Энигма

Кутаясь в пальто, слишком светлое и яркое для местной тягостной атмосферы жестокости и железной пыли, Жозефина заставляла себя держать спину прямо и не оглядываться, не смотреть на пугающий крест на стене вокзала. Она сама не ожидала, что согласится так легко, но что ещё оставалось? Жозефина не намерена демонстрировать то, насколько боится, насколько трясется все внутри ее спокойной, мирной души, не желающей насилия и боли, какая была убеждена, что на все воля Всевышнего, и Его промысел способен остановить злодеев и... И уже дважды наивная фройляйн должна была разочароваться в своей светлой идее справедливости рук Творца, который смотрит на них откуда-то сверху и уже какой раз кидает в апофеоз безумия. Потому Жозефина идёт в здание, обвешаное красными полотнищами, берет брошюрку у женщины на входе, кивает, не думая. Совсем не замечает, как трясутся колени, когда ее так испытующе молча рассматривают и как во рту пересыхает от страха. Ей указали внутрь, сказали поторопиться, ведь собрание уже началось. Жозефина заметила, идя по узкому темному коридору со скрипучим полом, часы, сиротливо висящие на стене. Кажется, на них было полпервого. Наверное, ей показалось, Жозефина ведь знала, что сейчас только одиннадцать тридцать, недавно смотрела на собственные, чтобы отмерить злополучный час. В темноте померещилось, быстро прошагала мимо. В глазах помутилось, должно быть, зрение с возрастом ослабло. Может, электричество было не таким плохим изобретением — при свете свечей по вечерам читать бывало сложно, но из упрямства госпожа Солсбери не собиралась потакать прогрессу. Как и выписывать себе очки. На самом деле гордой хозяйке родового поместья было попросту стыдно признаться даже самой себе в том, что она дряхлеет. Что ей по-хорошему теперь нужны очки для чтения, что болят спина и руки от работы по дому, что волосы уже не такие красивые, как раньше, пронизанные проводками седины. Что она уже не наденет то злополучное платье, какое стирала на коленях и, кажется, от злости даже порвала на плече, ведь будет смотреться в нем теперь несуразно, да и вообще, подобное тряпье уже никто в здравом уме не носит. Это смешно, несерьёзно, а Жозефина все упиралась... Но лекарства все же пила. Она не зря столько проработала медиком в местной больнице, чтобы не знать, как помочь самой же себе. Но... эта помощь была незаметной, почти сокровенной, ведь матрона — не человек, у нее никогда ничего не болит, она всегда готова помочь и выслушать, ее можно поднять с кровати ночью, она понесется ставить компрессы и выписывать рецепты... И в больнице... Там все же лампочки были. Жозефина осознавала всю пользу, полезность, внутренне соглашалась, но искренне опасалась и где-то глубоко в душе возмущалась. Ах, дедушка, видел бы ты это безобразие... А вот Лилит быстро пристрастилась к дьявольским изобретениям, особенно после Великой войны, возомнила ещё как-то, что хочет из лампочек гирлянду на рождество, весь особняк ей обмотать, подсветить! Проще уж было сразу облить бензином и поджечь, чего мелочиться! Разве что за этим бензином пришлось бы идти в деревню, ведь им заправляли технику, или в ближайший город — ни у одного жителя Тотспела не было собственного автомобиля. И к лучшему. Если бы эта невыносимая девчонка вместе с велосипедом освоила бы ещё и вождение! Думать было страшно, что могли бы учинить она и Берт, развяжи им руки! Единственное, что мисс Солсбери знала о подобном адском виде транспорта, преимущественно из газет, — так это то, что руль у него обычно справа, и что, согласно статистике из Таймс за прошлый 1939-й год, каждый третий автолюбитель попадает в аварию и уносит с собой как минимум одну невинную жизнь. Крайне обнадёживает. А в этой безумной стране их столько носится, едва ли не сбили. — Не стойте в дверях, фрау, проходите, — сказал ей кто-то из темноты. Похоже, Жозефина остановилась в тишине коридора и потонула в собственных размышлениях. Порой она так застывала, задумавшись о чем-нибудь неважном. Кажется, сейчас ее отвлекли часы? — Вижу, вы у нас в первый раз? На фоне просвечивающего серым светом окна стояла невысокая дама. Жозефина не сразу поняла, кто обращается к ней, пока женщина не подошла вплотную и не протянула руку. — Вальбурга Хартвиг, заведующая местным отделом помощи вдовам, женам и матерям военных, — вышла она из тени, и стало видно ее тяжёлый подбородок и приземистую фигуру. И форму. С партийным значком и треугольной нашивкой с крестом. — Здравствуйте, — кивнула Жозефина, чувствуя, как начало печь щеки. Наверное, она одним своим слишком вежливым приветствием себя выдала. Но решиться вскинуть руку духа тоже не хватило. — Меня зовут Норма Нойманн, очень приятно. Так нагло она не врала ещё ни разу в жизни, натянуто улыбаясь и стараясь казаться невозмутимой. Хорошо, что в коридоре том было темно, — почему, кстати, где какие-нибудь лампочки? — и ее обмана было не разглядеть. Жозефине казалось, ложь посыпется, стоит ее совсем чуть-чуть подковырнуть. Да простит ее Всевышний. И настоящая Норма, чьим именем бессовестная англичанка собралась прикрываться. Супругу своего мучителя Жозефина мысленно искренне жалела, но вместе с тем не могла понять. Неужели из всех мужчин для несчастной не обнаружилось ни одного получше? Подобрее, посговорчивее? Как фрау Нойманн с ним уживается, как выносит... просто нахождение в одном доме рядом? Жозефину подмывало любопытство: хотелось бы хоть мельком посмотреть, узнать, как выглядит та, кто добровольно согласилась на семнадцать лет мучений рядом с этим ужасным человеком. Может, господин штандартенфюрер носит фотокарточку своей жены в паспорте, как делают это обычные люди, скучающие по семьям? Закладывают в документы или вставляют маленький портрет в медальон, нося к сердцу поближе? Сама Жозефина хранит в нагрудном кармане смазанное изображение, подписанное голубым карандашом на оборотной стороне, но... Наверное, для него это было бы слишком. Слишком сентиментально, глупо, бессмысленно. Наверное, герр Нойманн о своей Норме и не тревожится, не бережет, не скучает. Для него, должно быть, это лишние волнения, не позволяющие трезво мыслить на благо рейха. Вальбурга кивнула и, подтолкнув «фрау Нойманн» к ближайшей двери, впустила ее внутрь, указав на свободный стул почти в самом углу. В небольшом помещении, напоминающем школьный класс, в ряд сидели женщины схожего с Жозефиной возраста. Несколько были помоложе, они расположились ближе всего. Их было человек двадцать, в приглушённом освещении — где же весь свет? Ещё и шторы полузадернуты, словно здесь идет тайное совещание, какое могут подслушать с улицы, — Жозефина рассмотрела на некоторых из них уже знакомые глазу значки. Лица были у них крайне заинтересованные и внимательные, готовые впитывать сокровенные знания. Поспешив назад, Жозефина опустилась на жёсткий стул с прямой спинкой, торопливо расстегнула пальто и сложила его себе на колени. Она не хотела задерживаться, но