Энигма

К девяти утра Вильгельм уже стоял в общем с Робом кабинете и вместо того, чтобы разбирать бумаги и готовиться к полуденному рейду, уже минут пять поправлял свой костюм, смотрясь в чью-то грамоту за стеклом, как в зеркало. Она стояла на полке книжного шкафа и мозолила глаза. Вообще, в этом месте было много отражающих предметов: портреты фюрера и его приближенных на стенах — вот, блестящий лоб Гиммлера тоже бы подошёл! — кубок за победу команды Дармштадта в матче по футболу, который был пару лет назад, и в котором полиция играла с местным клубом непартийных, лакированная телефонная трубка на столе, собственные сапоги. Если бы в этот момент в помещение заявился герр Дрекслер — Штурмбанфюрер, ходил, ведь из себя важный, раздавал указания, гордясь двумя крестами и шевронам в виде буквы «V», не давал зазеваться и гонял ещё как, — его лысину тоже вполне можно было бы использовать в качестве зеркала. От нее так хорошо отражался свет, что пора солнечные зайчики пускать. Вильгельм не был самовлюблённым, не красовался, как девицы, которые не могут выбрать себе наряд, в котором едва ли дойдут дальше остановки за углом. Но он считал, что должен соответствовать своей профессии, своему званию — пусть пока и небольшому, — держать марку, быть лицом! Ведь он здесь не просто Вильгельм Мюнстерберг, он — младший офицер, обходчик! Это очень важная должность, ведь, как говорит фюрер, вклад каждого человека в совокупности приводит к величию! Вильгельм оттого так упорно надраивал свои сапоги — в них, к слову, тоже уже можно было увидеть собственное лицо, — и причесывался уже трижды. Нет, вовсе не потому, что вечером у него была запланирована встреча с одной леди. Леди! Так громко сказано, словно она — какая-нибудь герцогиня! Нет, для нее, для девицы из трущоб, он бы так не старался — она так, была просто забавой. Хатор — конечно, у нее было как-то другое имя, но почем Вилли знать? — была развлечением, к которому домашний и скромный мальчик пристрастился, как ко всякой вредной привычке — под воздействием чужого влияния. Сослуживцы как-то раз отвезли в одно место подальше от центра — они ласково называли его «клуб» или «кабаре», подразумевая под этим самый настоящий, не особо блестящий пышностью и красотой бордельчик. С потрёпанными девицами, прокуренным койками, ободранными обоями и хлипкими стенками. А ещё надравшимися посетителями — особенно сильно перебравших выкидывали под утро за дверь, особо не церемонясь. Ещё шваброй под зад подталкивали. Ковры было им, видите ли, лениво потом от таких красавчиков отстирывать! Да, это они об уважаемых, между прочим, людях так отзывались! Ну перебрали господа, что же теперь, казнить их? К удовольствиям не пускать? Мадам Шпильрейн — владелица, дама ещё в каком-то смысле ничего, так сказать «подержаннная», как уже обкатанная машина, но посмотреть можно, хотя Вильгельма больше и привлекали ровесницы, — была крайне строга со всеми, кто нарушал правила ее культурного заведения. Ещё вытирать ноги и повязывать салфеточку на шею бы заставила, как перед обедом! Словно Вильгельм не знает, как обращаться с девушками! На самом деле, не то, чтобы... В смысле, с обычными девушками — с ними сложно. Там надо ухаживать, дарить цветы, говорить приятные слова, и все исключительно для того, чтобы заполучить ее себе в постель. Это слишком длинный и энергозатратный путь, который того не стоит! Если так посчитать, то, выходит, одна ночь в заведении мадам Шпильрейн обходилась куда дешевле, чем неделя знакомства с какой-нибудь блондинкой на танцах, а результат получился бы даже лучше. Ведь эти леди ничего после не требовали, не ждали, не звонили, перед ними не обязательно отчитываться: где ты, когда придёшь, а познакомишь с родителями? Вильгельм усмехнулся, мысленно вообразив, как Хатор ввалилась бы на порог его дома, вся напомаженная, рыжая, лохматая, как током ударенная, так ещё и со своей змеёй. Она же без нее не появляется — такая особенность ее образа, фишка, которая многим нравится. Экстравагантная, дерзкая, смелая, она на самом деле так заботилась о своей питомице, что даже неловко за себя становилось. Словно переспал с человеком, который одновременно выхаживает больного родственника, и этот самый больной родственник сейчас лежит за стенкой в соседней комнате. Конечно, ничего не скажет, не упрекнет, но... Слышит же. Неловко становится. Вообще, Хатор была довольно интересной девушкой, а у домашнего, даже тепличного мальчика Вилли, на удивление, были с ней общие темы для беседы. Достаточно запретные для теперешней ситуации. Эмигрантка из Франции, Хатор приехала к ним в страну ради славы ушедших годов, — собиралась устроиться в мюзик-холл, петь Сильву, плясать в блёстках и перьях. Только почему-то не знала, что почти все варьете давно прикрыли, танцоров и актрис разогнали, а кто-то и под арест попал. Тех парней, прилюдно державшихся за руки, очень быстро повязали. Вильгельм скучал по тому времени, когда он ещё совсем зелёным юнцом бегал вокруг театров, облизываясь на афиши с плакатами. Несколько даже сорвал себе на память — если бы не политика, до сих пор на стене бы