Энигма

Альберт Нойманн не в первый раз бывал на рейде, где среди бесполезного человеческого мусора требуется отобрать более-менее приличный материал, с которым ещё можно будет работать. Это была стандартная процедура: перебрать по именам, отметить в списках, сделать заметки о ещё годных. Подобная работа за глаза приравнивалась к копанию в баке для отходов, в котором предстоит найти ещё что-то свежее. Конечно, политика именовала такую процедуру благородным термином: «Возрождение экономики» и «Компенсация ущерба после Вельткрига». Операции было донельзя стандартными, их мог бы с лёгкостью исполнить конвейер наподобие тех, что работают на производстве народных автомобилей. Все это Альберт Нойманн уже проводил. За одном разве что исключением: ни за кем из коллег ему пока не приходилось следить и составлять характеристику. Альберт уже настороженно присматривался к каждому подозрительному движению герра Штицхена, и это его беспокоило. Ему что, больше нечем заняться? Поэтому к середине дня он делегировал обязанности и воспользовался тем шансом, который подкинула ему случайность. Случайность в виде Вилли — так, как оказалось, его тут зовут почти все, — упускать было просто преступно. Такого шанса могло бы и не представиться. Исполнительный, идейный, фанатичный и совершенно безмозглый, парень смотрел ему в рот ещё с момента, как Альберт зашёл в кабинет. Таким взглядом, каким Вильгельм пожирал его петлицы и сверлил железные кресты, даже одержимые не смотрят на объект своей страсти. А Вилли пялился так открыто, с таким восторгом, что Альберт быстро понял: этого просто нельзя оставлять без внимания. Немного учтивости, показного уважения, признания — благо, Вильгельм настоящего характера господина штандартенфюрера знать не может. Да и любезно поделиться с ним тоже некому. Если притвориться на время нормальным человеком, напустить на лицо дружелюбие, вести себя так, как для него было почти непосильно, то ... То Вильгельм станет действительно тем инструментом во всеобщем механизме Рейха, который несёт настоящую пользу. Так герр Нойманн сделает даже нечто благородное — посодействует юному дарованию в начале пути, придаст уверенности. Только бы не переборщить — самонадеянный и излишне уверенный в себе солдат был никому не нужен. — Герр Мюнстерберг, вы пропустили поворот. Нам налево, — вставил Штицхен. В зеркале заднего вида герр Нойманн видел две пары светлых глаз. Одни — серые, холодные, безразличные, вторые — голубые и будто сонные, затянутые блаженной дымкой. Этого ещё недоставало. Теперь Альберт думал, что слишком воодушевил бедняжку Вилли, поручив ему ответственное задание. Это могло кончиться нехорошо. Подозвав его у самого выхода из отдела полиции, герр Нойманн вкрадчиво — насколько это у него получались, в конце концов, его работа мало была связана с актерством, чтобы убедительно изображать приятного человека, — сообщил о том, что из Берлина ему поручили пронаблюдать за наиболее отличившимися офицерами, составить списки, а после отправить в Рейхстаг, так что не был бы Вильгельм так любезен, чтобы лично поассесировать ему пару дней? Это было бы очень кстати — господин штандартенфюрер все же не местный, ему пригодился бы кто-то энергичный и понятливый, быстро соображающий, а Вильгельм уже с порога успел доказать, что свое место занимает не просто так. Вон какой предусмотрительный — не стал задерживать, но номер удостоверения записал! Чертова английская ведьма! Во что она ещё ввяжется, куда попадет и насколько мастерски сумеет притвориться? Может, зря он ее отпустил? Даже значок свой отдал, приколол лично к одежде, шершавому шерстяному плащу. Темному — слава Всевышнему, в которого фройляйн бессмысленно верит, настолько, что до глубокой ночи в упоении читает молитвы. Альберт ведь вчера слышал, пока не мог сам уснуть из-за обострившейся боли в ноге. Зря он перед ней опустился на колено. Теперь вот ходит со своей палкой. Не перед ней, конечно. Когда ушла, вытащил из чемодана, развернул, до этого ковылял так. Schönheit ни к чему знать о подобном. Вряд ли она догадывается, наверняка не присматривалась, и оно к лучшему. Ни к чему женщине быть внимательной к чужим уязвимостям, это делает их сердечными и сочувствующими, в них просыпается жалость, которую они стараются приложить на обгоревшую рану, как пакет со льдом, хотя любой здравомыслящий врач давно бы сказал, что надо резать, а не причитать и вздрагивать. Это бесполезно. Норма была из тех, кто резала — решительная, не терпящая жалости и не дающая ее сама. Жалость — бесплотная и бесполезная надежда, она — пустое лекарство, не дарящая облегчения. Первитин был куда действеннее. Но Альберт уже слишком стар, чтобы подобным баловаться. Его Норма бы справедливо сказала, что он поступил верно, обманув наивного мальчика, намекнув на его полезность. Приблизил к себе, дал указания. Это правильное решение, так и должен был поступить офицер на задании. Поэтому Вильгельм теперь блаженно крутит руль, уже мечтая о том, как составит для господина штандартенфюрера список годных евреев на перекличке. Ничего в этом странного — молодому бойцу стоит давать новые распоряжения. Пускай учится, принимает на себя ответственность. Ведь и герр Штицхен знает, с какой серьёзностью и тщательностью стоит составлять подобные документы? В канцелярии же на них приземляются чернильные орлы, заточенные в круг, — нельзя допускать оплошности. Альберт надеялся, Роберт Штицхен тоже это знает и, если подозрения насчёт него все же верны, ему удалось не наследить. На самом деле господин штандартенфюрер не был особо заинтересован в том, чтобы играть в детектива и заниматься расследованием там, откуда вскоре уедет. Но отчёт написать надо было, потому Вильгельм стал идеальным подопытным вариантом. Он герру Нойманну даже учтиво открыл дверь — спасибо, что хоть руку, точно барышне, подать не догадался. Альберт отыгрывал свою роль уверенно, так как Вильгельм был настолько одуренным надеждой, которую сам себе и выдумал, что ему можно было врать в лицо, нести любую чушь, и тот бы купился. Его больше убеждают погоны с петлицами, герр Нойманн понял это сразу. Компаньон из него так себе, водил он тоже не очень — может, это только сегодня, и в этом вина Альберта? Замечтался парень, уже думает, как с фюрером за руку поздоровается. Может, и сам уже на место кого-нибудь из высших чинов метит? Вот дном машины все кочки и собрал. Один раз тряхнуло так сильно, что с головы даже фуражка слетела. При этом этот мечтательный балбес вел очень спокойно и не гнал. Наверное, только недавно права получил. Выйдя из автомобиля и громко захлопнув дверь, — он на самом деле не планировал так бряцать, но петли были хлипкими, под потоком ветра она закрылась почти сама, — Альберт Нойманн опёрся на свою трость и медленно осмотрелся. Пейзаж был удручающим, как и подобает таким местам. Скоро подробных вообще не станет — когда с мировым еврейством будет покончено, ничто не будет мешать строить столицу мира, величественную Германию. И никаких развалин и гнилых деревяшек, разукрашенных звёздами. Хотя в данный момент герра Нойманна больше волновала кривизна и расшатанность дороги, по которой ему теперь было очень несподручно ковылять. Чертова ведьма прокляла мучиться от боли, надо же. Вот и делай ей впредь добро. — Господин штандартенфюрер, дальше машины не проедут. Ганс останется здесь, он следит за нашей техникой, — отрапортовал Вильгельм. Альберту уже переставала нравится такая его исполнительность. Да, на рейд приехали четыре армейских пикапа с патрульными, возглавляли эту процессию Роберт Штицхен, как главный и ответственный за юденхауз на Химмельштрассе 33, Альберт Нойманн, как обладатель самого высокого звания и офицер, приехавший из Берлина, — сдался им всем этот Берлин! Вот когда он станет Германией! — и восторженный бедняжка Вилли, который едва ли не несся первее всех, но при этом, конечно, держался очень по-деловому, важно поднял голову и вышагивал, как на параде. Ему так нетерпелось пересчитать по жёлтым звёздам всех евреев? Возможно, когда-нибудь за такое рвение ему выдадут грамоту «Самый надоедливый офицер СС». Альберт бы лично ее подписал. А Вилли бы и гордился. — Здесь патруль разделяется на три отряда, — поспешил пояснить Вильгельм, хотя его никто об этом не спросил. Взял на себя смелость проинформировать старшего по званию. Хорошо, пусть рассказывает, на этот раз его услужливость к месту. — Хансен и Йенсен берут на себя 34-ую и 42-ую улицу, герр Штицхен и я проводим перекличку на 33-й. Альберт кивнул, даже не удостоив подчинённого взглядом. Стоило немного сбавить его воодушевление — ещё проворонит кого-нибудь от радости. Как господину штандартенфюреру было известно, перекличка проходила следующим образом: все живущие на улице, предназначенной для особой категории лиц, выстраивались в шеренгу перед домом, — в случае неповиновения их выволакивали и выстраивали, и Альберт не хотел, чтобы до этого дошло, лишний шум, крики и недовольства были лишними, — один офицер согласно списку оглашал фамилии, названный откликался, второй офицер, имея такой же список, отмечал присутствующих. Так было легче следить за большой толпой, да и надёжность была выше. Попасть на место того, кто ставит галочки, было среди младших офицеров достаточно перспективно. Да, чиркать карандашом по листочку — великая помощь Рейху. Ещё чуть-чуть, и до столицы дотянешь, Вилли. Альберт приготовился смотреть, как от этого восторженного идиота сейчас едва ли не солнце начнет отражается, так он блестел, довольный в своей надуманной значимости, отпалированный мечтами о столице и повышении. Много ли для счастья ему надо? Столпотворение евреев, кучковавшихся у стены, какими можно покомандовать, почувствовать себя главным. Что ж, наслаждайся, Вилли, — никого только записать не забудь. Герр Нойманн твое домашнее задание вдоль и поперек проверит.

