круглом стекле над раковиной на нее смотрела слишком измученная и уставшая женщина: злой, острый взгляд, словно вот-вот вцепится в шею, мокрые, липнущие к щекам и лбу пряди потемневших от воды волос, слишком бледна и на губе видна розовая затянувшаяся полоска. Никуда не годится. Слишком заметно, как Жозефина слаба, как она истощена и напугана. В её глазах не вглядываясь прочитаешь, насколько бедняжке боязно, как она дрожит. Хватит! Сейчас она выйдет и прямо спросит, на каких условиях происходит этот коллаборационизм, сколько будет ей стоить подобная благосклонность и верно ли она понимает цену за эту безмолвную сделку! А завтра же накрасится, замажет и страх, и усталость так, чтобы нельзя было усомниться в её уверенности, и будет решать, как поступать дальше. Вот только волосы вытрет.       Но, протянув руку к крючку, пальцами она ухватилась лишь за пустоту.       Обернувшись, Жозефина вдруг поняла, что полотенце, вытащенное из чемодана, белое, с мелким витиеватым рисунком по краю, она благополучно оставила на кровати — так торопилась спрятаться, запереться где-нибудь подальше от этого чудовища, которое возомнило, что имеет теперь над ней главенство. Проклятье!       Гордо вскинув голову, Жозефина открывает дверь — в панике заперлась на шпингалет, глупая, наивная женщина, считала, ее спасет какая-то задвижка... Пара шагов для нее стоит такой решительности, какая не нужна отчаявшемуся, летящему на верёвке в бездну. Ещё больше смелости нужно ей, чтобы пройти через кухню, светло-голубую, даже бледную, какую-то слишком большую на взгляд Жозефины. Конечно, она редко бывала в гостиницах и, может, так просторно должно быть везде... Женщине казалось, она теряется на фоне мебели, ещё более тонкая и уязвимая, ломкая, на нее можно дунуть — переломится.       Ее мучитель сидел в полутьме, освещенный единственным напольным торшером, круглым, оранжевым, тот тусклым светом уличного фонаря очерчивал согнутую над столом плечистую фигуру. Над головой мужчины угрожающе возвышалась тень, острыми углами пачкая стену. Грубые, обточенные линии, выцарапанные, выгрызенные на новых обоях. Жозефина поежилась, когда цепкий взгляд ухватился за ее лицо, врезался, вырванный во мраке из кипы исписанных бумаг. Что-то читает, перекладывает слева направо белые листы, их края тормошит вечерний ветер. И вновь так глазеет, точно кожу сорвать желает, поднимает глаза резко, только заслышав шаги — должно быть, тоже военная привычка на грани с паранойей, предчувствием, ожиданием удара из неоткуда.       Жозефине становится мерзко, когда он откидывается на высокую спинку стула, оглядывая ее с головы до ног. Точно приценивается, изучает. Разве что не присвистнет. Со страхом мешается презрение, измалывая этого низкого, гадостного человека в её глазах до квадратика палетки теней, в пыль, мысленно стирая до основания. Ничтожество. Сколько бы не было в руках герра Нойманна власти, как бы он не запугивал, не терроризировал ее сознание и мысли, никогда, ни за что Жозефина не станет его уважать! Он просверлил ее глазами ещё несколько часов назад: на перроне, в поезде, после в автобусе, — она сидела, мужчина стоял — надо же, благородство-то какое, джентльмен, уступил место даме! — а теперь вот снова взгляда не отведет, не любуется — ощупывает, проводит мысленно по мокрым волосам, если не на кулак их наматывает. Хочется в него плюнуть. Радуется тому, как способен пугать, какую власть иметь над ней — не такой и значимой, интересной на самом деле мишенью. Ему незачем самоутверждаться вот так, желая ее ломать, смотреть, как она треснет от ожидания, от недосказанной, висящей в воздухе тревоги. Не треснет. Уж явно не перед этим, который так пялится, с жаждой, с желанием, отвратительным, недостойным, голодным, готовым разорвать и разложить по костям. Но если ради Лиама женщине самостоятельно придется прийти к нему и лечь в тарелку — придет, ляжет, чтобы после навсегда соскоблить с памяти, сжечь тот злополучный день, как лист отрывного календаря, развеять пеплом по ветру и никогда не