висели. Теперь их опасно показывать, особенно имея такую должность, как у Вилли. Узнай кто, что он поклонник оперетт композитора-еврея, плакала его медаль и всеобщие почести. Хатор могла бы его заложить, не находись она сама в ещё более шатком положении. Таким образом, боясь друг друга, они смогли быть даже честными. И провести немало вечеров, воображая, как исполняют дуэты, пусть петь и приходилось почти молча. У Хатор хорошо получалось, она была рождена для сцены — говорила, у себя, там, в провинции, была на подтанцовках в последних рядах. Потом работала в кафе-шантане — но официанткой, что было, конечно, не слишком близко к ее сияющей блеском искр шампанского мечте, но где-то около. Хотя бы постоять рядом, вдохнуть этот запах счастья, беспечности. Отвлечься от действительности, где каждый вечер приходится развлекать непритязательную публику. Хатор была достойна большего, но, увы, довольствовалась малым. А Вилли не спешил ей помогать.. Свобода ее стоила недорого, если сравнивать эту цену с тем, сколько платят за ее общество. Вильгельму пришлось раскошелиться, и не раз, чтобы с ней повидаться, провести вечер. Вильгельм почти не жалел — его жалования с головой хватало на подобные развлечения. Раз в неделю он говорил родителям, что его оставляют на ночное дежурство, делал печальный вид, иногда наигранно раздражался, а сам с нетерпением ждал вечера, когда перед ним раскроются объятия грешных дев, а душу порадует блеск бокалов и пайеток. Утренний перегар он до сих пор успешно маскировал, а на выходных отсыпался. Вильгельм не спешил ее спасать. По правде говоря, он не считал, что спасение этой девушки — такое уж хорошее дело. Если так подумать, выкупи он Хатор, не будет больше той, кто должен развлекать солдат и офицеров, вдохновлять их и обеспечивать положенное удовольствие. А ведь эти достойные господа могут и не вернуться. Неужели их стоит лишать, может, единственной радости, руководствуясь эгоистичным порывом к собственной вольной жизни? В их время надо быть скромнее — лишний раз не вспоминать о себе, быть готовым на жертвы ради высшей цели. А это, в самом деле, было бы неправильно — лишать если не всей страны, то города уж точно такой красоты, как Хатор. Это едва ли не воровство! Да и к тому же, что самому Вильгельму тогда придется делать? С Хатор они прекрасно спелись, замена ей вряд ли найдется скоро и без риска, а Вильгельм был осмотрительным и не желал лишний раз подставляться. Да, на самом деле Вильгельм не был настолько уж образцовым представителем великой арийской нации. У него были опасные увлечения и взгляды, за которые его бы не похвалила партия, а фюрер был бы крайне недоволен. Тем не менее, Вильгельм считал, что дело их правое, при этом любил венгерские пустячки в виде оперетт и весёлых песенок, тяготел к разрушениям, при этом обосновывая их взглядами одного еврея. Очень известного, конечно, признанного во всем мире кроме их страны. Вильгельму нравилась мысль о том, что все люди по сути своей — просто цивилизованные животные, которыми движет желание уничтожать и размножаться. Это просто, логично, укладывается в картину мира, где все на своем месте, разложено, классифицированно, а все, что не проходит испытание на полезность — обязано подлежать уничтожению. Почему фюрер даже не рассматривает такую парадигму — она же идеально ложится на их уклад! И Вильгельму вполне по нраву такое приземленное, циничное представление. Внутри него удивительным образом сосуществовали мечтатель, вдохновленный лёгенькой музыкой и опьяненный отстветом хрусталя бокала, и пессимист пополам со скептиком, которому бы все объяснить, и лучше как можно проще. Вильгельм не стремился к возвышенным материям, был крайне ведомым, и тем не менее обожал смотреть на все, что было выше его на голову и величественнее в разы, в сравнении с чем он сам — просто муравей. Хотелось забраться гиганту на плечи, посмотреть с высоты на все, а для этого требовалось верно служить и ни одним взглядом и напряжением лицевых мышц не выдать своих неприглядных сторон. Пока Вильгельм успешно их маскировал воодушевленным «Зиг Хайлем!». И планировал вовсе не выдавать в себе не настолько идеальный образец истинно арийского стандарта не только во внешности, но и в своих поступках. Вильгельм не успел заметить, в какой момент дверь открылась, и в кабинет быстро вошли два офицера, но подпрыгнул с фирменным приветствием так лихо, словно эти движения были заложены у него на уровне рефлексов. Если бы его разбудили ночью, да даже если бы ворвались в «кабаре», прямо в момент, когда он миловался с Хатор или с какой-нибудь другой девицей, и то автоматически шлёпнул бы босыми пятками и вскинул бы руку, позабыв прикрыться. Вильгельм считал такую покорную исполнительность признаком истинной преданности режиму. На него глянул пожилой офицер, которого сопровождал Роб. Они оба машинально отмахнулись, вскинув руки вперёд. Вильгельм опытным взглядом понял, какого звания перед ним человек, и только потом обратил внимание на такую незначительную деталь, как палка в его руке. Вильгельм сразу вообразил, что этот мужчина наверняка — герой войны