***

Реймунд чувствовал себя неловко оттого, что так неуважительно отнёсся к незнакомке и столкнул её в темноту. Не представился, сам имени не спросил, даже не поздоровался — ну в самом деле, что это за манеры, он же культурный человек, образованный! С дамами так себя не ведут! Даже с подозрительными, непонятно как настроенными, носящими партийные значки и сквернословящими по-английски. После того, как перекличка кончится, стоит перед ней извиниться. Реймунд надеялся, она удачно приземлилась и не ударилась — у них в подвале черт ногу сломил бы, если бы один уже там не жил. Деймон в подвале ошивался каждый день, преданно ждя появления Штицхена с чем-нибудь полезным. А как ещё им увидеться? Не позвать же антисоциальному элементу офицера СС в кафе, пообщаться, спросить, а как там дела обстоят, скольких евреев на восток планируют отвезти, а списки, случаем, не покажете? Деймон и без того рисковал, а ещё подвергал риску своего заклятого друга, которого все же не простил за то, что тот присоеденился к этим коричневорубашечникам. Сам Деймон бы лучше удавился. Увы, такая благородная жертва никому не принесла бы пользы, потому парень пока временил с героическим уходом из жизни. Это всегда, в конце концов, успеется. — Слушай, Реймунд, — потянула его за рукав Прима, пока они шли на свои привычные позиции в шеренге. Офицеры любили, когда к их приходу было уже все готово заранее, поэтому каждый обитель Химмельштрассе очень быстро смекнул, что к двенадцати и десяти вечера как штык должен был успеть подбежать к стене дома и поровняться со всеми. Иначе выволокут за шкирку, а еще могут и в луже освежить. Оно никому не надо. — Я тут кое-что поняла вдруг... Они давно не проводили «Старую даму», уже две недели как... Как думаешь, может... Может, та тетка, которую ты запер в подвале сегодня, не к добру? Знак, что.... Реймунд ее одернул, стряхнув руку девочки со своего предплечья так, словно к рукаву прицепился репейник. Прима была на него отдаленно похожа — такая же надоедливая и липучая. Договорить он ей не дал, предусмотрительно шикнув. Больше даже из-за того, что сам не хотел думать, будто девчонка может оказаться права. Показалась асфальтово-зеленая толпа, возглавляли ее не привычные две фигуры, а на этот раз целых три. Реймунд присмотрелся — насколько позволяло садящееся зрение, — но это лицо не узнал, очевидно, оно было новым. Реймунд имел привычку запоминать всех на всякий случай — неясно, какая мелочь в данных обстоятельствах способна спасти. — О, посмотри, а это ещё кто такой? — спросила Прима, тоже заметив неизвестного с тростью, мерно идущего по обкоцанной дороге. Ему явно было тяжело тащить свою железную ногу. Она стучала так, как товарные вагоны с углем не грохочут. — Уважаемые радиослушатели, если у нашего специального корреспондента хватит смелости, он постарается взять интервью у человека-железнодорожного состава! Постараемся выяснить, несколько маневренен этот агрегат и... — И не оторвёт ли он уши корреспонденту до того, как начнется перекличка, — сухо буркнул Реймунд и вдруг зашелся сильным приступом кашля. Прикрыв рот шарфом, он согнулся пополам, стараясь подавить порыв, но получалось очень плохо. От натуги он покраснел и стал задыхаться — внимание привлек к себе несчастный безоговорочно. Стушевавшись, Реймунд отступил к стене подальше, но после вспомнил, что тем самым нарушает ровную линию — шагнул обратно вперед. Нарушать перекличку своим неуместным кашлем было крайне неловко и не вовремя. Если этот железнодорожный состав к нему присмотрится чуть внимательнее, он тут же поймет, что Реймунду уже давно пора в утиль. Он старался скрывать этот факт, живя от лекарства до лекарства, но организм, похоже, решил его подставить. И что Реймунд ему только сделал!

