Энигма

      Народа словно стало в разы больше. Кто-то визжал, где-то разбилось стекло — пуля попала в фонарь, разлетелись осколки. В темноте было не разобрать, но Жозефине казалось, ее стараются ухватить за юбку, за рукава, только бы задержать, уцепиться. — Оставаться на месте! — это был мужчина, совсем где-то рядом. Или ей только казалось? Вихрь звуков в темноте, взгляд пульсировал, носился бешено, словно мотылек в банке. Несколько раз она почти что споткнулась, ноги подворачивались, сердце билось где-то в горле. — Это приказ, немедленно! Девица ловко скользила между бегущими, тяня Жозефину сильно, настойчиво. Толпа словно бежала им навстречу, — блудница ведёт ее в руки гестапо? Но быть такого не может — самой ведь достанется, — так много людей попадалось. Мужчины, девушки в разноцветных нарядах, в коротеньких юбочках, блестящие, разукрашенные... Ещё несколько выстрелов. В воздух? Или?.. Не видя дороги, Жозефина ещё успевала думать о том, пострадал ли кто-то — кажется, криков пострадавших не было, хотя она могла просто не услышать в такой суете. Есть ли разница? Не наступит ли она в панике на чье-нибудь тело? Ногти девицы царапают запястье. Все так сумбурно. Почему она здесь? — Сюда! — кричит развратница, уволакивая женщину за очередной поворот. Там какие-то деревянные здания, почерневшие от влаги и времени. Покосившиеся, где-то разбиты окна, сломаны доски, исписаны краской. Место злачное — хуже не выдумать. Сзади кричат, многие бегут следом — женщине кажется, их преследуют. — Шевелись же быстрее, давай! Жозефине кажется, ее кидают и дёргают, точно тряпичную куклу. Рвут в разные стороны, готовы кинуться и задушить, в волосы вцепятся, растерзают, неверно лишь вздрогнет, оглянуться посмеет. В одно из зданий ее заталкивают — полуразрушенное, косое, сквозит щелями, внутри черно. Девица вдруг подлетает и жмется, оставляет горящие следы на щеках, но не трогает губы, рубашку чуть расстёгивает — две пуговицы от удушливой глухоты. Вновь непрошенные прикосновения, к шее, горящие, алые. Венка испуганно бьётся под чужими губами. — Что ты творишь! Я же сказала, что... Жозефина ее толкает, руками себя обхватывает, смотрит испуганно — хочет закрыться, исчезнуть. Внутри что-то рвется, горит. Слишком напугана и в то же время сердце бьётся так заполшно не только от скорости бега. Щеки краснеют, пальцы стыдливо касаются опороченной кожи. Хочется растереть, вырвать ожог поцелуя. Он слишком неправильный, слишком ярко горит на обычно холодной плоти. — Просто доверься, — шепчет девушка в темноте. Жозефине мерещется, будто слепые глаза змеи светятся. Неправда, конечно же. — Это так неразумно — я едва тебя знаю! Ее не слушают. Жозефина снова покорно идёт, растирая испачканную помадой щеку — только сильнее размазывая. Она дрожит, стараясь не думать о произошедшем. Опять почти что запнулась и чуть не упала — устоять сумела. За стеной разваливающейся деревяшки приглушённые крики и выстрелы где-то вдали. Не прекратились. — Просто иди за мной и не подавай вида. Все обойдется. Обещаю. Жозефина не заметила, в какой момент сквозящая холодом развалюха превратилась в обитый алым коридор. Кажется, перед ней открылись прежде ещё несколько дверей, только женщина совсем не запомнила. Они ведь не выходили на улицу, но оказались совершенно в другом помещении. Удивленно оглядевшись, Жозефина увидела ещё несколько полуголых девиц, тащящих вглубь здания своих кавалеров. Явно поддатых и крайне нетерпеливых. Ее, кажется, никто не замечал. Распутница протиснулась вперёд ловко, обходя вставшие у нее на дороге пары. — Фрау Шпильрейн! Добрый вечер! — она притянула Жозефину резко, обвила руку вокруг талии, словно демонстрируя ее женщине, скучающе курящей длинную тонкую сигарету. — Произошла такая ситуация... Леди очень настаивала, ну как же я могла отказать? Да и предложила она в два раза больше за всю ночь, если смогу