и ветеран, который получил боевое ранение, и теперь не прочь о нем рассказать. Все ведь любят хвастаться своими победами? — Штандартенфюрер Нойманн, это Вильгельм Мюнстерберг — мой помощник, — отрапортовал Роб, кивнув в сторону парня. — Сегодня в двенадцать будет производиться рейд на Химмельштрассе, перекличка перед юденхаузом. Вильгельм все не мог оторвать взгляда от петлиц на кителе этого человека. По одному дубовому листу с каждой стороны! Вилли ещё ни разу не видел офицера настолько высокого звания так близко. Он готов им любоваться, словно живой легендой, параллельно думая, что, конечно, было трудновато, ведь в голове вертелось только: «Так, Вилли, спокойно. Это просто... Просто чертов штандартенфюрер СС стоит настолько близко, а это, возможно, твой первый и единственный шанс вырваться из этой глуши! Только попробуй облажаться!» С самого начала, стоило Вилли увидеть этого угрюмого человека, он решил, что непременно должен стать ему полезным. В идеале, конечно, надо спасти его от смертельной опасности, заслужить пожизненную благодарность, получить медаль, а там уже и Берлин не за горами! Но тут уже как пойдет, может, жизни господина штандартенфюрера повезет, и ничего не будет ему угрожать, так что придется выбрать менее героический метод, чтобы его впечатлить. А ещё Вильгельма очень сильно настораживало странное совпадение имени, звания и записки от той нервной женщины утром. Конечно, совершенно необязательно, чтобы этот мужчина приходился ей мужем, но если... Если Вилли удастся прознать номер удостоверения или увидеть подпись, и окажется, что это он и есть, то... Вилли отдаст для Хатор всю зарплату разом и купит ей ожерелье! Из стекла, само собой — он же не больной, чтобы покупать драгоценности! — Герр Мюнстерберг, что вас так заинтересовало наверху? Потолочные трещины для вас занятнее первостепенных задач? Или ждёте, когда свыше на вас свалится какая-нибудь светлая мысль? Поняв, что подобное нелестное замечание прозвучало из уст человека, которого Вильгельм во что бы то ни стало планировал впечатлить, парень мысленно чертыхнулся. Да, облажаться настолько быстро мог исключительно он. — Нет, господин штандартенфюрер, — выпалил он едва ли не с придыханием, произнося звание так, как некоторые люди не смакуют на губах вкус имени собственных девушек. Сладко и словно впробываясь. — Я задумался о... Утром на патруле нам с герром Штицхеном встретилась дама без документов. Но у нее была записка, она представилась женой офицера, а ещё она сильно кашляла, сказала, у нее заражение... — И вы отпустили ее? — казалось, он не выказал заинтересованности. Вильгельм занервничал, ведь ожидал подтверждения своей теории, реакции, жеста, взгляда. Этот человек смотрел с такой тяжестью, с какой может придавить бетонная плита на стройке, если нечаянно подставиться. Парень мужественно глядел в ответ. В конце концов, он претендует на место если не в Рейхстаге, то где-нибудь повыше, чем в жалком отделении полиции городочка с охватов в сто человек. Конечно, на деле жителей Дармштадта было больше, но неважно. Ему стоит тренироваться уже сейчас! Не прятать же глаза, как барышне! — Так точно, господин штандартенфюрер, — отчеканил Вильгельм, машинально тянясь к карману, в каком лежал заветный бокнот. Он был готов отдать свои записи этому офицеру, как послушный ученик предъявляет выполненное домашнее задание. С гордостью и шекочущим предвкушением похвалы. — Не стали задерживать, имелись данные удостоверения. Вот. Протянув свои записи, Вилли покорно ждал, внешне никак не выдавая нетерпение, но внутри него маленький мальчик вертелся и ерзал на воображаемом стуле, болтал ногами и вытирал вспотевшие ладошки о брюки. Словно на контрольной сидел. По лицу проверяющего ничего нельзя было сказать, никаких признаков, ни единой лишней морщины или нахмуренных бровей. Вильгельм тоже хотел иметь подобное зацементированное лицо. В будущем, конечно, когда будет примерно такого же возраста — прощаться с футболом, отрядами Югендфолька и своими друзьями из гестапо он пока не планировал, а любили его как раз за открытость и лёгкий характер. Каменная физиономия знатно бы подпортила его образ жизнерадостного и веселого парня, своего в любой компании. Вот когда доберется до Берлина, тогда и посмотрим. — Хорошо, — кивнул офицер, возвращая Вильгельму его трамплин для, как парень надеялся, будущей блестящей карьеры. — Приятно знать, что о моей жене позаботились и не стали зря задерживать. Хорошая работа, Мюнстерберг. Штицхен, берите пример с помощника. Оба кивнули, выражая согласие. Вильгельм держался из последних сил, чтобы не завизжать от восторга и не броситься к Робу на шею с криками. Он готов был скакать от радости по всему кабинету и целовать каждый портрет на стене. Чувствуя, что сумел в мгновение реабилитироваться, Вилли вновь размечтался о том, как станет щеголять по Рейхстагу в новом костюмчике, с погонами, сверкая железным крестом на кармане. Да, несомненно, та женщина утром была хорошим предзнаменованием, не зря Вилли верил в знаки судьбы. Она явно к нему благосклонна, пусть и любит то подкинуть, то словить.