***

В темноте было до помешательства страшно. Жозефина старалась бороться, пихалась, царапалась, желая высвободиться, рвалась из сильной хватки невидимого нападающего. Попробовала его даже пнуть, но промахнулась. От паники и чужой руки, зажимающей рот и чуть душащей, мутило, хотелось кричать и звать на помощь. — Тихо, — прошептали Жозефине на ухо. Зажав ее рукой под грудью и притиснув к себе, он вкрадчиво продолжил. Несчастной пришлось прислушаться. — У меня к вам деловое предложение: я отпускаю, а вы не орёте. Идёт? Жозефина энергично закивала. На удивление, неизвестный сразу же выполнил обещанное, даже чуть отпихнул женщину от себя, давая понять, что на нее точно не посягает. Тяжело дыша, она отшагнула в сторону, но тут же наткнулась плечом на что-то твердое. Жозефина зашипела от боли. — Осторожно! Там полка кривая висит! — прошептали ей из темноты. — Лучше вообще не двигайтесь, от греха подальше! В воздухе пахло подвальной затхлостью, пылью и плесенью. Жозефина бы скривилась от отвращения, но она была не в том положении, чтобы жаловаться и причитать. Ей следовало понять, опасен ли этот человек, медленно вырисовывающийся из сплошного черного пятна во взлохмаченный силуэт. Подвал был щелявым, наверняка продувался зимой и топился осенью. Белые полоски по краю сверху светились яркими царапинами, позволяя чуть привыкнуть к темноте. — Итак, — опять заговорил силуэт, постепенно превращаясь из чернильной кляксы в молодого высокого парня. — Полагаю, нам стоит для начала познакомиться? Конечно, эффект от вашего внезапного появления уже вряд ли можно затмить, но я постараюсь. Раз уж вы в гостях в нашем скромном убежище, прятать нечего, не опасайтесь. О, Жозефина ещё как опасалась. Рассмотрев его, насколько хватило света, женщина поняла, что выглядит это партизанское чудо крайне непрезентабельно: весь растрёпанный, всклокоченный, с каким-то поразительно внушительным количеством пуговиц, нашитых на лацкан, словно собранная коллекция марок в альбоме. Или медалей. Непризнанного героя, который теперь прячется от собственных заслуг. Жозефина сразу же подумала о том, что находится рядом с бандитом и маргиналом. От такого не жди ничего хорошего! И как бы беззаботно он не старался улыбаться, женщина уже подозревала его в самых страшных преступлениях. Порядочные люди по подвалам не прячутся! — Меня зовут Деймон, я тут вроде местного призрака — все как будто слышали, иногда встречали даже, а кому нужен, те отловить не могут. — Те, кому вы нужны, — полиция, полагаю? — встревожилась Жозефина, поспешив все же притереться ближе к стене с кривой полкой. Конечно, на стратегическое отступление это было не похоже, а корявая стена ее защитит вряд ли, но... Ей казалось, надо сделать хоть что-то. Рядом с таким опасным человеком стоит быть начеку. — Ну, не без этого, — ухмыльнулся Деймон. Он говорил так легко, словно провинился разве что в своей обворожительности, а остальные провинности были только несправедливым наговором. Настороженности Жозефины это не сбавило. — Думаю, и вам есть, из-за чего здесь находиться? Реймунд просто так сюда кого попало бы не пустил. Это Жозефине теперь ещё и гордиться тем, что ее не причислили к сомнительной категории «кто попало» и даже разрешили посетить это пропахшее сыростью и плесенью место? Может, если посветить, тут даже крысы найдутся! Но выбора особо не было, придется собраться с духом и ответить: — Я ни в чем не виновата, — заявила Жозефина, но партийный значок рукой все же прикрыла. Снимать его сейчас было бы подозрительно, да и про него все равно потом вспомнят, когда придет черед выбираться из временного убежища. — Я попала сюда по ошибке, меня здесь быть не должно. Деймон странно усмехнулся. То ли горько, то понимающе. Кивнув, он обернулся, мельком глянул сквозь светящуюся в темноте щель. — Как и всех остальных, — мрачно отметил он. — Кажется, вы не совсем понимаете, куда попали? Жозефина честно кивнула. Она знала, что значат жёлтые звёзды, знала, что здесь евреев гонят ни за что, воспоминания о деревянных вагонах, едущих в никуда, были ещё свежи, но... Она думала, в этом месте находятся не столько евреи, сколько преступившие закон, собравшиеся в какую-то подпольную организацию в знак протеста. Поэтому ее саму начали обстреливать камнями и пригрозили полицией. Может, ее вовсе обманули? Вернутся за ней, начнут допытывать... Это опасные люди, у них, конечно же, все спланировано и предусмотрено. Где-то за пределами подвала раздался гулкий шум, он словно приближался. Жозефина почувствовала, что стена, к которой она притиснулась, начала дрожать. На улице что-то происходило, что-то массовое, многолюдное. Слышался топот ног, чьи-то голоса. Жозефина же видела, как жившие здесь, пришитые желтыми звёздами, куда-то направлялись. Вдруг щели в подвале стали мигать: то черные, то вновь белые, они потухали и опять загорались. Словно били молнии и началась гроза. Стало не по себе — после налетов, самолётов в небе Тотспела, отзвуков взрывов, статей в газетах и эфиров по радио, Жозефина стала бояться грома — от него хотелось бежать, прятаться, падать на пол и закрывать голову руками, как при воздушной тревоге. — Что там происходит? — прошептала она, испуганно глянув на Деймона. Тот, кажется, совсем не был встревожен. Безразлично глянув в сторону щелей, которые, без сомнений, то загораживали чьи-то ноги, то отходили, давая свет, парень снова криво, как-то грустно улыбнулся и ответил: — А вы прислушайтесь. Они вам понятнее меня объяснят. Жозефина послушно подошла, неловко и робко, стараясь уловить все, что происходит на улице. Предчувствие подсказывало ей, что ничего хорошего она там не услышит.