удивить, подумайте! — А как же полковник? Куда мы его денем? — спросила дама. Жозефина успела рассмотреть на ней яркие и совершенно безвкусно подобранные украшения. Дорогой жемчуг и порозовевшие от времени, потёртые кольца — они оставляют на пальцах зелёные следы, окисляются от воды. Волосы тоже потрёпаны и платье помято — хозяйка борделя сама развлекает клиентов? Какой кошмар. Приторно пахнет духами и дымом, противным, сладким — легко задохнуться. — Хатор, ты ведь знаешь, он ради тебя и приходит. Просил никому тебя не отдавать, специально. Подумай. Он может... очень расстроиться. — Передайте ему, что приходить надо раньше, это во-первых, — важно сказала девица, поднимая вверх указательный палец, — а во-вторых, такие красотки не каждый вечер встречаются, так что отказать было бы преступлением! Скажите ему, скажите — герр Хайген дотошный ведь, спрашивать будет, куда его любимица делась. Компании дам я не изменю даже с самым важным из офицеров! Жозефине стало еще более неловко, когда цепкие и острые глаза фрау Шпильрейн вкололись в нее с хваткостью канцелярской скобы, вылетевшей из офисного степлера. Ее рассматривали не без интереса, но и не без читаемого в лице ядовитого скепсиса — оно и понятно. Жозефина не была похожа на ту, кто ходит вечерами по подобным заведениям и платит доступным барышням незнамо за что. Конечно, она не была наивной и понимала, что творится за дверями борделей, но то было слишком непристойно, чтобы хоть краем сознания углубляться в рамышления о том, как должна выглядеть женщина, желающая купить плотских утех. Или хозяйку так привлекли красные следы на коже, расстёгнутый ворот и растрёпанные волосы? Куда она смотрит, в чем видит подвох? Может, во всем? Чувствует, есть в самом присутствии слишком замкнутой и растерянной леди в их развязном заведении какой-то обман, неправда, которую так старается для чего-то провернуть одна из работниц? Жозефина сама не до конца понимала, что это все значит, и какая отведена ей роль. Решительно смотря в ответ, она поджимала губы, стараясь выглядеть отстраненно, но не терять при этом достоинства. Если подумать, фрау Шпильрейн одета совершенно безвкусно: эти французские кружева, обрамляющие глубокий вырез, очевидно, видели не одну стирку, и не самую бережную. Уже пушащиеся по краям, растянутые — ей правда кажется, что они ещё послужат и кого-то сумеют купить? А само платье? Вульгарно розовое, все блестит — такое стыдно одеть даже кукле, что уж говорить о человеке. С корсетом, затянутым туже нужного, шнуровка потрепаная, бледнеющая — хочется отвернуться. И перчатки ещё — в сеточку, как чулки на некоторых из девушек. Тоже безобразные и отталкивающие, сквозь них нагло просвечивает кожа, и Жозефине кажется, что эти тонкие полупрозрачные тряпочки чем-то похожи на те сумки для продуктов, из которых через растянутые ромбики-отверстия высыпался мелкий картофель и головки луковиц. И мужчинам такое нравится? Какими же надо быть недалёкими и жаждущими одной только плоти, раз можно закрывать глаза на подобные эстетические извращения? Нет, будь Жозефина мужчиной, такое зрелище едва ли смогло бы ее положительно впечатлить. Никогда она, будучи мужчиной, не пошла бы за девицей в подобное заведение и уж тем более не стала бы платить за сомнительное удовольствие лицезреть столь отталкивающий образ что хозяйки, что ее подопечных. — Тебе повезло, Хатор, что здесь... — замялась хозяйка, вдруг наткнувшись на взгляд Жозефины. Она принялась оценивающе присматриваться к лицу фрау Шпильрейн, стараясь угадать, сколько же той было лет. Кажется, женщине удалось смутить хозяйку борделя, потому как она поспешила натянуть деланную дружелюбную улыбку и закончила, склонив голову набок, — рады любых гостям. Я передам полковнику, так и быть — отдадим его кому-нибудь новенькому, хотя и предвижу, как он огорчится. — Мои предпочтения вам только на пользу, мадам, не