***

Смотря на свое отражение в немного мутном от утренней влаги стекле, Жозефина мысленно расцарапывала левый отворот своего пальто. Сегодня на нем болталась ненавистная железка, которую прикололи к ее одежде насильно: «Я не стану носить «вот это»! Это оскорбительно!» — возмутилась женщина, когда ее пальто оттянули и быстро пришлепнули на лацкан партийный значок. Он словно жег через одежду, как клеймо, его хотелось скорее сдернуть, соскрести ногтями. Даже если это разумно и сделано сугубо ради безопасности. Жозефина вновь чувствовала себя униженной, ее оскорбили уже тем, что прицепили на нее эту дрянь, эту гадость, на которую было противно смотреть, ее хотелось прикрыть руками. Даже если этот несчастный значок отводил подозрения — ведь Жозефине все же удалось попасть на вокзал и даже успешно заполучить билеты. Записка от «дорогого супруга» тоже не позволила лишний раз к ней присмотреться, а растерянный вид сочетался с выдуманной историей про потерю документов после обстрела. Жозефине нетерпелось вернуться в гостиницу и оторвать это позорище от своей одежды как можно скорее. Она прекрасно знала, что автобус 6С должен довезти ее до нужного места, вот только восемь остановок как будто уже миновали, а знакомого пейзажа все не было. Жозефина сначала думала, что автобус просто мог сменить маршрут, либо же она что-то напутала, но пассажиров становилось все меньше, салон пустел, а спокойствия не добавлялось. Смотря в окно, Жозефина видела только редеющие деревья, растворяющиеся в заводском смоге.. Женщина видела вдалеке трубы, чадяшие черной гарью, стены домов все сильнее были покрыты налетом, словно старые трубы — ржавчиной. Этот кривой, изломанный, потрёпанный, смотрящий пустыми выбитыми окнами мир так внезапно ворвался, сломал ухоженный, вычищенный и выглаженный город, что Жозефина подумала, будто уже оказалась за пределами Дармштадта. Там, где она побывала, словно каждый день праздновали национальный день уборки и стирки, ни к чему нельзя было придраться. А это... Жозефина боялась всматриваться, чтобы не увидеть ещё что-нибудь страшное. — Конечная, фрау, приехали, — крикнул раздраженный водитель. Видимо, он не собирался заезжать в эту глушь, но увидел последнюю пассажирку и все же снизошёл до того, чтобы потратить ещё бензина и покоребать дно транспорта о кочковатую дорогу, уже не залитую асфальтом. — Не понимаю только, на кой вам сюда сдалось? — Простите, но.. — Жозефина, оторопелая и смущенная, испуганно оглядывались по сторонам. — Это какая-то ошибка, это же автобус 6С, он едет к... — А, черт, опять! — ругнулся водитель, с силой ударив куда-то, чтобы двери распахнулись. Жозефина чувствовала: её выпроваживают. — Вы из этих, из неместных? Все табличку дорисовать руки не доходит, там ноль подстерся — это шестидесятый автобус. Не отступая, Жозефина спросила, хотя внутри нее уже горела лёгкая паника: — И... Что же мне делать? Как вернуться в центр... — Ну, — хмыкнули ей в ответ, — пройдитесь, поищите ещё остановку. Все, не задерживайте. Хайль Гитлер. Автобус клацнул дверьми, газанул, выкашлянув облако гадкого дыма, ветром качнув юбку Жозефины и, кажется, немного ее забрызгав. Такого прокола от себя Жозефина никак не ожидала. День начинался неплохо, — не считая проклятущего значка, — ей удалось отвертеться от проверки, получить билеты на вокзале и через два дня уже можно было уезжать, избежала ещё одной встречи с полицией и... И теперь по собственной невнимательности застряла непонятно где, в каком-то скверном районе, совершенно опасном и грязном, с изломанными домами. Это безразличное: «Хайль Гитлер» брошенное в нее твердым камнем, словно отскочило от приколотого значка путей и звучно приземлилось совсем рядом. Жозефине ещё больше хотелось его отодрать. Поежившись женщина огляделась. Подумав, что стоять на месте все равно бесполезно, она с опаской глянула вслед безвозвратно уходящему транспорту и пошла прочь, вдоль дороги. Сворачивать между домов было боязно, тем более, идя все дальше и дальше, Жозефина стала натыкаться на нарисованные жёлтой краской неровные звёзды, составленные из двух треугольников. От их вида становилось не по себе, ведь женщина уже видела подобные, но никак не могла подумать, что ими могут разукрасить стены. Какие-то вандалы так пометили свой район? Мало того, что все было кривым и разбитым, так ещё и испачканным. Поразительно, как в этой стране и умеют ценить, и одновременно с этим презирать порядок, раз позволяют себе подобную дикость.