***

Когда офицеры ровным строем прошлись по Химмельштрассе 33, все присутствующие были расставлены у стены в подровненную шеренгу. Альберту понравилась подобная расторопность. Видимо, жильцов тут хорошо обучили. Если это заслуга Штицхена, его можно было даже мысленно похвалить. Вот началась перекличка. Герр Нойманн стоял в стороне, без особого интереса наблюдая, как Вильгельм размашисто ставит галочки рядом с очередной фамилией. Альберта интересовало другое: не похоже было, чтобы присутствовавшие здесь недограждане были хоть сколько-нибудь полезны. Кого они здесь держат? Позвольте, вот та девчонка, не способная стоять на месте, которая все маячит и маячит, переминаясь с ноги на ногу. И этот кашляющий старик рядом с ней? А ещё несколько обтесанных голодом бледных подростков и женщина в прохудившемся плаще с заплатами на локтях. Кто решил, что они достойны занимать и без того ограниченное колличество мест в этом сортировочном пункте? Какую практическую выгоду они могут принести, раз их тут до сих под держат? На перекличку отзывались, все соответствовало протоколу. Альберт не вмешивался до момента, пока голос Штицхена, отбивающего, словно заводской пресс, новые и новые имена, — пора и тут дать всем номера, это гораздо практичнее, — не остановится, выкринув последнюю фамилию. — Как давно проводилась селекция? — спросил господин штандартенфюрер Вильгельма, уже запыхашегося от натуги, оттого покрасневшего и даже немного потного. Верно, сложное дело тебе поручили, ответственное! Старайся, мальчик, работай качественно. Может, и нужен когда-то окажешься. Вильгельм слегка замялся. Он предполагал, что такой вопрос в скором услышит, следовательно, на него придется подобрать более-менее пристойный ответ. А ещё рассказать, как именно проводится селекция — не особо стандартным и регламентированным, но достаточно занятым способом. Вот только герру Нойманну, офицеру из самого Берлина, такая расхлябанность и самовольниченье могло не понравиться. И тогда плакала его медаль и мечты о столице! Уже второй раз за день! Такой оплошности Вильгельм просто не мог допустить, потому набрал в грудь побольше воздуха и со всей серьезностью начал докладывать, пряча руки за спину, чтобы не было так заметно, как он от волнения перебирает свои же манжеты: — Отбор проводится раз в две недели. На этой как раз пришел срок проводить очередную... — Приступайте. Жёстко и четко его припечатали к дороге одним этим резким словом, даже не дав доказать. Вильгельм весь затрясся, понимая, что сейчас офицер узнает о местном самоуправстве и явно не оценит изобретательности дармштадтских солдат. — Господин штандартенфюрер, считаю нужным изначально предупредить о том, что выборка в случае Химмельштрассе имеет... Несколько неформальный характер и... — Продемонстрируйте. Что же вы застыли? Вам недостаточно ясен мой приказ? — Никак нет! — выпрямился Вильгельм, словно проглотив штык, хотел было опять поднять руку и сказать заветные слова, но быстро сообразил, что это будет как-то не слишком уместно и остановил себя. — Всем встать в шеренгу! Не загораживать друг друга! Выбранные называют свое имя и фамилию! Эту забаву придумали ещё год назад, чтобы было веселее избавлять великий Рейх от бесполезных и убогих. По-хорошему, стоило посмотреть, на что годен еврей, которого собирались затолкать в деревянный вагон. Отправиться ему в трудовой лагерь, или есть шанс пригодиться на относительной свободе? Оценить знания, навыки, здоровье и способности, насколько унтерменш убог для блага процветающей страны. Конечно, после от них всех избавятся, но так они хотя бы отдадут долг — своим трудом на благо обществу. Но рутинное просматривание личного дела каждого было до того нудным и бесполезным занятием, что даже исполнительный Вильгельм устал от него на второй месяц. Сколько не читай, не сверяй и не проверяй, все они были лишь бесполезными отходами, что безнаказанно топчут землю, и от которых очень скоро все равно избавятся. Так толку копаться в мусоре, стараясь отыскать там что-то более-менее дельное, не легче ли просто загрести его лопатой и швырнуть в яму? Все равно же там под конец окажутся. Выйдя перед толпой, ютящейся у стены, словно заранее готовой к расстрелу, Вильгельм и ещё несколько солдат вытянули руки, указывая пальцем вперёд и все наперебой заговорили:

«Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь!

Старая дама варит репу нам всем!

Старая дама нам всем пожарит бекон!

Восемь, девять, десять! Выйди вон!»

Так были выбраны первые семеро. Вильгельм их отметил согласно всем правилам: с именем, фамилией, в отдельный бланк. Счёт начался заново: старая дама со своей вареной репой заранее рубила головы налево и направо, занося стальную косу над новыми шеями. Конечно, никакой косы не было и не будет, — будет только деревянный вагон без окон, щелявый, кое-где отсыревший и гнилой, трудовой лагерь, карьер, каменоломня, строительные работы и медленная смерть от истощения и голода. Кому повезет, тот на проволоку может кинуться — со старой дамой быстрее увидится. Или, провинившись, вздёрнут или расстреляют — тоже будет засчитано. Какая разница, как все они подохнут? — Что же вы не участвуете, герр Штицхен? — спросил Альберт стоящего рядом офицера, единственного, кто не впал в детство и не принялся столь занятным способом выбирать, кому ехать в деревянном вагоне, а кому ещё можно пожить. — Неужели ни одной считалки не вспомните? — В мои обязанности, господин штандартенфюрер, не входит бессмысленное ребячество, — бесстрастно ответил он, закладывая руки за спину. Альберту даже нравилось то, каким этот Штицхен был непробиваемым. Словно ничего его не волнует, не тревожит, все равно на все и всех. Действительно, не человек, а отточенный механизм, отбойный молоток, пресс со сталелитейного завода. Это было хорошо, такие качества офицеру крайне полезны. Чем-то этот Штицхен, на которого полагалось написать рапорт, был похож на самого герра Нойманна. Возможно, первый был даже лучше, если не верить анонимному доносу о сомнительных