правила приличия, каким её выучили ещё в пансионе, не дали себя позабыть. Хотя и выражать уважение подобному месту было само по себе уже оскорбительно, но... Сколько заповедей она нарушит и каким порокам ещё поддастся за один только этот визит? Уже соврала, ненавидит всем сердцем, пылает от ярости и в мыслях оторвала бы герру Нойманну голову за то, что... Что он причастен к этому кошмару, что поощряет его и выступает не последней фигурой. Жозефина оторвала бы голову и вот этому, который теперь у них вместо иконы, не будь он просто фотографией на стене. На портрет этого негодяя тут, должно быть, уже и молятся, восхваляют, при жизни превозносят, словно пред ним расступилась вода. Какое ничтожество, смотреть стыдно. А эти дамы так заворожены, словно он — сам Римский папа, какого только избрал конклав. Жозефина подавила желание скривиться. — Итак, продолжим, — хлопнула в ладоши женщина, стоящая, словно лектор, у стола и держащая в руках стопку бумаг. На ней был такой же костюм, как на Вальбурге, которая уже исчезла где-то в темноте коридора. Эта была блондинкой с невыразительной внешностью и зычным голосом. Наверное, часто ходила на шествия и, может, даже возглавляла пикеты. И у нее на плече был тот черный треугольник с крестом. Жозефина честно держалась и не морщилась, хотя зубы сводило. — Как мы уже говорили, наше собрание посвящено главному долгу любой преданной арийки. Истинное служение рейху не может ограничиваться только помощью фронту. Мы должны думать о будущем, о том, для кого сейчас строится новый мир! Да, для кого же строится этот так называемый «новый мир»? Для тех, кто, поправ волю Всевышнего, станет стрелять в ближнего и идти под эгидой черного солнца, выдолбленного на транспаранте? Совсем несмышленные, дети и знать не будут иной жизни, для них вот... вот это будет правильным? Вместо божьих законов по утрам будут повторять другие догмы... В школах будут приветствовать учителя вытянутой вперёд рукой, каждый — на своем месте, в своей организации... Мальчики — налево, девочки — направо. Вот вам красные нашивки и песочные рубашки, вот вам громкие, жестокие слова, заколоченные звучной рифмой в приедающуюся песню. Чтобы в голове застревало непроизвольно, изнутри уже поджигая, пропитывая, выпиливая нужный характер. Наверное, у Жозефины остекленели глаза, так долго она не моргала, застыв, онемев в мгновении. Женщина в форме что-то говорила, но слова как проходили сквозь вату, — не хотелось их слушать, вникать, ужасаться лишь больше. Главное сейчас — не подавать вида, не попасться. Выдержать проклятый час и уйти, как ни в чем не бывало. — Здоровая нация — залог надёжного, здорового будущего, к которому ведёт нас фюрер. Потому каждой женщине так важно исполнить свой долг, — это звучало где-то далеко, как из-под воды или из-за стекла. Она сама — как рыбка в аквариуме, вокруг которой несётся вода, колышутся искусственные водоросли, шуршат камешки и песок... Это все — где-то снаружи, там, за стеклом бушует война, за слоями воды говорят о долге, о чистоте крови, правильных и неправильных людях, кто угоден, кто — не достоин существовать уже потому, что... Так захотел кто-то, кого все отчего-то стали слушать... Кто он такой, какую власть имеет впредь над чужой волей?.. Жозефине кажется, она медленно сходит с ума, находясь здесь и узнавая все новые и новые ужасы современного мира этих людей. Таких же, как она... И все же отличных. Все эти женщины... Так воодушевлены... Рассказывают о собственных семьях, о детях и уже даже внуках, с гордостью, взахлёб говоря — их поощряют, им хлопают. Кажется, сама она тоже символически подняла руки, даже толком это и не поняв. Голова идёт кругом, подташнивает, словно опять укачало. Гул в ушах, глаза печет — это слезы, хочется... Домой. Подальше от этого кошмара. Лет на двадцать назад... Когда-то над Тотспелом светило летнее солнце, так что даже грязный песок на берегу лимана казался блестящим. Жозефина была молода, носила светлое и подвязывала соломенную шляпу с широкими полями, просвечивающими в частую точечку, широкими лентами под подбородком. Она соскальзывала, сдуваемая уже теплым ветром в августе, спадала на спину, рассыпалась прическа. После войны прошло два года, в семье ее появился Берт, Лиам перешёл в старшие классы и, кажется, жизнь налаживалась. Тогда она позволила себе небольшую радость — прогуляться к воде, подышать на пристани, превратившуюся за время из гладкого настила в почерневшие от времени и влаги доски. С них любили прыгать дети, воображая себя ныряльщиками. Несколько лодок было привязано неподалеку, они порядком облупились и поржавели, — их владельцев не стало за те три месяца, в какие в скромный городок на берегу Англии пожелали наведаться нежданные гости. До сих пор память не давала покоя, в каждом пустующем разбитом окне видя прошлого хозяина, который уже никогда не вернётся домой. Омрачали воспоминания. Не могла госпожа Солсбери вот так просто отринуть все то, что рубцами покрыло, изрезало сердце, не способна была, как ее подопечные, перестать бояться, ходить на реку летом, гулять вдоль дороги из жёлтых одуванчиков, по какой когда-то прошлись вражеские сапоги. Цветы собирать, какие когда-то в чужих пшеничных волосах застревали, какими были набиты карманы серо-зеленой формы с красной каймой. А они вот могли... Детская память оказалась пластичнее... Сама Жозефина, как ни терлась мочалкой, как ни проклинала чертовых фрицев с их обер-лейтенантом, не могла вывести их из головы даже в солнечный день, держа в руках за плетеную ручку корзинку со стопкой полотенец. Все не оставляли мысли, не могла успокоиться она, просыпаясь от дурных снов по ночам и с тревогой засыпая. Как молнией дергало, когда проводила руками по плечам в попытках отогреться и невольно вспоминала о шали с вышивкой ришелье по краю, какую увезли куда-то в Европу грубые, пропахшие табаком руки. В лицо себе смотреть не хотелось, губы красить — слишком помада на кровь ей казалась похожей. Лилит тогда сидела на настиле, барахтая в воде ногами — стеклянные брызги взлетали в воздух, озаряясь вечерним солнцем, подхваченные смехом и запахом мокрого ветра. Все же купаться не следовало даже тогда. Жозефина тревожилась, что воспитанники ее непременно простынут, обманувшись непривычно теплым для Тотспела летом. Конечно, она знала, что Лилит с Бертом, да и Лиам за ними, ходят на речку едва ли не каждый день, но ни разу ещё не получилось их за этим словить. А без доказательств обвинение считалось, по словам Берта, «недостоверным, может, даже сфабрикованным, следовательно, присяжные вправе оспорить назначенное судом наказание. А если что, подсудимые и адвоката себе найдут!» Где только подобных слов понабрался... Возомнил себя взрослым! Подумаешь, на прошлой неделе исполнилось восемнадцать, теперь и хамить разрешается, что-ли? Ходит теперь, важный до ужаса, весь из себя жених, Господи, прости! Все было правильно... Просто госпожа Солсбери не хотела