зазнавайтесь, — хихикнула девица, прижимая Жозефину к себе ещё крепче. — Не ждите нас — мы будем развлекаться до утра. — незаметно Хатор ущипнула женщину за локоть, призывая то ли поддакнуть, то ли что-то сказать. Но та промедлила, засмотревшись на хозяйку, и не поняла, как в руку ей пихают что-то увесистое и звенящее. — Вот задаток. Женщина перехватила кошелек и опустила его мимо протянутой руки, увитой тяжёлыми почерневшими браслетами — когда-то притворявшимися серебряными, — с такой небрежностью, так, что ее можно было даже воспринять за пренебрежение. Вся обстановка начала давить на виски: ужасный красный интерьер, затхлый и тяжёлый воздух, вульгарные наряды работниц и протяжные стоны с верхних этажей. От всего хотелось отряхнуться, отмыться, тереть мочалкой кожу до красных царапин. Возможно, это чувство и было пренебрежением, вот только неясно, к кому именно: к несчастным грешницам, старающимся здесь хоть как-то прокормить себя, или к благодетелям, которые поощряют подобные удовольствия? Виноваты ли девушки, виновата ли мадам Шпильрейн? Ей, наверное, лет столько же, сколько и самой Жозефине. У нее ужасный светлый парик с алым пером, из-под фальшивых волос на висках видна седина, лицо напудрено так, что ей, должно быть, страшно чихнуть — мигом весь марафет осыпется. Счастлива ли она, имея прибыль от чужих мучений? Она продает унижения и унижается здесь же сама. Может ли Жозефина ее осуждать, имеет ли право? — Здесь мало, — говорит хозяйка, перекладывая перед собой монеты. Рейхсмарки блестят краями, переливаются. Жозефина намеренно отводит взгляд, чтобы нечаянно не посчитать, за сколько она «покупает» чужое расположение. Хатор хотела было вступиться, уже открыла рот, но вдруг женщина сама перебила ее, ответно щипнув за локоть. — Посмотрим, стоит ли ваша девчонка хоть этого. Жозефину уводят наверх, опять перехватывая за локоть. Она чувствует на спине въедливый, долгий взгляд — изучает хозяйка, понять все же старается, как занесло приличную с виду фрау в подобное заведеньеце. Хотя какая ей уже разница? Деньги должны унимать любопытство. И заставлять быть тактичными. Самой же Жозефине хочется извиниться. Откуда в ней проснулась вдруг эта дерзость, это презрение к несчастным, потерянным, вынужденым так спасаться в дрожащей и ломающейся стране? Да что сама Жозефина знает о них, чтобы сметь осуждать? Возомнила, будто их достойнее, лучше? Никогда не опустится так, не падет. Что же тогда здесь делаешь? Неужели не состраданием одной из них пользуешься? Отвратительная лицемерка. На втором этаже было темно и шумно, несколько дверей приоткрыты — одна из них захлопнулась у Жозефины перед самым носом. Она невольно разглядела страшные и срамные картины, о которых тут же захотелось позабыть. Это как надо закрутиться, чтобы принять подобную позу? Разве что сломав пару костей и обе ноги разом... Нет-нет, перестань о подобном задумываться! ...или быть акробатом. Может, местные девицы раньше были циркачками, а теперь используют свои таланты, чтобы поражать гостей? Хотя не все ведь сразу. Жозефина зажмурила глаза и приложила к лицу руку. Чтобы точно не увидеть ничего лишнего. Пусть она давно и не невинная барышня, чье спокойствие можно нарушить, а нервы шокировать вульгарным непотребством, все же... Она лучше проведет весь вечер с закрытыми глазами, чем заставит себя ещё хоть мгновение видеть окруживший ее кошмар. Отовсюду лились томные вздохи. Рука Хатор сжимала очень крепко, наверное, до царапин — Жозефина уже даже не обращала внимания на боль. И на страх. Хотелось просто исчезнуть. Оказаться где-то не здесь. В безопасности. Может, даже рядом с герром Нойманном. Нет, это уже чересчур. — Ты что делаешь? — спросила девица. Жозефина скорее почувствовала, чем услышала, как за спиной закрылась дверь — шею обдало холодным потоком воздуха. — Мы пришли, выдыхай. Глаза тоже можешь открыть. Жозефина