***

На Химмельштрассе 33 все было более-менее стабильно. По крайней мере, пока Прима сидела в засаде с треснутым биноклем на ремне, поджав ноги под себя и планомерно карауля. Из разбитого окна раскуроченного дома, откуда уже несколько месяцев назад хозяев выволокли за шиворот и так и не вернули, а все ценные вещи давно растащили, — совершенно все, Прима сидела на голых пыльных досках, свистнули даже ковер, — следить за обстановкой на улице было и безопасно, и логично. Наблюдательный пост здесь был просто шикарным — не зря же Деймон похвалил за находку! Прима скакала от радости, когда он одобрительно кивнул и вручил стратегически ценное средство наблюдения, пусть и немного потрёпанное. Прима чувствовала себя невероятно значимой, особенно, когда Деймон, да и Реймунд тоже — ладно, этот старый хрыч, каким он прослыл среди несчастных отверженных, был ещё сносным, хотя бы думал здраво и не ныл, — стали давать ей некоторые поручения. Последить, предупредить, узнать. Метнуться куда-нибудь, потом быстро обратно, «доложить обстановку». Иногда что-нибудь утащить, припереть, прикарманить. Жаль только, на что-то серьезное не отправляли, говорили, что это забота — не хотели ее подставлять, хотя Прима бы ввзяалась, только скажите! Она была очень полезна, собственно, девчонка это понимала, но тем не менее очень гордилась такой ответственной миссией, ещё и порученной от такого человека, как Д-е-й-м-о-н! Прима бы ему плакаты рисовала и кричалки придумывала, будь он каким-нибудь спортсменом и выступай на совренованиях. Ходила бы на его концерты, будь тот певцом, орала бы его имя и прыгала бы в толпе, желая заполучить хоть один его взгляд. Конечно, Прима в свои четырнадцать уже и так понимала, что настолько открыто обожать Деймона сейчас не стоит. Он же в бегах, прячется, и не надо привлекать к нему внимания. Прима может приносить ему пользу, что, собственно, и старается делать, а излишний энтузиазм лучше вложить в полезное дело, чем в пустое сотрясение воздуха. Она ведь посвящена в тайну, куда более страшную и секретную, чем все остальные тут в юденхаузе. Повезло же тогда застрять в шкафу, створка заела вовремя. Подслушала, пришлось взять в долю. Приме нравилось, что она хотя бы что-то делает, а не просто ждёт и представляет, как остальные, что же их ждет дальше. Все только мотали друг другу нервы, запугивали, тряслись. Для Примы были занятия поважнее. Хорошо чувствовать свою нужность: делаешь благое дело, помогаешь чему-то важному, тем правильным взрослым, которые знают, что делать. По крайней мере, по лицу Деймона, физиономии Реймунда и тени того офицера на стене складывалось впечатление, что у этих ребят точно все схвачено. Офицер этот — неплохой человек, просто как-то встрял, собственно, как и они все, только вот увяз по другую сторону, и все тонет-тонет, стараясь ещё бультыхаться на поверхности. За этим ведь и помогает — совсем последним скотом чувствовать себя не хочется. Приме бы тоже не хотелось, окажись она на его месте. Поэтому все, что она делала, девочка исполняла добросовестно, качественно и с полной отдачей. Так что от патрулирования улицы на расстоянии и наблюдения за новыми, потенциально опасными объектами, которые могли привнести в их и без того несладкую жизнь лишь новых неприятностей, Прима не отвлекалась — лишь иногда протирала стекло бинокля рукавом, когда оно мутнело, нагревшись от тепла кожи. — Дамы и господа, сегодня в эфире новости, — прошептала Прима, продолжая рассматривать соседнюю улицу между двух обгоревших домов. — Спешим сообщить всем неравнодушным к судьбе сосланных в дебри «унтерменшей» о том, что их ничтожным и жалким жизням на данный момент не угрожает ничего существенно опасного. Запустение и разруха стабильные, осадки в виде рейдов гестапо ожидается в середине и во второй половине дня. На улицах Химмельштрассе 33, 34 и соседней — 45-й по нашим наблюдениям проживают сто сорок четыре еврея, четырнадцать подвальных крыс, прячущихся под досками и не имеющих документов, и один красавчик — тот, кто непременно выдергает фюреру его мерзкие смешные усишки. Прима любила представлять, как в будущем станет ведущей на радио. На нормальном, ее голос раздастся по чему-нибудь качественному, конечно же, а не по этим Фолькс-эмпфенгерам, где постоянно крутили одну программу, музыку по заявкам верхмата и кряхтение с визгами Геббельса. Будь Прима ведущей, все бы слушали только ее! У нее же язык подвешен, ей если и работать, то только вот так! А пока стоит тренироваться — мало ли, планы поменяются, так свои тексты потом запишет, в газетах статьи публиковать станет. Ее бы читали — непременно, ведь у Примы талант! По крайней мере, Деймон так говорил, а он врать явно не станет. На самом деле, Прима слышала радио последний раз два года назад в детском доме, и по нему, естественно, передавали одну скукотищу. Арийцы, чертовы евреи, которые вечно во всем теперь виноваты, давайте поработим всем, проклятые коммунисты точат на нас свой красный серп! Прима не слушала тогда, ее больше интересовало складывание бумажных самолётиков из исписанного примерами листа, чем это постоянное «Зиг Хайль!». И вместо приветствия, и как прощание, и на месте запятой, везде был этот «Хайль!». Поначалу Прима не понимала, кто это, собственно говоря, такой, и по какому праву он так нагло прописался в её жизни, что теперь заставляют и форму носить, и в шеренги строиться, и песни петь, и руку вперёд резко выкидывать. Два года она еще потерпела, но после уже не выдержала — взбунтовалась, негодовала. Прогуливала, специально саботировала. Так Прима стала самым проблемным ребенком во всем детском доме. Даже потом на учёт поставили, беседы проводили, старались вбить в голову глупой девчонке, как надо жить. Ещё старались исправить, думали, поможет. А потом пластинки со свингом нашли — Прима его обожала. Утащила из магазина, ставила в проигрыватель в