видеть, как ее подопечные успели так быстро вырасти. «Ну идите же сюда, чего там застряли? — кричал ей Берт, по пояс стоя в воде и махая руками. Он демонстрировал свои навыки по задержке дыхания и все старался уломать Лилит и Лиама с ним посоревноваться. Ломались они, естественно, недолго, что Жозефину ещё как взволновало. Она сама боялась плавать, но ещё больше боялась, что кто-нибудь нечаянно покалечится из-за абсолютно глупой выдумки этого несносного мальчишки! — Вы будете свидетельницей нашего дружеского состязания и моего первоклассного триумфа! Засечете? И на что спорим, кстати?» Сама Жозефина этого спора совсем не хотела. Это глупое ребячество доведет ее до седины раньше времени! Стоит лишь вспомнить, как Берт с компанией утащился в лес и вернулся лишь следующим утром — это они так ходили в поход, приобщались к природе! Жозефина с ног сбилась, подняла пол-округи — не нашли, вернулись сами, хотя казалось бы, где прятаться у них в Тотспеле? А как возомнили, что теперь все дозволено, и пытались сбежать? Приключений захотелось, первооткрыватели! Даже узелки себе собрали, самое необходимое: сладости из серванта, спички, немного немытой картошки и мыло. Лилит ещё новое модное платье себе завернула. Их вернул домой Паркер, по дороге рассказывая, как сам он в юности едва не умер, навернувшись с лошади. Подобные выходки Жозефину выматывали, ведь и недели не проходило, чтобы эти трое что-нибудь такое не выкинули. Их ведь посидеть так просто не попросишь. Не будешь же ныть, как устала, как хочешь просто... Побыть тихо вечером одна в темноте. У молодежи столько энергии на всякое баловство, вообразить страшно! Все трое нырнули в мутноватую воду, над их потонувшими головами разошлись ровные круги. Жозефина, честно достав часы, принялась следить за секундной стрелкой, внутренне кипя и негодуя. Поспорили все же на то, что победителю достаются все конфеты, полагающиеся проигравшим, в течение месяца. И велосипед, многострадальный и в каких кюветах только не валявшийся, переходит в личное пользование победителя этого несчастного соревнования безрассудства. Но вот светлая макушка Лиама показалась из-под воды, вот всплыли рыжие косы Лилит. Жозефина ждала уже полминуты, нервно постукивая носком туфли об покоребанный настил. Но Берт все не показывался. «Довольно! — обеспокоенно сказала она, пристальнее всматриваясь в воду. Рядом с Лилит и Лиамом ничего не было видно, сами они нетерпеливо ждали, пока друг покажется. На темной поверхности воды плавало только солнце, покачиваясь между складок блестящий ряби. Прижав руки к груди, Жозефина встревоженно приказала: — Все, достаточно! Вытаскиваете его немедленно!» Сколько тогда проклятий пронеслось у нее в голове пополам с молитвами, когда Лиам с Лилит синхронно кинулись на дно, подняв ворох брызг и взбаламутив воду до пены. Шум и плеск не дали ей услышать, как кто-то подкрался сзади. Край губы дернулся от улыбки. Жозефина вспоминала, что визжала, как потерпевшая, когда Берт, все то время, какое мисс Солсбери посвятила панике, спокойненько сидевший под мостками, выполз на помост и схватил ее за руку. Она тогда замахнулась, чтобы прописать засранцу поучительную оплеуху, — Жозефина их никогда на самом деле не колотила, просто в тот момент испугалась слишком уж сильно, — но покачнулась и с громким всплеском шлёпнулась прямо в воду под громкий дружный смех. Она тогда билась в ужасе, ведь не умела плавать и панически боялась утонуть, хотя до дна достать было несложно. Беспомощно размахивая руками, Жозефина тогда почти прощалась с жизнью, пока ее не подхватили за плечи и не поставили в вертикальное положение. Тяжёлый вздох вырвался из груди. Больше похожий на всхлип, он застрял в горле тугим комком. Тогда Жозефина, оправившись от ужаса, вскипела настоящей злобой и побежала за Бертом, вовремя сорвавшемуся в стратегическое отступление, оставляя мокрые следы на песке с глиной. Она сама не знала, хотела ли наказать его, отругать или просто выпустить пар, но все кончилось общей свалкой на земле: Берт споткнулся и упал, Жозефина запнулась об него, не успев остановиться по инерции, Лилит с Лиамом посчитали, что будет весело прыгнуть сверху. Так, вчетвером, все в песке, налипшем на одежду и кожу, а потом противно тершимся до мозолей, в сырой одежде и обуви, и в зелёных пятнах от влажной травы и береговых цветов они валялись, стараясь отдышаться. Смотрели в небо, и солнце ласкало лучами лицо. После ещё шли домой в таком непотребном виде, а после грели воду, чтобы отмыться... По щеке соскользнула слеза... — Простите, но... Вы плачете? — услышала Жозефина откуда-то справа. Она совсем забыла, где находилась, даже глаза не видели, так погрузилась она в прошлое, чтобы не видеть всего кошмара, какой разверзся пред ней сейчас. — Что-нибудь случилось? Или вас так растрогала речь? Обернувшись, она увидела круглолицую молодую девушку совсем рядом с собой. У нее были светлые волосы, заплетенные в косу через плечо, сама она носила серое платье с воротничком и... Держала руки на округлом животе в характерном для беременных положении. Жозефина смутилась, поспешила отвести взгляд, не желая показаться излишне любопытной. Она знала, что неприлично разглядывать людей, особенно женщин, находящихся в столь... деликатном положении, чтобы никого не оскорбить своей бестактностью. Обычно леди, ждущие рождения ребенка, не ходили на публичные мероприятия, предпочитали оставаться в кругу самых близких, чтобы не навредить здоровью и не вызвать лишних пересудов. Похоже, здесь все иначе, раз эта девушка пришла на подобную лекцию. — Вот, возьмите. Промокните скорее, а то тушь потечёт, — Жозефина с удивлением обнаружила, что незнакомка вдруг протянула ей бумажный платок, ловко вытащенный из сумочки, которая, как оказалось, все это время висела на спинке стула. — Я Фрида, кстати. Просто Фрида. Меня все здесь зовут по имени. Жозефина приняла предложенную помощь, уже после осознав, что происходит. Пряча лицо за белым платком, она вновь соврала, представившись чужим именем. Опять запылали уши, а в груди противно зажгла совесть. На смятой ткани остались лёгкие следы ее утреннего марафета, какой Жозефина наносила педантично и сосредоточенно, чтобы ни единой эмоцией не выдать собственный страх, который сквозил, пронизывал тело, как рентгеновский луч. — О, оставьте себе, — улыбнулась Фрида. Она казалась обманчиво дружелюбной. Жозефина, уже наученная инцидентом с проводником в поезде, тоже показавшимся ей сначала довольно приятным, насторожились. Девушка наклонилась, стараясь говорить так, чтобы слышала одна Жозефина: — Кажется, вы здесь впервые? Я хожу на собрания каждую неделю, но ещё ни разу не видела, чтобы кто-нибудь так расчувствовался. Речь и правда проникновенная! Меня всегда пробирает! Столько силы, столько экспрессии! Каждый вечер слушаю, и «Концерт по заявкам для верхмата» тоже! Ах, знаете, я отправила им письмо для Франца — он сейчас в Польше, недавно написал, что