взглядах и не особой преданности партии, ведь у Штицхена наверняка не было тайной страсти к английской ведьме, тянущейся уже двадцать лет и вот всплывшей под семьдесят. И он наверняка такую ведьму не прячет, не выдает за свою жену и не продумывает тысячи путей, как на самом деле ее отправить обратно, а не потворствовать безумной идее ехать за своим мальчишкой под обстрелы. Ещё не поздно повернуть назад, в свой разваливающийся и загнивающий провинциальный городочек на отшибе страны. Вернуться домой, где пусть и немного бомбят, но в целом жить можно. Забыть о жертвенности и своем бесполезном сочувствии, сострадании, льющемся через край. Ничем эта глупая фройляйн не сможет помочь своему дорогому возрастному кузену. Он уже не ребенок, чтобы его опекать! А она — вполне взрослый человек, чтобы отговаривать ее даже от такой опасной и бессмысленной затеи. А самому герру Нойманну должно быть глубоко наплевать, куда она денется и что с ней будет. Доедет до Нюрнберга и пусть делает, что пожелает — уже как-то не хочется быть ничьим покровителем, никого защищать и прикрывать. Она делает одним своим присутствием огрубевшую душу, закатившуюся куда-то в пыльный угол, склизкой и рассыпающейся, словно хлебный мякиш, утонувший в молоке и забытый там на неделю. Это так гладко, мерзко и отвратительно, что от причины стоит скорее избавиться. Если на вокзале у нее все вышло успешно, они расстанутся очень скоро. И это будет, естественно, к лучшему. — Стоп! Нет, этого не записывай, — неужели, Штицхен наконец соизволил подать голос? Оживился, поспешил подбежать к толпе, из которой старая дама снова выбрала нескольких выбывших. — Этот ещё пригодится, оставляем. Это уже что-то. Интересно, стоит спросить, понаблюдать, оценить. Штицхен тут знает каждого еврея по роду деятельности и занятию, в то время как остальные бы с радостью выдали им номера? Это он так за них радеет или просто пользуется здравым смыслом, принципами рациональности и логики? Единственный ответственный на собственном посту — вот этот, а остальных и заподозрить не в чем? Таким образом, благодаря герру Штицхену, выборка лишилась около пятнадцати человек. Все они, один другого краше, возвращались на свое место с таким блаженным выражением лица, словно пред ними распахнулись врата Иерусалима, и сам Господь протянул руку. Они сразу же забивались подальше за чужие спины, этим ломая ровную шеренгу и превращая ее в бесформенное столпотворение. На них прикрикивали, но должного эффекта добиться не получалось — все равно паникующие, несогласные и возмущенные находились и старались выразить свою панику, несогласие и возмущение. Их поколачивали резиновыми дубинками и прикладами, но это тоже помогало не слишком. — Интересно, по какому это принципу вы решили оставить на обеспечении родины именно этих иждивенцев? — спросил господин штандартенфюрер, когда перекличка была окончена, а все собравшиеся только и ждали команды к отступлению. Уж пусть извинят, придется им задержаться. — Вот, например... Вы уверены, что нам в будущем понадобятся такие? Альберт указал своей тростью в сторону столпившихся подростков. Они как по команде вновь поравнялись, стали покорно ждать вердикта свыше. Долго ждать не пришлось. — Пальцы подростков хорошо подходят для обработки гильз. Они ещё пролезают в механизмы станков. Если отправить их на заводы, от них будет гораздо больше пользы. Это был хороший ответ, Альберту он понравился. — Допустим. Что скажете в защиту вот этих? Чем они послужат Рейху? Несколько человек разных возрастов. Один из них был без руки — рукав пальто мотался, как попало. Штицхен серьезно предпочитает этого не замечать? — Врачи бухгалтеры и инженеры? Ну, даже не знаю... Если думаете, что лучше им таскать ведра с цементом в Биркенау, то пожалуйста. — Отставить. Работайте дальше. Альберт Нойманн отошёл, пристально вглядываясь во всех стоящих у стены. Он был уверен, что те самые «полезные» — меньшая часть присутствующих. Остальных же Штицхену просто жаль, вот он и старается. Что ж, это легко поддается проверке. На это, в конце концов, здесь работает Вилли. Напоследок офицеры отправляются обыскать сами дома. Это формальный обход, потому что никто особо не горит желанием перевернуть здание вверх дном и протрясти его, как следует. Даже в такой совершенной системе, как гестапо, существуют прорехи в лице неисполнительных сотрудников. Это стоило бы тоже отметить, но только Альберт Нойманн тут с определенной целью и намерен заняться исключительно ей. Возможно, кто-нибудь другой на его месте учел бы все недостатки. Немного досадно осознавать, что сам тоже являешься прорехой столь совершенной системы. — Вильгельм, задержитесь, — окликнул парня герр Нойманн. Специально по имени — пусть подтает, станет сговорчивее, если хорошо справится, получит даже похлопывание по плечу. Возможно. Тот тут же среагировал, обернулся. — Послушайте, это никуда не годится. Герр Штицхен прав — стоит вести учёт. То, что происходит здесь, — совершенно неприемлемо. Бедняжка Вилли сразу же потупил взгляд, приуныл. Явно ожидал строгий выговор и уже махал рукой своим мечтам о месте в Рейхстаге рядом с важными господами. Ничего, тебе тут же подвернётся удачный шанс исправиться. — Вы со Штицхеном составите подробный список всех присутствующих. Имя, фамилия, год рождения, род занятий. Выбывших тоже. В двух экземплярах. До вечера. Вам ясно? Вилли послушно кивнул. На его лице одновременно пронеслись и паника, и восторг, и ненависть, и досада — ну целый калейдоскоп! Интересно, он больше сейчас ненавидит Альберта за то, что тот загрузил его бесполезной работой, ещё и ограничил срок, возможно, обломал тому планы на вечер, или все же трепещет от восторга, ведь ему поручили настолько важное задание? В любом случае, остальные, отправившиеся на обход, уже вернулись, видимо, не обнаружив в гниющем здании ничего примечательного. Пора возвращаться, и нельзя сказать, чтобы Альберт Нойманн, за эти полчаса успевший намучиться с изломанной дорогой и своим неловким протезом, не был этим доволен.