музыкальном классе на большой перемене. Потом стала его то выкрадывать, то возвращать. Словили... А потом в здание приюта вообще бомба упала! Кто-то разбежался, кто-то там же погиб — Прима уже не знала. Ее среди выживших детей вспомнили офицеры, — ещё бы, она была, можно сказать, популярна! — посчитали опасной. Оснований не было, собственно, как и подтверждений, но на всякий случай настолько опасному ребенку выдали жёлтую звезду, велели пришить к одежде и отвезли на окраину города, поселили среди незнакомых людей. Прима уже второй год тут ошивается... Хорошо хоть, что Деймон появился, их защищает, помогает, как может. Кому-то лекарства, еду, чуть-чуть денег. Соседу помог на работу устроиться — тайно, конечно. Тот был врачом, таскался по больным, ему платили вещами. Это было хорошо, ведь живущим на Химмельштрассе в «звездных» домах платить и вовсе было нечем, а болели тут гораздо чаще. Ещё бы, в таком-то клоповнике, в комнате по семь человек едва ли можно не подхватить заразу. Один вот Реймунд чего стоит — кашляет, всех заражает. — Опа, а это ещё что?... Уважаемые радиослушатели! — чуть ли не взвизгнула Прима, когда увидела на горизонте крайне подозрительный объект. Слишком прилично одетый и совсем не вписывающийся в местный нищенский колорит. Это было что-то совсем нездешнее. — Наш специальный корреспондент побывал на месте событий и доложил о сомнительном передвижении некой особы по нашей с вами любимой улице. Объект приближается к Химмельштрассе 33 стремительно и бесповоротно. Что? Кажется, вышестоящие инстанции приказывают немедленно совершить перехват и провести обезвреживание! Оставайтесь на нашей волне и будьте в курсе всех последних событий! Прима спешно сорвалась с места, повесив бинокль на шею. Она действительно собиралась «совершать перехват» — на лацкане пальто этой опасной особы виднелся партийный значок. Сомнений не было, на темной ткани отчетливо была видна круглая железка, она отсвечивала так, что видно было даже на расстоянии. Деймон, конечно, не давал прямо таким инструкций, но Прима знала, что иногда полезнее действовать на опережение. Она просто прогонит эту как с неба на голову свалившуюся опасность, никто даже и не узнает! Взяв с дороги камень потяжелее, Прима прицелилась. Сначала она собиралась договориться мирно — специально промазать. А если уж ее не захотят слушать, что ж... Сами ещё пожалеют. — Убирайтесь отсюда! — крикнула она и запустила камень так, чтобы он упал совсем близко к неуверенно шедшей женщине. Та испуганно обернулась, услышав голос и громкий удар от дорогу. Отпрыгнула, как от гранаты, в ужасе заозиравшись. — Здесь вам не рады, проваливайте! Если эта их будущая надзирательница, Прима в нее камнем попадет сразу же, даже не делая вид, что старалась промазать. Или если она пришла за женщинами или детьми, их «проверить» и записать годных, то она сразу в голову будет метиться. Если ее потом спрятать где-нибудь в подвале, вывернуть карманы, обчистить, срезать пуговицы, туфли ещё тоже подойдут, а тело скинуть в речку, ее скоро примутся искать? Деймон такое провернет наверняка и выйдет сухим! Женщина что-то ответила, попятилась. Прима не слушала: начался обстрел. Ещё и с разных сторон, естественно. Набрав камней побольше, девочка, свистя и выкрикивая проклятия с призывами удосужить свою персону покинуть сей невзрачный район, стала бегать то на одну сторону улицы, то на другую, кидаясь снарядами вслед. Женщина смешно взвизгивала и металась от страха, прикрывала руками голову, пытаясь увернуться от обстрела. Кидала Прима хорошо, — не зря тренировались на выбивании окон в школе, — зарядила ей в плечо. Очень точно. Женщина схватилась за руку, зашипела от боли, но скорости не сбавила. Беда была в том, что она металась и бежала не туда, куда Прима её гнала — вдоль, к дороге, — а вглубь, что было нехорошо. Камни-то кончались, а они еще и на обратный путь нужны были! Эта гонка кончилась неожиданно. Даже новые камни не пригодились. Женщина бежала ближе к стене домов, — видимо, думала, хулиганы постыдятся кидать, побоятся задеть кого-нибудь, кто неудачно высунется, — прижимаясь, почти обтираясь об них одеждой. Перед ней резко открылась едва державшаяся на петлях дверь, смачно впечптавшись нацистской нечисти в лицо. Настолько, что та, схватившись за нос, упала на дорогу, не сумев удержаться на ногах. Послышалась какая-то злобная иностранная тарабарщина — это явно была не похвала за меткое попадание дверной ручкой под дых. Страдальчески застонав, женщина прижала к лицу руки, потирая ушибленный лоб. — Ох, простите, фройляйн, бога ради, я ведь не хотел, я не видел!... Разве что Реймунд тут появился очень некстати. Откуда у него столько силы, чтобы так качественно и мгновенно ронять людей к своим ногам? Ещё с утра ведь охал, как у него все болит! Притворщик и симулянт! И ведь помогать ей принялся, извиняться. Нагнулся было, чтобы протянуть руку, но Прима успела одернуть: — Не трогай, слышишь! На значок первее глянь! Он разумно насторожился, хотя все же женщине сидеть на холодном бетоне не позволил. А зря — Прима ещё думала о том, чтобы вывернуть ее карманы и срезать пуговицы. Хорошее пальто же, чего добру попродать?