его повысили до блокфюрера... — Кажется, вы им очень гордитесь, да? — спросила Жозефина, комкая рукой предложенный платок. Голос женщины за кафедрой совсем перестал волновать, в груди зашипела ярость. — Считаете его достойным мужчиной, защитником родины? — Ну конечно, а как же! — улыбнулась Фрида, совсем не расслышав в тоже собеседницы злости. Она повернулась на стуле к Жозефине, наклонилась ещё ближе, явно вдохновлённая разговором. Женщине стало не по себе, но она старалась не подавать вида и наклонилась тоже. — Мы все очень гордимся своими мужьями, ведь они так стараются во благо нации. Если бы не они, нас давно бы уже захватили! Германия всем не даёт покоя ещё с Версальского соглашения! Хорошо, что теперь у нас есть человек, который знает, что делать! Жозефина кивнула, внутренне скривившись лишь больше. Ей нужно только слиться с толпой, говорить тоже, что и другие, молчать, не подавать вида. Соглашаться со всем, что скажет эта до глупости наивная и искренняя девочка, так опьянённо уверенная в правильности пути. И не выдать себя, хотя казалось, лицо горело от стыда, а внутри пекло. Речь продолжалась, вновь почему-то захлопали, хотя Жозефина и пропустила, что такого могли сказать здесь, чтобы присутствующим захотелось с таким энтузиазмом поддерживать. Возможно, огласили инициативу уничтожить всех левшей или, может, любого, кто ещё не падает ниц перед человеком с этой фотографии на стене? — Ой, а я все смотрю, кстати, на ваше пальто... — не унималась Фрида, явно не чувствовавшая, что говорить с ней не хотят. Жозефина была ошарашена, внутри кипятилась досада — этой дурашке лет двадцать, она ждёт ребенка, который будет воспитываться в поклонении и ненависти, станет читать стихи с одним только смыслом, будет на «правильной» стороне, потомком «правильных» родителей. — ...ещё когда вы зашли. Такой цвет красивый, да и фасон изящный, вам очень к лицу. Это что-то заграничное, да? Жозефина тихо кивнула, сжимая пальцы на ткани крепче. Все ее существо кричало о том, что она хочет поскорее сбежать отсюда и ринется на выход при первой же возможности. Ей не хотелось привлекать внимание, но, кажется, на них с Фридой уже начали шикать и косо оглядываться. Понимая, что девица не отстанет, если не поддержать ее болтовню, Жозефина тихо сказала: — Оно старое. Купила ещё до войны. Это была даже не ложь: действительно, этому пальто, которое стало объектом внимания уже второго человека за ее недолгое пребывание в Германии, было много лет, оно до сих пор служило и выглядело вполне опрятно, пусть и было откровенно говоря неновым. А теперь выяснилось, что ещё и слишком приметным. Фрида засветилась только сильнее, воодушевленно сложив руки перед собой, словно в молитве. Она смотрела на Жозефину блестящими, восторженными глазами человека, который загорелся идеей стать звездой Бродвея и уже заранее представил себя на пробах у Роджерса и Хаммерстайна. Это все Лилит — всю душу вымотала, мечтала об Америке и карьере актрисы, — она их всех выучила, разбиралась лучше, наверное, чем сами режиссеры, хотя по мнению Жозефины, все эти напудренные девицы были на одно лицо, — говорила, что она будет, как Грета Гарбо в «Гранд-отеле», ведь у нее есть все данные и голос, Которым разве что распугивать ворон, стаканы бить и кричать с чердака на весь дом, ведь спускаться вниз не для будущей звезды! Глупая... Жозефина так теперь по ней тоскует, вот даже слезу пустила.... — О, вы, наверное, были где-нибудь помимо Германии, да? Мир такой большой, мне тоже хотелось бы побывать много где, может, познакомиться с каким-нибудь симпатичным иностранцем... — продолжала Фрида взахлёб, даже не видя того, что Жозефина отворачивается и почти не слушает: — ... не подумайте, Франц очень мил, разве что постоянно работает, а ещё хочет назвать дочь Анной, а мне это имя совсем не нравится — так звали одну мою одноклассницу, она была такой занудой! Да, Франц почему-то уверен, что у нас будет девочка, но откуда ему знать — он ее вынашивает, что-ли?.. Ее болтовню прервали размеренные хлопки, обрушившиеся картечью. Подняв глаза, Жозефина увидела, как на них неодобрительно смотрит вся аудитория, а женщина за кафедрой наблюдает за ней с Фридой крайне внимательно и явно недружелюбно. — Дамы, — начала она спокойно, но в голосе явно сквозило недовольство, — позвольте узнать, чему посвящена ваша беседа, ещё и во время речи о том, что теперь должно волновать всех немецких женщин прежде всего? Сердце со свистом оборвалось и упало куда-то, стукнувшись несколько раз. Стоит думать быстрее, но как это сделать, когда в голове от страха звучит белый шум, словно помехи на радио? Жозефина не привыкла обманывать — нужно было учиться у этой вредной девчонки, она умела так мастерски исхитряться, что ей порой верил даже местный священник! Уже следущий — в Тотспеле их сменилось несколько, одного из самых добрых убили... Прекрасный был человек, Жозефине он всегда нравился... Не вовремя же накатила меланхолия!.. — Все в порядке, фрау Керст, — ответила Фрида, зачем-то встав и потянув за собой Жозефину. В приглушённом освещении они стояли, как под лучом прожектора на сцене. Сама она смотрелась сейчас, наверное, как Эдит Пиаф на тех фотографиях, какими Лилит обклеила себе комнату — стоило быстро выпрямиться и поднять голову. А ещё молиться, как бы краснота на щеках ее не выдала. Стоит соврать, что больна? Сказать, что простужена, что у нее температура! Может, это вызовет жалость, и к ней не станут особо присматриваться? — Я как раз рассказывала новой участнице нашего движения о том, каких успехов мы добились и... — Фрида довольно обхватила рукой живот, красноречиво намекая, на что всем стоит обратить внимание. — И к чему мы ещё только стремимся, конечно же. Женщина за кафедрой, названная фрау Керст, удовлетворённо кивнула, перехватив поудобнее в руках папку с какими-то бумагами. Остальные дамы, воодушевлённые успехом Фриды, поощрительно улыбались, кто-то чуть похлопал и сказал ей несколько приятных слов. Жозефина ощущала себя чужой. Словно она вторглась на праздник, на каком не должна была показываться, но заметили это не сразу. Вот дойдет до нее дело, и придется отчитываться, по какому праву она явилась на торжество, куда не звали тринадцатую фею. Жаль, у Жозефины нет способностей к какой-нибудь магии, и все это детские сказки, какие ей читал дедушка, и она не может вот сейчас проклясть всех этих женщин вместе с их чертовым фюрером! Что за глупости, право слово, лезут в голову... — Ну а вы, фрау Нойманн? — спросила Фрида, чуть прикоснувшись к руке Жозефины. Она вздрогнула, поняв, что опять отвлеклась, и непонимающе окинула взглядом комнату. На нее все смотрели, словно ожидая выступления. Стало не по себе. Врать при таком большом скоплении зрителей будет ещё труднее. — Ваши дети, должно быть, уже совсем взрослые? Дыхание перехватило, как в тот день, когда Жозефина упала в воду и думала, что там и утонет. Лицо уже окончательно выдало ее, скрывать