вспоминать. Аморальный, беспринципный человек, думает, она — вещь, которую можно купить, вертеть, как хочется, бросать об стены, бить и калечить. Нет, его она не станет ни уважать, ни бояться, как бы не душила ненависть и паника, как бы не хотелось отвести взгляд, сжаться, спрятаться. Никогда не увидит Альберт Нойманн, как же на самом деле мисс Солсбери боится быть им съеденой. Сколько бы он не звенел столовыми приборами, как бы не точил ножа. — Я хотела поговорить с вами, — произносит она излишне смело, приближаясь. Тень Жозефины по сравнению с его такая невзрачная, вытянутая и слишком узкая. Только игра фантазии, не более.       Паркет под ногами скрипит, перебивая. Рисунок-елочка, доски межуются колейдоскопом: светлые — темные. Они куда интереснее этого хищного взгляда, который прижимает, гвоздями пришибает к полу. Но Жозефина уперто смотрит, не желая сдаваться. В детстве она когда-то играла в гляделки, в пансионате несколько девочек устраивали целые соревнования, а призом было спрятанное кем-то из соседок печенье, присланное из дома. Теперь ей и сладостей не надо, только бы выиграть в этой дуэли. — Я тоже хотел, — размеренно, тихо. Жозефина было думает, что ей предложат присесть и завяжется длительная беседа, но вдруг слышит отрывистое, — но это подождёт до завтра.       Герр Нойманн вновь переводит взгляд на свои бумаги, так безразлично, словно только что не испепелял Жозефину, словно не разглядывал, как нечто никогда невиданное. От нее отмахнулись? Вот так просто? Весь боевой дух женщины растворяется, в недоумении она так и продолжает стоять рядом со столом, широким, темного дерева и с круглой кружевной салфеткой посередине, придавленной чернильницей и несколькими папками в блеклых обложках. Ждёт и не знает, стоит ли оттягивать... — Не стойте у окна, фрау Солсбери — заболеете. Вам ли не знать, как опасны бывают сквозняки, — бросает он небрежно, даже не повернувшись.       Ее явно отпускают. Почти прогоняют! Пока что. Не понимая, как теперь себя вести, Жозефина уходит, закрывается в комнате, выделенной ей справедливым: «Даме больше подойдёт помещение с розовыми обоями, как считаете?» и наконец берет полотенце, аккуратно сложенное в четыре раза, ждущее владелицу уже пару минут. Опустившись на кровать, Жозефина позволяет себе упереть локти в колени и закрыть лицо ладонями. Взмолилась. Шепотом истерично проговаривая слово за словом, Жозефина как никогда надеялась, что Бог таки услышит ее, внемлет мольбе несчастной, сжалится. Это слишком большое испытание, она может не выдержать.       Одиннадцать вечера: все вещи разобраны, платья висят на проволочных вешалках в шкафу, надета белая сорочка, заплетена коса, прочитана молитва. Жозефина не знает, чем себя занять, как успокоить. Не хочется спать, она легла без ужина, — совершенно о нем не вспомнила — укрылась цветным покрывалом. В свете одинокого ночника, стоящего на прикованной тумбочке, видна лишь прямоугольная старая карточка. Смазанное изображение, но Жозефина прекрасно знает, кто запечатлен на снимке. Перебивая край пальцами, она с жадностью вглядывается, вспоминая. «Только попробуй не вернуться, — говорила Лилит ей на ухо, стоя у трапа. Причал шумел, нервируя. Видимо, Тотспелу нужна война, чтобы в нем появлялась живость. — Чтобы ты знала: помрешь там — выкопаю все твои цветы и общипаю налысо!»       Девчонка старалась не показывать, как тяжело ей было — Жозефина видела: не хотели ее отпускать. Как бы Лилит порой не раздражала, сколько бы нервов не вытрепала, и сколько бы серых ниточек в волосах не получила госпожа Солсбери по ее же милости — служанку она любила. Потому понимала. Чувствовала, родная, дорогая и ценная она для этой вздорной девчонки. Нужная. «На, бери, — девчонка протянула ей карточку под гудок парохода. Пять минут до отплытия, а Лилит вдруг решилась. — Когда вернётесь оба — сделаем новую»       Картинка была смазана, но Жозефина прекрасно знала все четыре мутные пятна на ней. Искусство фотографии — новшество, которое каким-то чудом добралось и до Тотспела. И все бы хорошо, вот только хлопок затвора и белый дым, точно от взрыва, заставил ее так дернуться в испуге, что Лилит со всего маху упала со стула, а Берт почти обрушил книжную полку. Женщина думала, служанка выбросила неудачный первый снимок, а оказалось вот как... Заботливо пальцами Жозефина проводила по буквам, выведенным кривым почерком голубым карандашом на пожелтевшем уже обороте: «1926 год, июнь, За секунду до великого погрома». Забавная, теперь Жозефине эта картинка нужнее иконы..       