***

У Реймунда, которого уже давно все звали исключительно по имени, — никаких «господ» и «герров» в адрес еврейской швали! — день был распланирован с утра и до поздней ночи, с учётом двойного обхода уважаемыми стражами порядка в двенадцать и десять часов. Ему предстояло составить пару счетов, которые Деймон отнесет по адресу в книжный магазин, а оттуда притащит пачек бумагу, фонарь и, может, ещё что-нибудь, если хозяин расщедрится. Должен был прийти Роб, традиционно кинуть на пол и запнуть в угол лекарства или ещё что ценное. Реймунд был ему бесконечно признателен. Не за себя — сам-то он что, уже на ладан дышит, разве что трупной землёй ещё не пахнет, нет, но вот за остальных — готов был расшибиться от благодарности. Несколько детей успели сбежать, пока евреев грузили в вагоны. Он отмазывал Приму и других болезненных подростков — говорил, их тонкими пальцами удобнее обрабатывать гильзы, так что целесообразнее отправить их на завод, а не в утиль. На Химмельштрассе, если говорить откровенно, половина жильцов не нужна была Рейху — лишний груз на экономику, они, словно крысы, прогрызают государственный бюджет изнутри. Так говорилось, этим оправдалось то, что евреев сгоняли на станциях, велели оставлять чемоданы и толкали в вагоны. Уж Реймунд знал, как поступали дальше с вещами. Бессовестно вытряхивали, выворачивали карманы, распарывали подкладки. А в лагерях и зубы вырывали — золотые коронки же. Он понимал, и его черед близится. Он бы безропотно принял судьбу, разве что не пополнил бы ничьих запасов: разбитые очки и стоптанные ботинки — единственное, чем можно от него поживиться. Негусто. Вообще, Реймунд не хотел умирать, но если бы понадобилось, то сопротивляться бы не стал. Он понимал, от него пользы мало, и если не будет, кому ещё можно помочь, от Реймунда можно спокойно избавиться. Он был трусливым, конечно, но трясся как-то про себя — не при детях же, да и перед Деймоном как-то неловко было. Все же ему доверились, положились, нельзя подводить! За Деймоном хотелось идти — если бы не он, давно бы тут все зачахли. Разве что Реймунд не ожидал, что в список его планов на день нежданно ворвётся поток английской брани и упавшая на дорогу женщина. А потом ещё и вопль Примы, которая запретит ей помогать. Реймунд старался рассуждать здраво и согласно ситуации. Женщину оставлять сидеть на дороге было нельзя, кем бы она не являлась, но предупреждение девчонки насторожило, а иностранный выкрик сбил с толку. Не будет человек в такой момент специально подбирать слова — на родном языке закричит, в сердцах, от обиды. Значит, не шпионка, не подготовленная — была бы иначе подержаннее. Выглядела подозрительная особа тоже странно: вроде ухоженная, в темном пальто — и с этим чертовым значком, права Прима, прицеплен. А лицо у нее и злое, и напуганное, целая коллекция эмоций. Она и негодует, и боится, и все в одних серых зеркальных глазах и подернутых сединой русых кудрях под шляпкой. Реймунду уже не полагалось так пялиться на женщин, но, честно, попялился. Слишком красивой показалась шпионка, хотя ведь не молода. И теперь ещё с красным следом на лице от удара. — Да что тут творится, в самом деле! — выкрикнула она Реймунду в лицо, на удивление, чисто, по-немецки. — То камнями кидают, то дверью прибьют! Сумасшествие! И точно, как по команде, в её сторону свистнул ещё один булыжник. Но, не долетев, упал совсем рядом, опять изрядно напугав несчастную и заставив ругнуться на родном языке. Реймунд немного расслабился, поняв, что эта женщина, во всяком случае так казалось, имеет и свои секреты, находится здесь вряд ли по распоряжению, значит, договориться с ней будет легче. Проблем хотелось по возможности избежать, а Реймунд умел договорится так, чтобы не остаться в накладе. — Фройляйн, вы простите за подобные манеры, — начал Реймунд, но взгляда от значка не отрывал. — Это Прима, она, понимаете, не со зла, она просто очень напугана, вот и... Прима, иди сюда, ну же! Чего там притаилась! — Это стратегическое убежище! Было, пока ты орать не начал!— возразила Прима, выскользнув из-за угла. Реймунд до сих пор удивлялся, как ей, такой светловолосой девочке, едва ли не образцу истиной арийки, можно было пришить на сарафан эту звезду. Ну ладно он — у него и документов смотреть не надо, все и так на лице про происхождение сказано, но тут! Как можно быть настолько слепыми? — Отойди, а, я ещё камень кину! — Ненормальная! — взвизгнула женщина, разумно отскочив.— Что я тебе сделала, чтобы меня камнями обстреливать?! — Да вон, вполне веская причина, так-то! Реймунд не мог этого больше терпеть. Он всегда был тем, кто останавливает и ссору, и драку, настоящим дипломатом. Ах, если бы не война, он из бухгалтеров прорвался бы в политики! Работал бы под руководством Деймона, выступал бы на переговорах. Он бы и сейчас договорился и с фюрером, и с Муссолини, и с Черчиллем, да со всеми, если бы только пустили! Увы, Реймунд был евреем, так что свои навыки ему оставалось оттачивать в перебранке задиристой девчонки и непонятно откуда взявшейся незнакомки. — Дамы, постойте! — примирительно сказал он, поднимая руки. — Давайте разберемся. Итак, вы, мадам... Явно не местная? Она побледнела, ведь только сейчас поняла, что выдала себя. Неудачливая шпионка из нее, явно. И этот было хорошо — значит, не так опасна. Сама взволнована, взвинчена, не навлечет лишних проблем. Стоит от нее поскорее избавиться. — Я... Да, я заблудилась, и... — Да что ты её слушаешь! Видно же! Или уже забыл, как недавно пришли, семью из соседнего дома вытащили, даже лыжи у парня отжали! А тоже с виду такие приличные! С ними ты что-то не спешил расшаркиваться! Прима не унималась, все подкидывала в ладони камень, намереваясь воплотить в реальность своей план по устранению