не было смысла. На женщину уставились, казалось, все глаза в этом мире, под таком пристальным вниманием фрау Солсбери ещё бывать не приходилось. Судорожно сжав пальто, которое Жозефина до сих пор держала на коленях, она смято начала, прерывая неловкую паузу: — У меня... Я... — голос охрип, во рту пересохло. Жозефине казалось, она услышала с улицы сирену — это за ней уже едет полиция. Конечно, окна были надежно закрыты и зашторены, это все была игра распоясавшегося воображения, рисовавшего несчастной неудачливой шпионке самый неблаговидный исход. Топот тяжёлых сапог за дверью, шелест шин по асфальту. Последнее, что Жозефина услышит — приказ о казни и глухой выстрел... И, конечно, Альберт Нойманн лично взведет курок и приставит дуло ей ко лбу. — Я не могу... Не имею физической... возможности... Простите... Это была неправда, но Жозефина уже не знала, что делать и как ей себя спасти. Что ответить, чтобы не завраться, запутаться только больше? Прикрыв лицо рукой, в какой ещё был сжат скомканный платок, она сделала вид, будто вытирает слезы, которые и правда навернулись, пусть и не от сказанных слов. Она их предала... Жозефина чувствовала, словно ее окунули в кастрюлю с кипятком и там помешивают, подгоняя половником, а из-за края на нее свысока смотрят Лиам, Лилит и Берт, и дружно ее презирают. Смотрят, как она горит в собственном вранье, бессовестная, как отрекается от родных, чтобы спасти собственную шкуру, как нагло и наигранно льет слезы, чтобы только унести ноги! Малодушно и трусливо сбегает от самой себя, стараясь спрятаться получше, сама же прежде сунувшаяся в пекло! Самонадеянная. Гордая. Старая дура! Чем ты поможешь Лиаму, доедешь ли? Куда ты бежишь, что и кому доказать стараешься, вся скомкавшаяся, зажавшаяся, уронившая лицо в ладони?! Думаешь, они кинутся тебе сочувствовать, у них не будет ещё больше вопросов, подозрений? — Это... очень неприятно... — сказала фрау Керст, голос ее внезапно стал не столь резким. Может, даже сочувствующим, Жозефина не успела понять, как и осознать, кто и когда потянул ее и усадил обратно на стул. — Хорошо, что вы пришли. Понимаю, это... непросто, но мы здесь все заодно. Подняв голову, Жозефина увидела, как те самые женщины, какие с таким воодушевлением хлопали во время речи и заинтересованно смотрели, подсели ближе, повернув стулья. Она оказалась в середине импровизированного полукруга — вновь в центре внимания. — Это не так и страшно, — стала говорить дама лет тридцати, у нее были острые черты лица и яркий платок на шее. К ней присоединились и другие, перебивая друг друга. Жозефина потонула в вихре голосов, уже не разбирая, какой кому принадлежал. Кто-то протянул ей стакан воды и впихнул в руку чистый платок, кто-то стал успокаивающе гладить по плечу, так, что слезы только сильнее подступили. — Наш фюрер говорит, что предназначение женщины не только в материнстве... — Да, тем более, многие дети остались сиротами... — Мы можем записать вас в ряды Лебенсборн в качестве медсестры... — Не волнуйтесь, у всех есть возможность послужить процветанию нашей страны. Приходите вечером, мы собираем посылки на фронт, вот, Марта отвечает за кружок по вязанию, подойдите к ней, она вас запишет... — У моей сестры тоже нет детей, она сейчас в Страсбурге, ее направили в больницу по специальной программе от партии... Все это было неправильно. Не могли эти дамы, так изменившиеся в лицах, предлагать Жозефине подобную помощь. Они оказались такими сердечными, сочувствовали, кажется, даже искренне, правда хотели ее утешить, но... Жозефина поверить не могла в то, что все эти женщины правда уверены, что служат во благо, так бесхитростно и открыто говоря об ужасных вещах... Тогда все они, выходит, — плохие, пропащие люди, прогнившие, лишенные христианской морали?.. И даже Фрида, наивная дурочка, ждущая своего Франца и правда верящая, что у нее родится дочь?.. Как тут было не навернуться слезам?.. В общей суматохе Жозефина вытащила часы. С облегчением она поняла, что продержаться осталось каких-то пятнадцать минут.

***

Отправить Schonheit на собрание женского подразделения партии было самым благоразумным и логичным решением. Во-первых, ему, Альберту, удастся без помех и лишних ушей позвонить начальству, которое, как всегда, будет недовольно из-за проволочки — собственно, ещё бы им радоваться, Альберт как никто другой понимал, как работает система управления в столь сложном, но отлаженном механизме, как их нынешняя политика и ее структуры. Во-вторых, что ещё более важно: фройляйн встретится с реальностью, на какую до сих пор если не закрывала глаза, то, во всяком случае, смотрела из-под своих длиннющих и острых ресниц мечущим молнии взглядом. Да, земная Минерва видеть не хочет, как рушится привычная мораль, как на останках мира строится нечто глобальное, порядок, какой она со своими гуманистическими взглядами никогда не приемлет. Пусть теперь полюбуется, какой же была наивной, ослеплённой, легковерной. Сколько не ненавидь его, сколько злых взглядов не отпускай, его не разрушишь, не сожжешь просто тем, как сильно жаждешь отмщения. Она должна, ей болезненно необходимо научиться уживаться здесь, в этом новом, непонятном для нее мире, если фройляйн правда намерена доехать до Польши к своему ненаглядному Лиаму. Конечно же, была и третья причина, о какой Альберт не хотел задумываться и облекать в слова, но тем не менее ее учитывал и осознавал всю тяжесть проблемы. Он понимал, что от своей временной попутчицы, так внезапно прихваченной тем же порывом, какой двадцать два года назад толкнул ее поцеловать, необходимо сделать передышку. Она слишком ненавязчиво и планомерно влияет на Альберта, словно больная, рядом с которой несложно подхватить заразу и самому простыть. Возможно, в глубине души герр Нойманн боялся подцепить от нее ту инфекцию, какой никогда не страдал — сердечность. Опасался размякнуть, думая, как его действия будут восприняты такой молчаливой судьей, праведной, безмолвно выносящей вердикт. Само собой, господину штандартенфюреру должно быть наплевать на мнение какой-то там англичанки, так внезапно встретившейся ему на вокзале, которой самой бы опасаться и держаться за его рукав, как за спасательный круг при шторме. Естественно, его чуть возбуждает — не в физиологическом смысле, а в контексте их с Hexe молчаливого многолетнего знакомства, — то, как она боится, как дрожат ее губы, но только когда дело касается влияния самого Альберта, а не внешних обстоятельств. И, так или иначе, он не собирается внезапно чувствовать хоть что-то похожее на раскаяние только из-за того, что какая-то женщина из его прошлого смотрит на него, как на Иуду, и открыто презирает. Когда его тревожило чужое мнение! Особенно кого-то столь... Упрямого и красивого! Ни к месту вспомнилась Норма — все потому, что она как раз была активной партийной деятельницей, почти никогда не пропускала собраний и делала все, чтобы исполнить долг настоящей гражданки