***

Гражданку, кинутую в подвал по доброте душевной в самое безопасное место на Химмельштрассе 33, пришлось едва ли не обмахивать платком, которого у Деймона, вообще-то, не было, чтобы привести в чувства после увиденного. Услышанного, конечно. Сквозь эти хлипкие стены звучная считалочка была отчётливой и громкой. Никого не жалеющей, не щадящей ни выбывающих, ни сторонних зрителей. Напуганная, едва ли не на грани истерики, которая была совершенно не к месту, она держалась за голову, закрывая уши, — словно так перестанет слышать это роковое «раз, два, три», эхом носящееся внутри черепа. Прима говорила, эти слова преследовали некоторых, — не ее, конечно! — во снах, и этим некоторым снилось, как именно на них останавливается судьбоносный палец, их выдергивают из очереди и куда-то волокут. Деймон и Реймунд прекрасно знали, куда это всех выбирают. Приму они заботливо оберегали от страшной тайны: на тех работах умирают, евреев везут за границу, достраивать новый лагерь. Люди там гибнут на непосильных работах, от голода, болезней, антисанитарии. Там все носят одинаковые полосатые робы с желтыми звёздами. Некоторые умирают в дороге. Если о таком узнает Прима, то узнает ещё много кто. А если узнает много кто, повестившихся на детской скакалке будет в разы больше. Самым обидное заключалось в том, что здесь даме даже воды не предложить, а ведь по ней было видно — она находилась в неподдельном, искреннем ужасе. А Деймон все же был джентльменом даже несмотря на нынешние скромные условия его небогатого существования, привык быть приятным и учтивыми. Такое положение дел никуда не годилось. Ещё и, как некстати, сверху зашумели, зашёл Роб, демонстративно шаркнул, бросил что-то на пол и на прощание выдал: — Прибирались бы тут почаще, что-ли. Развели свинарник. Это был знак того, что все обошлось. Необходимое доставлено, запнуто в нужный угол. Скоро вернутся Прима с Реймундом — у них благодаря Штицхену что-то вроде иммунитета от старой дамы и ее штучек. Хотя Деймон не питал особых иллюзий насчёт того, что в скором времени от них, евреев, изобретут гораздо более действенную вакцину, при которой ни один иммунитет в лице Роба уже не спасет. Самого Роба тоже вытравить — особо ничего не стоит. Заменят кем-то более правильным, и все сладкая жизнь закончится. — Леди, послушайте, — Деймон даже смутился, хотя до того общение с женщинами ему давалось достаточно легко. Правда, никогда ему ещё не приходилось общаться с напуганной женщиной в подвале, которая только что, видимо, прозрела, услышав, как с помощью детской считалки решается чья-то судьба. — Давайте... Просто поговорим, уверяю, теперь вам никто не навредит. Главная опасность уже ушла. — Уверены? — дрожащим голосом спросила незнакомка, прикрывая себя руками. Ладонью она держалась за плечо. — Меня недавно обстреляли камнями, потащили в подвал, заперли здесь и невесть что ещё потом сделают! А на улице там выбирали людей совершенной случайностью и вели перекличку, словно они тут в тюрьме, и пришли надсмотрщики! Если бы я только знала!.. Где я? Куда я попала?! — В нынешнюю Германию... — вздохнул Деймон. Он прислушивался, ведь скоро должны были прийти Реймунд с Примой, отодвинуть ящик, откинуть ковер с крышки подвала и выпустить парня и его невольную соучастницу. — Кажется, зря вы сюда сунулись, да? Она согласно кивнула. Никогда ещё Деймон не думал, что будет вести просветительскую лекцию на тему: «Что недавно, — лет так десять уже, — произошло в Германии, и почему напуганным англичанкам здесь совершенно не рады». Но он терпеливо и в двух словах рассказал растерянной иностранке, — раскололась таки, хотя имя выдавать не пожелала, — о том, почему это место на отшибе — отнюдь не бандитский притон, местные жители — преступники и маргиналы лишь в глазах властей, которые сами совсем недавно были далеко не образцами послушания, может даже хуже, уголовниками, а теперь вот стали элитой в черной форме. Почему евреи — зло и их надо клеймить желтыми звёздами, почему их отбирают стихотворением, почему повезут в деревянных вагонах, — оказывается, она уже такие видала, — и куда. Несчастная пребывала в полном ауте, но до нее, кажется, начала доходить местная философия жизни. Жизни против неполноценной расы, которую здесь собираются извести просто за одно уже существование. Эта женщина в отличие от Примы, которая сама понимала в разы больше, была взрослым человеком и вполне в состоянии вынести подобную нелицеприятную правду. Ее и о лагере предупредить стоило. Вообще, о них догадывались, но то были лишь домыслы. Кто-то что-то узнал, подслушал, выдумал. Многие думали, что их просто отвезут на работы, кто-то даже радовался, ведь лучше так, чем каждый раз быть гонимым, ведь «евреям сюда хода нет!». Если бы Роб не рассказал Реймунду, а тот — Деймону, то и сами бы не догадались, какой у этого предприятия масштаб. Штицхен рассказал, что некто Рудольф Хесс, комендант нового польского лагеря, показывает ошеломительные результаты: бараки строятся, кирпичи лепятся, ведра таскаются, камни ворочаются. Печи горят. Только и заключённые там почему-то заканчиваются тоже с ошеломительной скоростью. Поэтому вот и подыскивают новых. Сначала убогих и хилых, из которых вытравят все силы, а потом уже всех, кто подвернётся. Это называлось политикой очищения жизненного пространства... Оздоровлением нации. Конечно, все ведь они — только язвы на прекрасном и чистом, атлетически сложенном теле великой страны. Правда, Штицхен ещё уточнял, что их самих повезут в Польшу вряд ли — ведь есть куда ближе, те же Бухенвальд, Дахау и Заксенхаузен, но Деймона такое пояснение вообще не успокаивало. В любом случае, не повезет тому, кто окажется в деревянном вагоне, будь то рейс ближний или привилегированный — аж за границу. Кто-то хоть из щелей в стене чужую страну посмотрит. Заскрипели половицы, послышалось шуршание ковра по полу. Дыхнуло воздухом, и крышка подвала открылась. Напуганной мадам учтиво подали руку, но она предпочла выбраться самостоятельно. Никто, в прочем, не настоял на обратном. Выйдя на свет божий, — так как находиться новой личности среди жильцов было крайне неразумно, — несчастную приперли к кривой стене, рядом с которой обычно курили ещё оставшиеся сигареты и чудом добытые самокрутки. Они ведь не смотрятся заговорщиками: Деймон, старик в изношенном пальто и прыгучая девчонка, прикрывая собой кого-то четвертого? Деймон искренне надеялся, что были они не слишком приметными — в лояльности всех прибывающих в юденхаузе он был далеко не уверен, потому светиться лишний раз и светить кого-то постороннего не стоило. — Таким образом, что же выходит? — спросила Прима, все ещё с подозрением косясь на вражеский значок у незнакомки на одежде. Деймон её вроде как защищал, так что хотя бы из уважения к нему стоило повременить с камнями. — Просто отпустим? Чтобы потом она пошла и все растрепала своим пособникам из партии! Это же просто... — Прима, — одернул ее Деймон. Почему-то они говорили так, словно дамы, чья судьба сейчас решалась волей трёх умов, вовсе здесь не присутствовало. Наверное, это немного обидно. Хотя она вряд ли в том положении, чтобы негодовать. Целой бы ноги хоть унести. — Понимаю твое негодование, но все же. Давай повежливее — мы же приличные люди. Следовательно, решим возникшую проблему цивилизованным образом. Цивилизованный образ спустя пару минут препирательств заключился в следующим: леди пожертвует на благо нищенствующего благородного еврейства свой партийный значок, который оказался вовсе не ее собственностью, а саму пообещают не трогать и отпустят с богом. И ведь даже карманы не вывернули. — Простите, что мы так грубо отнеслись к вам, — вмешался Реймунд. Будь у него шляпа, он бы непременно ее снял и прижал к себе в знак уважения. Он всегда старался извиниться, быть мягким, учтивым, не причинять никому неудобств. Даже нацистам. Если кому-то из них было