С Лилит спорили три дня до потери голоса после того, как получили то письмо. Оно стало последним ударом, толчком в спину: нельзя больше находиться в этом вакууме, затягивающем болоте. Нельзя просто ждать, уныло прозябать жизнь и слепо надеяться, что обойдется, не зацепит. Жозефина самолично решила идти навстречу войне, пока она сама не постучала взрывом в дверь. Служанка как только не оскорбляла женщину, обзывала самыми последними словами: глупая, безрассудная, сумасшедшая идиотка, наивная, безмозглая, свихнувшаяся... Жозефина не обращала внимания, пакуя вещи, тщательно отбирая, что взять в дорогу, сколько денег, как доехать, где пересесть... Лилит сначала кричала, что ее не отпустит, что запрет в комнате и не откроет, пока параход не отчалит от пристани, чтобы вся эта дурь с поездкой выветрились из нездорового рассудка госпожи, даже звала на помощь Берта. Берт... Жозефина проводит пальцем по мутной картинке, верхний правый угол, чёрное пятнышко...       Мальчишка поселился в Тотспеле в двадцатом году, Лиам познакомился с ним в училище. Бедный парень после войны остался совсем один, его грозились выселить — платить за жилье было нечем, сколько бы он не старался наскрести, подрабатывая после уроков продавцом газет и мойщиком окон. Жозефина его пожалела — приютила в уцелевшей пристройке. Платил он тем, что помогал по хозяйству и в некоторые дни, особенно поначалу, был даже полезнее Лилит с ее вечными капризами. С искусством не срослось — в двадцатом веке никому не пригодился художник, разве что он не писал плакатов и вывесок. Пришлось переучиться.       Берт стал медбратом, и это, пожалуй, была одна из тех причин, по какой Жозефина уезжала, зная, что по возвращении не увидит на месте города руины, а вместо жителей — поле крестов. Пусть до Тотспела пока не добрались неприятели, на улицах стало куда оживленнее — раненых привозили на пароходе и отправляли в ближайший госпиталь, самых тяжёлых залатывали на месте. Берт с Жозефиной помогали сестрам милосердия, приехавшим ещё в начале войны — госпожа Солсбери и пришлый мальчишка оказались единственными во всем городе, у кого было медицинское образование.       Прекрасный, весёлый, так любил танцевать по выходным в кабаке. И неважно с кем. Однажды Жозефина видела, как парень кружит в вальсе Лиама — ему было противны формальности, Берт презирал приличия и правила, если речь не шла о работе. Жизнь для него была кабаре даже под аккомпанемент картечи. Наверное, без Берта Тотспел бы удавился. Жозефина — одной из первых. После первой войны именно Берт не давал ей загнуться. Госпожа Солсбери не говорила этого вслух, смущалась, но Берта искренне любила. Он был, пожалуй, тем человеком, который добавлял плевок розовой краски в серую палитру рутины. Хотя порой тоже бывал просто невыносим, на пару с Лилит стреляя в прохожих вишнёвым косточками с крыши или выдумывая, как устроить хозяйке засаду в саду и напугать ее до полусмерти. Вместо помощи на кухне они кидались друг в друга немытой картошкой, вместо приведения после место побоища в божеский вид устраивали фехтование на швабрах. Дети... Смотря на старый снимок, Жозефина невольно улыбнулась. Приятно и вместе с тем теперь тягостно было думать, как они противились ее отъезду, как отговаривали от этого неразумного поступка. Отправиться в тыл врага — неслыханная глупость для слабой, уже немолодой госпожи Солсбери, и все же...       