Рейха. Ходила в обвешаное красными флагами здание каждое утро, как на работу, возвращалась к обеду и уходила опять, уже как получится. Она всегда была педантичной и не могла оставить дела незавершенными, касалось ли это уборки, готовки, стирки, глажки или просвятительской деятельности. Конечно, успевала она не все, ведь, какой бы Норма не была правильной или усердной, она не была волшебницей, способной разделиться надвое. Почти незаметная служанка брала на себя часть забот, но Альберт ее практически не видел, потому иногда забывал о ее существовании вовсе. Его особо не волновало, как Норма со всем управляется, собственно, как и она специально не спрашивала, как у Альберта прошел день. Было бы о чем рассказать. Зайдя в телефонную будку возле вокзала, Альберт механически пошарил в кармане брюк в поисках мелочи, одновременно с тем снимая трубку и зажимая ее плечом. Отправив пару монеток в приемник, он дернул ручку. Марки свалились с металлическим скрежетом и звучно упали куда-то вглубь автомата. Повернув диск, герр Нойманн набрал нужный номер и принялся ждать. Сквозь прозрачные дверцы он посматривал, не подойдут ли ещё желающие связаться с кем-нибудь? Не хотелось бы, пусть эти кто-то и, ещё издалека заметив популярную теперь форму, сразу же сменили бы маршрут и решили бы обогатить другой телефонный аппарат парой марок. Пошли гудки. Что-то щелкнуло в голове, как те монеты, провалившиеся в пустоту. Очередное воспоминание, непрошеное и нежданное: он так же держал трубку у уха, зажимая ее плечом, в пальцах держал сигарету, и на тумбочке стояла пепельница, которую пора было уже давно вытряхнуть. Он сам набросал столько окурков — Норма курила тонкие пахучие сигареты и точно не по десять штук за раз! В прихожей висела ее верхняя одежда, и лучше было так не делать, потому что сам Альберт знал, как сильно едучий запах врезается в шерсть и как его трудно отстирывать, но прекратить курить везде, где герр Нойманн только находится, было невозможно. Порой ему хотелось затушить сигарету об эти слишком светлые обои, не будь он женат, так бы и сделал, но выставлять себя дикарём перед человеком, который о тебе заботится и терпит уже целых семнадцать лет, было бы верхом неприличия. Норма ничем не заслужила к себе такого отношения — по-хорошему, ей нужно выражать куда больше признательности, чем она получает. «Да, передайте фрау Заурих, что на этой неделе она не придет, — отрывисто говорил Альберт одному из тех знакомых, которого хотел бы никогда не знать, но так уж сложилась, что жена этого человека была с Нормой в приятельстве, а герр Заурих потому считал, что обязан подружиться и лично с Альбертом. Или его дубовыми листьями на петлицах? Впрочем, сам господин штандартенфюрер такого удовольствия никому доставлять не планировал. — Что случилось? Люди имеют свойство заболевать, представьте себе. Пусть я и догадываюсь, что на фрау Нойманн в каком-то смысле держится вся женская часть НСДАП, но пусть уж постараются не развалить партию до понедельника. Либо же успевайте собрать обратно до ее возвращения». Герр Заурих ещё что-то говорил, старался возразить, ведь «нет ничего важнее и первоочереднее великой миссии нашего фюрера!», но Альберт уже не слушал, положив трубку домашнего телефона и потушив сигарету об пепельницу. Словно на его жене держится целый свет, как на каком-нибудь крючке, на который скинули пальто, зонты и плащи со шляпами все подряд вместо того, чтобы каждый крючок сам держал свою вешалку, а каждый человек — выполнял свое дело. И пусть герр Нойманн не особо любил людей в принципе и не был склонен их жалеть или бороться за справедливость, которой, как известно, в этом мире не найти,, его Норма потребительское отношение к себе заслужила меньше всего. Потому Альберт был просто обязан ее отстоять. И совсем чуть-чуть отыграться на надоевшим герре Заурихе. «Ты все же позвонил им, так? Я же тебя просила, — у Нормы была удивительная привычка, какую герр Нойманн мог бы пожелать всем претендентам в ряды разведчиков. Она появлялась совершенно бесшумно и незаметно, потому слышала больше, чем порой требовалось, умела делать вид, словно не придает значения всему, что узнала, и исчезала так же, ничем не обозначив свое присутствие. Порой Альберт дёргался, хотя не ему было вздрагивать от испуга, как какому-нибудь мальцу из Ландштурма! Тем не менее, Норма, особо не стараясь, умудрялась его... не то, чтобы напугать, но заставить поволноваться — да, несомненно. — Не стоило». Герр Нойманн помнил, что в ту неделю у Нормы болела спина — она потянула ее, когда таскала коробки со склада. На своих собраниях женщины занимались отнюдь не только разглагольствованием, но и совершенно практическими вещами: сажали цветы, убирали парки, красили, клеили, чистили, и все на благо страны. Альберт порой думал, что эти домохозяйки могут посоревноваться с безмозглыми юнцами, которым лишь бы проматывать жизнь, и что этих мальчишек заставить бы! Чтобы ни одна женщина не потянула спины, не надорвалась из-за чужой лени. На самом деле, сам того не признавая, Альберт жалел Норму. Видя ее в васильковом халате, накинутом для тепла поверх домашней одежды, бледную и осунувшуюся, ещё не успевшую нанести почти незаметный макияж, она казалась такой хрупкой и изломанной, что ее оставалось разве что носить на руках и положить под стекло, как музейную ценность. И запрещать любому ее беспокоить. В тот момент герру Нойманну захотелось отдать ей весь мир, но вот беда — Норма больше обрадовалась бы новой зубной щетке, чем жемчугу и цветам, словом, чему-то, что можно было действительно применить. Норма была на редкость практичной женщиной, потому угодить ей бывало непросто. «Стоило. Причем ещё вчера, — отрезал Альберт, беря жену за локоть и подталкивая ее обратно вверх по лестнице. — Ложись, врач сказал тебе отдыхать». «А тебе сказал принимать лекарства, и что же, ты его слушаешь?» — ещё одно прекрасное качество Нормы заключалось в том, что она помнила такие мелочи, как таблетки, какие прописали Альберту после ранения, и напоминала о них едва ли не по расписанию. Голова её работала, как будильник, что порой даже раздражало — герр Нойманн терпеть не мог те горькие серые пилюли и предпочел бы кинуть и закопать их куда-нибудь в горшок с цветами, но вот беда — растениями занималась тоже Норма и быстро бы их там нашла. Тогда Альберт был настойчив и все же довел ее до спальни — нет, даже будь герр Нойманн моложе и не имей протеза, он бы не стал поднимать ее на руки и нести, если бы только это не было действительно необходимо, а сентиментальные глупости Норма считала неуместными и фальшивыми. Должно быть, в её юности кавалеры теряли голову в попытках впечатлить столь избирательную мамзель. Альберт до сих пор поражался, как ему встретилась настолько схоже думающая с ним женщина. «Мы разваливаемся, Норма, с этим пора смириться», — это дежурный разговор, который Альберт поддерживал тогда, как обычно, но почему-то он застрял в