бы тяжело стоять в общественном транспорте, Реймунд по собственной воле уступил бы место. Жаль, теперь ему даже на трамвае не покататься — места для евреев есть не во всех. Он ведь законопослушный — даже против такой дикости не бунтует. Жертвенный и совершенно безвредный. — Сами понимаете, мы тут не на курорте — все напуганы, стараемся спастись, кто как может. Женщина кивнула чуть заторможено. Было видно: местному контингенту она не доверяет. И правильно делает — Деймон сам бы себе не доверял. Почему все считают, если он умело треплет языком, то и на деле все так, как он говорит? Если он способен кого-то подбодрить и обнадежить, это вовсе не обозначает, словно он тут знает больше других и конечно уже придумал план, как разбить захватчиков! На него так полагаются, что Деймону просто нельзя оплошать. Особенно эти двое — почему-то за них у парня слишком тяжело на сердце, хотя они ему, в сущности, просто подельники, но... С таким вдохновением смотрят, так доверчиво, восторженно сочиняют небылицы, берут интервью с ложкой в руке вместо микрофона, готовы поддерживать и участвовать в опасных авантюрах несмотря на страх и возраст... Деймон, что, самый здесь важный, самый главный?! Или самый продуманный, у него всегда есть план и несколько дополнительных идей на всякий случай, про запас? Ему-то не страшно каждый раз, когда он сидит в подвале, довольный, целый, без угрозы быть выбранным, а все жильцы в панике жмутся, готовые вот-вот к тому, что их выберет судьбоносный жестокий палец. Деймон же их всех из пустыни выведет, да?.. Он столько наобещал, столько наплел, только бы ещё была у кого-то надежда: воды в Швейцарии, концерт свинга и много мороженого... Только бы никто больше не повесился на детской скакалке от безнадеги. О нет, будь Деймон на месте своих наивных друзей, он бы себе ни за что не поверил. Он ведь себя знает! Ещё как знает: а вдруг не получится, вдруг произойдет одна малейшая оплошность, и вся его прекрасная комбинация вывернется пустыми словами? Он будет лишь тем, кто много болтал, но ничего толком не сделал. Всех подведёт, подставит... Он ведь не настолько умен, думая даже в три мозга с Робом и Реймундом, чтобы суметь учесть абсолютно всё! Порой он сомневается, стоило ли вообще ввязываться?.. Ладно он — себя не особо жалко, все же у Деймона нет семьи, детей, ради которых стоит вернуться, но эти двое... И остальные, конечно, которым Деймон старается подсобить хоть как-то, но... Если он подведёт даже старика с девчонкой, стоит ли мыслить о большем? Вряд ли ему стать спасителем угнетенных, если он защитить даже пару евреев не сможет. За них у Деймона была какая-то своя, личная ответственность. С Примой он славно сдружился: морочил девочке воображение, прикидываясь боксером, которого только выпусти на ринг, он наваляет и фюреру, и его шайке, свернёт им всем шеи! Чтобы Прима про него репортаж выдумала — она же тренировалась вперёд великой карьерой на радио. Деймон обещал, что ее голос непременно услышит вся страна, а может и мир. Реймунду он тоже много чего обещал. Сначала работу, с которой бедного бухгалтера погнали ногами, даже не посмотрев на то, что тот работал на заводе «Мерк» уже лет так тридцать, а может и больше. Незаменимого работника легко выставили за кривизну носа и не тот цвет волос. Конечно, Деймон таскал ему некоторые счета, но то было несравнимо с прошлой и основной работой, на которую, видимо, тот уже никогда не вернётся. Для Реймунда тоже ничего особо не было: ни семьи, ни детей, он жил один и был вполне доволен до того, как на завод пришли с ревизией, изучили данные о сотрудниках и уволили почти половину. Узнавать, как дела у его завода теперь, Реймунд из принципа не стал. Оскорбился, обиделся — раз уж его так бессовестно выперли, то пусть теперь справляются, как хотят! Пусть хоть на воздух взлетит, прогорит, взорвется! Если он еврей, то что же, у него не может быть гордости? Жалкой еврейской гордости, которую так старательно пытаются из них всех вытрясти. Теперь Деймон обещал свободы. Отдыха в нейтральной Швейцарии, куда не доберется за Реймундом ни один нацист со своими свастиками и скрипящими начищенными сапогами. Он бедному больному старику даже карту принес! Добыл учебник географии, — да, честно его своровал у мальчишки из гитлерюгенда, — показал, как удобно можно было бы идти вдоль Рейна и выйти к Базелю. Конечно, это были только обнадеживающие мечты, но Реймунд носил этот учебник за пазухой, так берег, как ни одну другую ценность. Видимо, все же верил в то, что данный экземпляр человеческой мудрости за пятый класс как-то поспособствует освобождению. Деймон бы на его месте тоже себе не верил. Он не был убежден даже в том, что смог бы организовать собственный побег, а уж чей-то ещё! К тому же ослабленного, больного, еле плетущегося — самоубийство! Но своим друзьям Деймон говорил ровно обратное. Презирая себя за ложь, он закапывал себя только глубже, укореняясь в чужих глазах как бесстрашный герой. «Бесстрашный герой» даже толком женщину успокоить не смог. Зато посвятил — хоть в чем-то от него польза имеется. — Простите, но могу я спросить у вас? — намереваясь уходить, ведь более ее никто не задерживал, иностранка уже без партийного значка, — его можно было бы применить, и пусть все трое были уверены, что у леди имеются деньги, трясти карманы было все же бесчестно, — обернулась, неловко запахнувшись в свое темное пальто. — Вы не подскажете, как... Как мне вернуться в город? Я уже говорила, что потерялась, что села не на тот автобус, у него был стёрт номер, вот я и спутала, и все же... Поток торопливой оправдательной речи прервался поднятой рукой Реймунда и нервным смешком Примы. Уж она знала, как выбраться. И знала, что далеко уйти не получится. Юденхауз был местом, окружённым досмотрщиками, следующие улицы украшали знаки с яркими надписями «Нахождение евреев запрещено». Тут и жёлтые звёзды на одежде, и отметки в документах — ведь у законопослушных евреев они все же были! — не поспособствовали бы безопасному передвижению. Что-то подсказывало, что у напуганной мадам имеется подобная проблема. Может, звёзды на нее ещё не нашли, но подходящую кеннкарту вряд ли имеет. — Прима проводит вас. Увы, вы далеко забрели, идти придется порядочно, — проскрипел Реймунд, вновь прикрывшись и сильно закашляв. — Она поможет выйти подальше, чтобы обойти постовых. — Эй! Чего я-то сразу! — возмутилась девчонка, уперев руки в бока. Она умела вставать в позу, не соглашаться и вредничать, но Деймон знал, как управляться с этим непослушным ребенком. — Ты в курсе, что по всем соображениям так подвергаешь меня неоправданному риску? Ты смотри, меня если сцапают, буду к тебе призраком являться, до конца дней не отстану! Леди уже хотела было запротестовать, согласиться с Примой, которая, конечно, драматизировала, ведь сколько уже раз бегала и от патрульных, и за ними, и швырялась в них грязью, и даже дырявила им колеса. Ножом, между прочим, который Деймон лично ей тогда доверил. Ей было не настолько и трудно помочь, как она старалась представить. Лишь рисовалась, ведь незнакомка совсем ей не нравилась. Деймон не обвинял. Он вообще не был склонен оценивать. — Прима, пожалуйста. Сделаешь — сворую тебе тот леденец из кондитерской, на который ты все облизывалась. Идёт? — Ну... — девочка призадумалась. Перспектива вести не особо-то приятную особу не слишком радовала, но если разговор ставят таким образом, то... Стоило об этом подумать. — И ещё скакалку вернёшь! Бакалейщика до сих пор не отвязали — никто не отважился, всем страшно, словно он ещё может что-то сделать. Мертвый-то! Я бы сама отвязала, так он тяжёлый и.... И трупом воняет у него, фу! Деймону и самому не хотелось браться за тело повешенного, он подспудно надеялся, что это благородное дело доблестно выполнит кто-то ещё. Но раз уж выбора нет... — Ладно. Вернёшься — будет тебе и леденец, и скакалка.