незанной гостьи. Реймунд бы ее за уши оттаскал — мешает переводить переговоры! Грозился на самом деле, да все руки не доходили. Она же была хорошей, лишний раз злиться на нее не хотелось. Сейчас такое время — лучше вместе держаться, а не друг друга грызть. — Угомонись, Прима, не с тобой разговариваю! — Реймунд редко позволял себе вспылить, руководствовался исключительно приемами дипломатии, но тут девчонка прямо напрашивалась. Чтобы немного смягчить резкий тон, он спросил: — Где твоя скакалка, кстати? Вчера ты с ней ещё бегала. Надоела, что-ли? Прима отмахнулась, недовольно буркнув лишь хмурое: — Да ее бакалейщик одолжил — с утра на ней повесился. Как отвяжут его, так вернут. Женщина такого ответа явно не ожидала. От ужаса не сумела сдержаться, проронила обреченное: «Господи!» и прикрыла рот дрожащими руками. — А чего вы так испугались? — ехидно бросила Прима, усмехнувшись. — Не ваши ли «коллеги» виной тому, что людям приходится идти на крайние меры? — Нет! Да я... Я вовсе не... Я никак с ними не связана! А значок — пришлось надеть для вида! Боже, у меня даже документов нет, что вы на меня напустились! Прима недоверчиво покосилась на женщину, прищурилась, а после воскликнула: — О, Реймунд, у меня идея! Сейчас как раз полиция заявится — может, у них и спросим? Нам будут какие-нибудь плюсы от того, что добросовестно сдадим шпинку без документов и с партийным значком? Может, что-нибудь перепадёт? Реймунда как осенило. В нехорошем смысле. Конечно, сейчас должен явиться патруль, всех выстроить, пересчитать. Он же и шел как раз к Деймону, задвинуть шкаф и поправить ковер над его убежищем, а тут появилась эта хамоватая красивая неожиданность и все карты спутала! Надо с ней что-то делать, она может быть полезной. Но нет, выдавать нельзя, ее ни в коем случае не должны увидеть — усомнятся в законопослушности жителей Химмельштрассе, перевернут все дома, найдут всех, кто прячется, кто отпорол звёзды от одежды, отыщут спрятанные на черный день еду и деньги. Это все ни к чему. А эта фройляйн ещё будет полезна, если остенестись к ней по-доброму. Хотя бы этот значок — его можно переплавить, продать кому-нибудь или носить самому, притворяясь местным. Нет, такой ценный ресурс будет глупо просто прогнать. — Пойдёмте, — кивнул Реймунд женщине. Он не сомневался в том, что она согласится. Увидел ее ужас от слов «полиция» и «сдадим». Эта находка им ещё выгодна будет.

***

Жозефина уже предчувствовала, как эти бандиты в лице наглой девчонки с камнями и кашляющего сутулого старика в поношенном пальто уволокут ее в какой-нибудь подвал, обкрадут, изобъют до полусмерти и оставят умирать где-нибудь в подворотне. Конечно: пометили себе улицу желтыми звёздами, это протест — если им на одежду приказали пришить, они не стали сопротивляться, а наоборот стали показать — вот мы какие, да, вы все правильно сделали. Мы теперь будем все вместе, собъемся в шейку и станем обстреливать любого, кто к нам сунется, камнями. А что уже с нас взять, все равно ведь исход один — деревянные вагоны, так чего мелочиться?.. Можно напоследок и не быть особо вежливыми. В момент, когда Жозефина бесцельно ходила по пустой улице, ещё до того, как в нее прилетел первый вражеский снаряд и посыпались проклятия, она успела испугаться, помолиться и вспомнить о Лиаме. До боли захотелось, чтобы он нее защитил, спас, появился сейчас же и вывел из этого неприятного места. Он ведь обещал, что не бросит, что будет рядом, не даст в обиду... Где же ты, Лиам, когда твоя сестрица опять во что-то впуталась? Только на себя рассчитывай, Жозефина, лишь ты во всех своим несчастьях и виновата... Сидела бы в Тотспеле, в такой переплет бы не угодила. Вдруг на улице стало больше народа. Пока Жозефина шла под конвоем из девчонки и старика, которые, видимо, вознамерились попеременно ей то угрожать, то стараться договорится, мимо пронеслось несколько человек, все куда-то бежали, словно к чему-то совместно готовясь. Такое сборище не могло предвещать ничего хорошего, и Жозефина было подумала, что, может, как они как-то догадались о ее здесь появлении, вот и собираются дружно линчевать? Нет, это было бредом, конечно, причина была в чем-то ином, но сознание напуганной женщины ведь не вразумишь. А что ей ещё делать? Ее ведут невесть куда, пригрозили в противовес сдать полиции, обыскать, бросались в нее камнями и гнали прочь — само собой, ее соберутся пытать! Озлобленные варвары, не иначе! Хотя, конечно, Жозефина могла понять и даже в чем-то согласиться с подобным отношением. Ведь что же, подставлять вторую щеку, когда метелят по первой? Это слишком жертвенно, а люди ведь и жить хотят! Перед ней открылась невзрачная, покосившаяся дверь. Стоило Жозефине войти, сзади тут же послышался скрип, хлопок, все в момент потемнело, и даже щели, просвечивающие серым полуденным светом, не могли спасти от вдруг разбежавшихся в глазах с непривычки цветных мурашек. Пока она старалась привыкнуть в темноте, обхватив себя руками, заранее стараясь прикрыться от возможного нападения, рядом что-то зашуршало, совсем рядом, на полу, отодвинулось и... Вдалеке зазвучала сирена, что-то кричали в рупор, но Жозефина слышала, словно из банки, только отзвуки без четких слов и... Толчок в спину, под ногами пропадает опора, она валится с задушенным криком вниз. Ее ловят чьи-то руки, а над головой задвигается крышка, обдает дурным воздухом, застоявшимся, тяжким. Жозефина хочет кричать, но ей ловко зажимают рот, при этом ещё и надавливая на шею. Она способна только бессильно вырываться, уже заранее готовясь не даваться, сражаться до победного с этими негодяями, которые изрисовали всю улицу желтыми звёздами. Теперь она не понимает, что хуже: общество своего мучителя или предстоящее истязание в подвале?