памяти, как заноза под ногтем, и теперь вот вспомнился. Заболел. Возможно, потому что она тогда притянула его к себе за отворот рубашки и зачем-то поцеловала, бессмысленно, не нужно, не как было принято между ними, ответив: «Тогда, надеюсь, я не развалюсь первее тебя. Мои кости не слишком красивые». Словно его собственные останки будут краше... — СС, хайль Гитлер! Главное управление, кто говорит? — донеслось из трубки с дребезжанием. Альберт знал, что соединение между городами иногда работало с перебоями из-за деятельности французских вандалов и подпольного сопротивления. Потому он потребовал от Schönheit час — в надежде, что за это время ему все же ответят. Альберт правда надеялся, что ему не придется вытаскивать ее из участка. Герр Нойманн не любил телефонные разговоры с начальством, не любил отчитываться и составлять рапорты, но, тем не менее, делал это исправно, педантично и выверенно, не забывая ни единого знака. Беда была в том, что отчёты не заканчивались, сколько их не отправь, и нельзя было сделать этот процесс автоматизированным. Бумажная волокита была равносильна отправке на пенсию — в утиль, подальше от настоящей службы, даже если на твоих петлицах дубовые листья. Альберт доложил, что задание, отданное ему ранее, успешно выполнено, заключение составлено, а сам он временно остановился в Дармштадте из-за поломки путей. — Очень не вовремя, — протянул оператор. Ему бы еще указывать Альберту, где застрять! — Хорошо, сейчас свяжу с герром группенфюрером. Ну конечно. Постукивая ногтем по лакированной поверхности трубки, Альберт мысленно отсчитывал секунды до момента, когда на другом конце провода его соединят с собственным отделом и поручат какое-нибудь противное дело вроде проведения лекции в школе — уже однажды приходилось. Альберт чуть с ума не сошел в классе, полном кричащих и драчливых мальчишек. Нехорошо было так думать, но в тот момент герр Нойманн радовался, что у него с Нормой нет и не может быть общих детей. Конечно, это было печально, сама Норма расстраивалась, ведь тема для нее была болезненной, но, тем не менее, помочь Альберт ей никак не мог, а давить на нее сожалением совсем не планировал. Этот вопрос был окончательно закрыт, всех это вроде как устраивало, потому господин штандартенфюрер мог выдохнуть и честно с неприязнью смотреть на чужих неугомонных детей, мотающих нервы своим родителям. Его несчастная Норма многое перенесла, но все то в прошлом, которое Альберт не был способен исправить. Он считал, что лучше замотать нарыв бинтами, хорошенько заклеить и по возможности не беспокоить болящую руку, раз вылечить её нельзя, а лишний раз попытаться и начать ковыряться в ране — бесполезно и даже рискованно. Мужчине казалось, так Норме он принесет меньше вреда. Да и в разговорах по душам он был не силен — он вообще не был силен в общении с людьми, если дело не касалось работы, где разговоры начинались с автоматического «Хайль Гитлер!» и заканчивались в конце смены точно по отбою часов на стене. Его вполне устраивало подобное существование, так как в лишней болтовне не было смысла, а служба предполагала точные и короткие формулировки. Как лозунги и жаркие выкрики на парадах — они должны быть краткими, понятными, четкими. Чтобы не успевать задумываться об их истинном смысле. — ...повторюсь, этот субъект находится под наблюдением, поскольку пара человек заподозрили нелояльность. Основной состав занят патрулированием и рейдами по границе города, так что поручаем вам составить досье. Отдаю его вам на откуп... Альберт понял, внутренне выругавшись, то, что ему снова предстоит малоприятная работа. Слежка, сбор информации и вынесение приговора. Подпишет ли герр Нойманн этому Ш (по документам Роберту Штицхену, отдел крипо Главного управления имперской безопасности РСХА) приглашение на расстрел или помилует, лениво закрыв глаза на опасения сослуживцев? Герру Нойманну не приносила удовольствия мысль о том, что он вершит чьи-то судьбы, ведь эти люди и их жизни, в конце концов, были просто штампами и печатями, которые он сам припечатывал к их фамилиям и именам. Альберт знал, что офицеров помоложе или тех, кто только недавно вступил в должность, этот факт едва ли не возбуждал сильнее предвкушения ночи с горячей красоткой. Сам господин штандартенфюрер, выходит, в каком-то смысле уже безэмоциональный импотент, неспособный чему-либо радоваться или гордиться своим положением. Его жизнь настолько распланирована и обыденна, что в ней осталось разве что пара глобальных невыполненных пунктов — выиграть войну и при этом погибнуть на ней же. И то это больше обязанность, долг, а не желание, или, уж тем более, мечта, к которой он бы с воодушевлением шел, как тогда, когда лет в пятнадцать увидел в лавке модельку броненосца типа «Браденбург» в бутылке и три месяца копил пятьдесят марок, работая то грузчиком на складе, то поклейщиком листовок, то подметая улицы после школы. Была ведь и у него когда-то заржавевшая мечта... Отец сломал ее по пьяни... Нечаянно уронил с каминной полки. Стекло разбилось, корабль потерпел крушение и реконструкции не подлежал. Потонул в волнах горькой обиды и злобы, какая теперь тоже выцвела, как старая семейная фотография. Аластор и Ирма тоже вряд ли тогда о чем-то уже мечтали. Наверное, Альберт теперь на них больше всего похож — его тоже больше ничего не дёргает, почти не заставляет переживать... Теперь его в этой жизни волнует разве что... — Отправьте отчёт сразу же, как только прибудете в Берлин. Хайль, Гитлер! — Хайль... Альберт уже пожалел, что позвонил. Конечно, как добропорядочный человек, честно выполняющий свой долг, он поступил совершенно верно, собственно, дальше он станет действовать также, выполнит порученное, найдет этого Ш, проследит за ним, выяснит, занимается ли этот кадр чем-то предосудительным, полезно ли от него избавляться, напишет отчёт, поставит печать... Почему-то в нем проснулось желание прогулять, чего он раньше почти не делал. Прикинуться больным, сломать карандаш, съесть грифель, чтобы поднялась температура... Дед его быстро поймал за этим преступным занятием, оттаскал за уши — более Альберт не смел обманывать. Так и здесь — сказать, что не было связи, не мог дозвониться, поезд задержали, одни сплошные неурядицы... Нет, конечно, герр Нойманн бы так не поступил... Он уже не в возрасте, не в положении, не в праве... Он — важная частичка управления целой страной, он не должен поддаваться какому-то заграничному влиянию с острыми ресницами и тонкими губами, он обязан выполнять свою работу так, чтобы к нему не было претензий и нареканий. Все для фронта, все для победы... Он сильно сглупил, потащив фройляйн с собой. С другой стороны, не вмешайся он, ее бы нашел кто-нибудь другой... Из соображений безопасности ведь Альберт делает все верно — перехватывает нежелательное — желанное! — лицо на границе, она под присмотром и не натворит чего-нибудь по незнанию. Так он убеждал себя, вновь закуривая. Час почти кончился...