***

Жозефину все ещё трясло, как в лихорадке. В голове звенело это соглашение на помощь в обмен на леденец и скакалку, на которой утром покончил с собой человек. Ей все ещё было страшно оттого, что она услышала, что успела увидеть и осознать. Этот маргинального вида человек, хотя Жозефина уже сомневалась в том, преступник ли, довольно ясно дал понять, по каким понятиям теперь живут простые немцы и их ещё несколько лет назад еврейские товарищи, теперь же — враги Рейха похлеще коммунистов и действительных уголовников. Этот парень, по крайней мере, не стал ее душить и потрошить карманы, заставлять выворачивать одежду. Жозефина была благодарна уже этой малости. — Слушайте, вы не думайте, что мы тут такие добрые, сразу кинулись вам помогать, — пробубнила девочка, идя так расхлябано, шатаясь и крутясь, что голова начиналась кружиться. — Вообще, это всё Деймон — он слишком потрясный, чтобы его ослушаться. Жозефина промолчала, обнимая себя за плечи. Она до сих пор нервно осматривалась, предчувствуя, что вот-вот на нее опять кто-то набросится из-за угла одного из кривых домов с выбитыми стеклами. Не верилось, что когда-то здесь обитали люди, а после их просто.... Просто выволокли без разбирательств! Такого же не бывает, просто не может быть! Увы, Жозефина по себе прекрасно знала, что бывает, и ещё как. Сразу вспомнилось, как захватчики заняли ее собственный дом. Правда, за шиворот не выводили, но если бы сопротивлялись сильнее, может, дошло бы и до рукоприкладства. Кто знает, может, здесь побывали подобные солдаты, только, конечно, на двадцать два года моложе? — Я и не сомневалась, — отозвалась она, смотря, только бы Прима специально ее не заблудила. Жозефина предполагала, что девочка способна на это просто из вредности. — Неужели леденец тебе настолько ценен? — А как же! — Прима замедлилась. Она, до того припрыгивающая на одной ножке, перешла на шаг. — Хоть представляете, на сколько частей его можно разбить? Да хоть в крошки, в пыль! Этот леденец будет здесь поценнее денег! Им и расплатиться, и подкупить, а ещё не испортится. Ну, это по крайней мере не шоколадные... Хотя куда там, какие шоколадные — их и обычным, «правильным», знаете ли, не достать, а тут мы, отщепенцы. Да и расстаять может. Нет, леденец попрактичнее. Жозефина вздрогнула. Девчонка говорила об этом с такой простотой, как Лилит когда-то рассказывала новости, услышанные по радио. Это теперь их реальность? Разбитый на осколки леденец вместо денег? Который вместо того, чтобы купить, приходится воровать? — Да, а после, когда леденец обменяю, можно будет устроить кулинарную передачу, — не унималась Прима, все перечисляя прямые и косвенные причины, почему сладкая конфета на палке в их юденхаузе обладает большей ликвидностью, чем любые монеты. — Естественно, я буду ее ведущей. Если повезёт, сегодня вечером будем ужинать! Да не просто, а супом из ревеня! Его, конечно, придется выпросить — ну или спереть, как пойдет, — но это всяко лучше, чем на картофельных очистках или турнепсе! Жозефину передернуло. Она представляла и одновременно с тем не могла даже частично оценить, через что проходят эти люди. Голод в Тотспеле в прошлые годы, во время войны, после прибитого морозами урожая, карточки, с которыми все ходили за продуктами, постоянная картошка в тысяче вариаций, но тут... Суп из очистков! Эта несчастная девочка так радостно говорит о том, что сегодня, — о небо, только сегодня? У них это праздник, как Рождество? — они будут ужинать. Супом из ревеня... Бедные угнетенные люди... Они не могут позволить себе даже еды... — Но почему обязательно воровать? — постаралась дознаться она, хотя заранее предчувствовала не лучший ответ. — Неужели нельзя просто прийти и... — И увидеть табличку: «Магазин только для немцев!»? — спросила Прима, как-то издевательски улыбнувшись. — О, нет, лучше ещё дополнительно услышать: «А ну убирайтесь, грязные жиды! Ничего вам здесь точно не светит!». Если нам жить по правилам, пора добровольно в петлю лезть — подчиниться, так сказать, местным порядкам. Жозефина уже не успела подумать о том, насколько эти слова были циничными, мерзкими и насколько теперь для этих людей — правдивыми. Не успела потому, что сзади раздался свисток и донеслось приглушённое: «Стойте!». Прима с Жозефиной переглянулись. Девчонка готова была уже дать деру, но ее придержали за локоть. В измученной за день, растерянной, злой на все и всех женщине внезапно родился план. Не было времени даже подумать о том, что делать, если бы он провалился. Он всяко будет получше убегающей еврейской девчонки с жёлтой звездой, которая непременно приведет свистуна в свою обитель, а Жозефину — в участок. Прижав Приму к себе так, чтобы закрыть совершенно лишний опознавательный знак, противоречащий табличке на столбе о том, что обладателей жёлтых звёзд тут не жалуют, пришитый справа к ее сарафану, Жозефина послушно обернулась. К ним подходил мужчина в форме. Он был достаточно далеко для того, чтобы не слышать восклицания Примы о воровстве и турнепсе. И, Жозефина надеялась, достаточно далеко, чтобы не увидеть, как Прима до того носилась и чуть ли не на ушах стояла, а теперь станет притворяться ослабленной. — Вы что делаете! — шикнула девчонка, но вырываться не стала. Должно быть, до нее дошло, что сейчас стоит делать совершенно не подозрительный вид. — Я за вами в могилу не пойду, мне ещё жить и жить! — Подыграешь — тогда и не придется ни в какую могилу. Такую уверенность пополам с отчаянием Жозефина давно не чувствовала. Она вся и без того дрожала, но к этому состоянию начала привыкать, поэтому лишь одной рукой прижимала к себе Приму, а второй сминала в кармане записку. Если получилось в первый, то, может, ей повезет в самый последний, несчастный, чертов раз? Жозефина больше не будет врать, никому и никогда, только бы сейчас вышло! — Добрый день, — поздоровался мужчина в форме. Такую Жозефина уже видела утром, следовательно понимала — перед ней полицейский. — Ваши документы. Жозефина протянула записку, которую успела уже помять и позагибать ее края от волнения. Мужчина внимательно пробежался по ней глазами. — Следовательно, как я понимаю, документов нет ни у вас, ни у юной фройляйн? Жозефина кивнула, состроив печальное выражение. Даже особо притворяться не пришлось — радоваться было тут нечему. — Наш дом... Он сгорел после обстрела, — скорбно произнесла Жозефина, прижимая к себе девчонку. Она даже согласно обвила ее руками в ответ — только бы прикрыть звезду. — И документы, и... Все, все сгорело. Мужчина недоверчиво на них покосился. Кажется, такая выдумка его не сильно убедила. — И... Откуда же вы прибыли и почему находитесь под протекцией некоего офицера? Жозефина собралась с силами, чтобы вновь представиться женой этого ужасного человека. Невольно вновь вспомнилась Норма. Они не были лично знакомы, но все же Жозефине было неловко за то, что она прикрывается чужим именем. Так подумать, Норма Нойманн её значительно выручила уже тем, что вышла замуж за офицера, который ей встретился пару дней назад. Наверное, Жозефина предпочла бы ее поблагодарить. И тысячу раз извиниться. Если они, конечно, когда-нибудь смогли бы увидеться. Что, несомненно, невозможно. — И все же, откуда вы прибыли? — Так из Гамбурга, говорят вам! — встряла Прима. Она едва ли не оттолкнулась, не подпрыгнула — Жозефина испугалась, что она все же нечаянно засветит свою жёлтую звезду. — Что, газет не читаете, что-ли? Это нас англичане так! Бах, и нет дома. И... И... — тут Прима сделала над собой усилие и даже пустила слезу. — Тетушка, мои родители точно-преточно не могут быть ещё живы? Там, под завалами? Ну мало ли... Тут мужчина, видимо поняв, что надавил на больное, предпочел больше не привязываться. Даже извинился за излишнее любопытство: «Но такова служба, что поделать?». Попрощавшись с несчастными погорельцами, патрульный отпустил их без лишних вопросов. Самому стало неловко. Ещё и при ребенке. — Ого! — воскликнула Прима, когда опасность точно миновала. — Не ожидала и .. спасибо, выходит? — Иди обратно — в следущий раз подобное вряд ли сработает. Когда Жозефине в абстрактных чертах описали, куда и какими обходами следует идти, чтобы встретить поменьше патрульных, Прима послушно ускакала, скрывшись за ближайшим углом. Возможно, это был самый смелый поступок из тех, какие до этого совершала Жозефина Солсбери — испуганная и нерешительная возрастная дама из городочка на отшибе Англии, попавшая в Третий Рейх и вот так легко защитившая еврейскую девочку. Она теперь тоже, выходит, едва ли не национальная угроза?