План собрался быстро. Жозефина подбила Берта практически на преступление ради этой авантюры. Пришла к нему поздно вечером, — не без стеснения, постыдилась бы, не будь ей парень воспитанником, все же он вырос в обаятельного мужчину — готова была умолять, не пряча трясущихся рук. «Вы ведь осознаёте всю опасность того, во что ввязыветесь? — Берт смотрел не насмешливо, как то было обычно, с лукавой хитринкой. Серьезно. Сидя за столом, отныне заваленным не красками и перепачканными тряпками, а листами бумаги, исписанными мелко, неразборчиво, он наблюдал, как женщина нервно мнет в руках принесенную раму. Стоило поставить на стол — ещё не удержала бы и разбила стекло. — Жозефина, подумайте...»       Мальчик, до сих пор обращался к ней так, как в первую неделю их знакомства, когда Лиам только привел своего нового приятеля в Тотспел. На пару дней в январе попросил сестрицу разрешить другу у них погостить. Не могла женщина отказать любимому кузену, только нашедшему себе компанию. Кажется, тогда Берт даже ее испугался. Старался избегать и не попадаться на глаза угрюмой и нелюдимой сестре сокурсника, думал, за малейший прокол она выставит паршивца за дверь. Боялся злой, опасной дамы, разрешившей звать себя по имени. Забавный... «Не старайся меня отговорить, Берт. Знаю, я прошу тебя сделать подделку, это аморально, нечестно, признаю, — почти шептала Жозефина, опираясь на стол. Она бы могла сесть, рядом стояла неказистая табуретка. Не могла — дурная привычка мерить шагами пространство или переминаться с ноги на ногу в моменты волнения часто давала о себе вспоминать. — Мне не по себе от мысли, что придется пойти на такое, ещё и втянуть тебя, и все же... Берт, иначе никак, меня не пропустят без веской причины. Нужно обоснование, почему подданная вражеской страны разъезжает по территории Германии. Пожалуйста...»       Она чуть ли не плакала, произнося свою просьбу. Тогда Жозефине казалось таким стыдным просить Берта нарисовать поддельную печать Альбертины и написать «официальное приглашение» на ее же имя. Когда-то дед учился там, в рамке над столом Жозефины висела его почетная грамота. С вензелем, подписью... Безумная мысль пришла ей в голову, стоило начать раздумывать, как пробраться к Лиаму, как обойти границы... Ведь официальное прошение на должность преподавателя не должно смутить проверяющих, которые в глаза, может, не видели, как выглядит тот университет и его символика? Если в Великий Рейх приглашают иностранок, чтобы обучать молодые умы медицине, значит, так надо — предательница, бежит из родной страны под крыло к более надёжным, сильным и желает послужить на благо фюрера. Жозефина готова была придерживаться подобной истории, соглашаться со всем и покорно молчать, когда так хочется возмутиться, только бы поверили, только бы пустили, дали доехать, а в Алленштайне она бы уже как-нибудь нашла бы тот подпольный госпиталь, сооружённый в подвале разрушенного завода. Там раньше делали мебель, пока с двух сторон не сплющили, не раздавили беззащитную, обманутую страну, разгрызли ее, как вздумалось. Разрезали ножом и вилкой, точно на обеде, разорвали... Бедный ее, смелый мальчик, только бы его не располовинили так же... «Вы не поняли, — качнул головой Берт, поднимаясь. Одернув медицинский халат, он протянул руку, призывая Жозефину отдать принесённый предмет. — Печать я сделаю, и письмо нацарапаю, но... Вы точно знаете, что не навлечете так только больше проблем?»       Откуда она могла... Как бы предусмотрела встречу со своим прежним кошмаром, как бы догадалась,, в какой переплет угодит... Знай она, не поехала бы? Осталась бы в Тотспеле, под защитой, погибая от тягостного ожидания, привязанного камнем к шее, тянущего вниз? Никогда.       Жозефина прижимает фотокарточку к груди, как спасение. Беспокойно, дергано засыпая, сквозь свалившуюся пелену дрёмы она слышит уже где-то в забытии шарканье чего-то тяжёлого за стеной, а потом чувствует слабый удар по изголовью кровати. Запоздалая догадка чертит сознание, когда в глухой тишине вдруг взвизгивают пружины и слышится тихая брань: господин штандартенфюрер начинает готовиться к своему импровизированному застолью, на котором Жозефина и единственная гостья, и...