***

Выходя из здания собрания, Жозефина даже не скрывала того, что плакала, прижимая к щекам отданный кем-то белый платок. Он пах мылом и чистотой, от запаха которой тошнило, хотелось остановиться у столба, ухватиться за него, может, осесть на поребрик, не дойдя до скамьи. Прямо на дорогу... Обхватить себя за плечи руками. Жозефина чувствовала, как в груди жжет стыд, как лицо пылает, а в горле песком скребет сухость. Глаза видели одну серую поволоку, траурным туманом застлавшую обзор. В Тотспеле туманы бывали осенью, их можно было черпать половником, как густой студень... Лилит ненавидела студень, тыкала в него пальцем и заявляла, что есть эту слизь, похожую на медузу — словно она их вживую видала! — не собирается! Жозефина нечасто его готовила... Ещё Лилит ненавидела картошку, ведь в первую войну приходилось есть ее в множестве вариаций... Конечно, это ведь не говядина Веллингтон, ее-то девчонка за обе щеки уплетала... Она их предала, отказалась, отреклась — бессовестная, бессердечная! Оставила семью, соврала, а ее ведь ещё пожалели! Всевышний за ложь на Страшном суде ей язык отрежет, к горящему колесу примотает!... Вечно будет терзаться Жозефина за свои прегрешения! В одном котле кипеть с этими наивными женщинами, так преданными чудовищной стране будет, там же плавать... Конечно, этим уже все равно будет, они же не верят ни во что, кроме безумных идей одного сумасшедшего... А сама Жозефина слишком слаба, вот, даже с собой совладать не в силах. Словно в тумане идёт, не разбирая дороги, путается в собственных мыслях, перед глазами ничего не видит. Мимо движутся прохожие — Жозефине кажется, она опять в Тотспеле, в нем сыро и тоскливо почти всегда, люди идут, особо не задумываясь, словно бумажные декорации, скользят и не посмотрят вслед. Конечно, весь город знал и саму госпожу целительницу, и ее семью, но теперь уже не здоровались, не останавливались. Потому что жили все, как в одном доме, большой семьёй, которая так привыкла друг к другу, что не приветствует, как после долгой разлуки — зачем, ведь каждого увидишь тут же, загляни только в соседнюю комнату. Слишком самонадеянная, осмелела и тут же обожглась. Но ехать домой будет ещё большей трусостью, чем та, какую Жозефина уже продемонстрировала... — Ваши документы, фрау!.. Это донеслось откуда-то сзади. Жозефина не сразу и обратила внимания, чей-то голос затерялся в шуме дороги. Разве что в Тотспеле так быстро не катались машины, ведь их там и не было вовсе, и никто не кричал на чужом языке. Таком странном. Да, Жозефина ведь его знала, хотя никогда не бывала в Германии... Дедушка показывал открытки с воротами, говорил, там красиво... Сам он тоже никогда не был за пределами острова, но всегда мечтал о путешествиях, собирал всякое, марки, небольшие картинки ... Лиам любил их срисовывать. Кузен ведь стал иллюстратором, и отличным, отправлял работы по почте, заказы брал. Ещё оформлял вывески, развороты... Детские книжки, поздравительные карточки. Он был талантлив, ах, если бы не война... — Фрау, остановитесь! Жозефина подняла голову — до того ее усталый взгляд, заполосанный слезами, протирал только асфальт под ногами — и увидела перед собой двоих мужчин. Один постарше, второй — совсем ещё юноша, оба в черном, официальном, должно быть, кто-то важные. Разве что в Тотспеле никогда таких не было, Жозефина знала там каждого жителя в лицо, да и с чего бы им так странно обращаться к ней? Иностранцы, должно быть? — Здравствуйте, — кивнула она, бегло осмотрев незнакомцев так, чтобы не показать свой излишний интерес. Они были одеты странно, и, может, Жозефине показалось, но на поясах у них она заметила... оружие? Нет, наверное, померещилось. Сама женщина не успела понять, почему поздоровалась на чужом языке — наверное, чтобы приезжим было проще, ведь, раз уж их занесло в Тотспел, стоит показать, что люди здесь понимающие и воспитанные, сделают все возможное, чтобы гости остались довольны? В пансионе всегда учили вежливости и тактичности, эти уроки из Жозефины было не выбить. — Не видела вас раньше. Куда вас проводить? Да, в Тотспеле сложно заблудиться, ведь все дороги рано или поздно приведут или на главную площадь, или к особняку госпожи Солсбери и ее семьи, но ведь этим незнакомцам может быть неловко в новом и непривычном месте. Стоит проявить заботу и обеспокоиться тем, чтобы гости оценили участие. В конце концов, не каждый день в твою глушь приезжают люди в подобной форме! Стоило произвести впечатление, ведь неизвестно, чем это ещё обернется. Церкви вот не помешала бы новая крыша. Прихожане, конечно, жертвовали, но собранного хватило бы разве что на швабру, которой можно было затирать лужи на полу... Они отчего-то переглянулись, один улыбнулся второму. Жозефина не поняла, что в её словах было веселого. — Куда вы хотите нас проводить, фрау? — рассмеялся тот, что был старшим. У него к рукаве была пришита ещё и странная красная лента. Показалась она смутно знакомой, но Жозефина не могла вспомнить, где же такое видела. — Ещё раз: предъявите документы. Быстрее. — Что, какие ещё документы? — она не понимала, с чего вдруг незнакомым мужчинам ее досматривать. Жозефина вела честную жизнь и оплачивала счета, ее нельзя было заподозрить хоть в чем-нибудь незаконном! — Послушайте, наверное, мы не совсем друг друга понимаем. Да, и ещё, для начала вам бы стоило представиться. Не знаю, как там у вас, а здесь приличные люди обычно вежливы. Жозефина успела внутренне вскипеть. Она с ними ещё любезничает, а от нее требуют каких-то бумаг! Ладно, раз уж им так интересно, она сможет показать дарственную от Эдгара Солсбери на собственное имя. Может, эти странные господа из налоговой инспекции? Тогда стоит предупредить Мэри — Жозефина не была наверняка убеждена, но чувствовала, что вдова Браун держит магнит рядом со счётчиком. Конечно, в целях экономии чего не сделаешь, но каждый пенни идёт на благо стране, с этим стоит считаться. — Она что, не в себе? Дурная какая-то, может, ну ее? — шепнул один мужчина другому, покосившись на Жозефину то ли с отвращением, то ли со скукой. — Я не хочу возиться с поехавшей, их после обстрелов столько было!.. Хотя, может, и прикидывается. Что прикажете делать? Старший мужчина посмотрел на Жозефину так прямо, что она чуть опешила. Кажется, она вспомнила, где видела эту красную ленту с его плеча. Прижав к груди сумочку, мисс Солсбери чуть попятилась. В голове, словно выстрел, хлопнуло осознание. Оно развеяло дурман, пелена как спала с глаз, растворилась. Сразу стала видна вся улица, едущие мимо машины, и два офицера — без сомнения, ей не померещилась кобура на их поясах, — смотрящие на потенциальную нарушительницу и решающие, что с ней теперь делать Окатило холодным потом. Захотелось умереть здесь же. Как она могла... Что с ней произошло? Жозефина и правда теперь сходит с ума, уже реальность с выдумкой путает? Ей же правда почудился Тотспел, она была уверена... А теперь она уверена, что точно погибнет... — Фрау. Покажите документы. В противном случае мы отведем вас в участок и досмотрим. Выбор ваш. Отрывисто, резко, как будто гвозди, которыми заколотят ее гроб, — если здесь ещё принято хоронить — один за одним влетают в голову и пробивают ее насквозь. Ей нечего показать. Бежать она тоже не сможет. Ее быстро остановят и без разбора утащат на плаху. Жозефина снова почувствовала, как голова становится ватной, затихают все звуки, но сознание остаётся ясным. Перед ней все ещё эти ужасные люди, выжидающе смотрят, теперь уже не со скукой, а с раздражением. Если промедлить ещё, точно схватят. Должно быть, теперь госпожа Солсбери и правда сошла с ума. В голове заиграла какая-то песня, слова какой она смутно помнила. Ее часто передавали ещё двадцать лет назад по радио, наивная и прилипчивая. А по губам растеклась кривая, горькая улыбка. Закатив глаза, Жозефина запрокинула голову, вытянув руки к небу Конечно, оно было как и прежде серым, равнодушным. Затянутым смогом, без голубых просветов. Оно словно отворачивалось, не желая смотреть. Слишком незначительно, чтобы обращать внимание. Ему было плевать, погибнет ли на Земле сейчас ещё один ничтожный человек.