выдохнула. Все ещё тряслись руки, а в горле стало сухо. Кажется, с ней творится что-то, что совершенно не должно происходить с приличным человеком. За свои пядесят пять лет жизни она не переживала еще таких потрясений, какие случились за пару дней. Воистину, сумасшедшая страна! И нравы в ней тоже свихнувшиеся. И все же перед девицей она неправа. Она не должна была допускать даже мысли сказать такое! Ущемлять ее, принижать — цену назначать! Как низко. Даже ради своего же спасения. Но что оставалось делать? — Я повела себя грубо, мне не следовало так говорить, — произнесла женщина, все же отрывая ладонь от глаз. В темноте помещения было сложно что-то понять. Один оранжевый тусклый фонарь освещал крошечную комнату. — Извини. Не знаю, что на меня нашло... — Да ты чего? — девица вдруг рассмеялась. Притянув к себе Жозефину, она погладила ее по плечам, ненавязчиво начиная снимать с женщины пальто. — Это же наоборот было так... так вовремя! Обалдеть! Ну... здорово! Ты была такой строгой! Ууух! Спасибо. Ведь ты нас спасла! Тяжело вздохнув, Жозефина опустила глаза, все ещё стараясь понять, как оказалась здесь. Она в борделе с развязной девицей, делает вид, что покупает ее любовь на ночь. Зачем! Что это все значит? Для чего это странной девчонке с ее притихшей змеёй? Стягивают верхнюю одежду, она растворяется где-то в темноте, шляпка летит туда же. К спине прижимаются снова, руками обхватывают, то ли грея, то ли стараясь опять совратить. С Жозефины достаточно. Ее трясет и колотит от таких прикосновений. Пугает то, что ей не однозначно противно. — Остановись, — прошептала она, когда девчонка вновь полезла к воротнику рубашки, намереваясь расстегнуть ещё несколько пуговиц. — Хватит. Перестань... Ладони, горячие, тонкие, скользят по щекам, по шее — это уже невежливо! — чуть оголяют ключицы. Жозефина хочет оттолкнуть, но силы ее оставляют. Даже руки поднять тяжело. В волосы вплетаются пальцы, треплют, расчёсывают, проходясь между прядями. Локоны, завитые с утра, становятся волнистыми, несобранными, неаккуратными. Девица в плечо ей утыкается, дышит жарко, порывисто. Из груди рвется несвойственный Жозефине, тяжёлый, развязный вздох. Она с трудом его проглатывает, стараясь вернуть себе трезвость чувств. — Довольно. Я ничего от тебя не хочу, — говорит Жозефина бессильно, как-то даже обречённо. Рыжая лампочка за окном тусклым светом проходится по предметам — видно кровать, небольшую, у подоконника. На нем стоит какой-то невразумительный горшок с чем-то явно давно засохшими. И пахнет так... То ли пулями, то ли развратом. И не сказать, чтобы мерзко. Но неуютно. И близость незнакомой девицы смущает. Тревожит. — Давай просто... Переждем. Ничего не делай, Хатор. Женщина запомнила ее имя. Оно вряд ли настоящее — все блудницы используют псевдонимы. Откуда Жозефина это знает? Где-то читала, слышала? Голова кругом идёт, а колейдоскопе осколков вращается память. Прошлое с настоящим мешается. Девица словно и не слышит — перебирает пальцами пряди, жмется, змея ее лениво сползает вдоль обнаженного предплечья. Жозефину все ещё пугает слепая гадюка — вдруг она бросится, просто занервничав, почует в чужачке угрозу? Что ещё может взбрести в голову ползучей гадине? — Так, говоришь, иностранка? — шепчет девица на ушко, чуть прикасаясь губами к холодной коже. Опять пробивает дрожью, но оттолкнуть уже нет сил. — Нет-нет, не подсказывай — я угадаю сама. Что ж, посмотрим... С этими словами Хатор разворачивает женщину к себе лицом, резко, словно проделывает элемент в танце. Подол ее юбки развевается, колышется — и правда, разве что пляски это какие-то странные. Жозефине неуютно под таким пристальным взглядом, ее раздражают и смущают горячие руки. Уставшая и испуганная, она хочет опустить глаза, отвести взгляд, но самой себе запрещает — сколько можно желать убежать, скрыться? Даже от навязчивой распутницы! Сама приехала, знала, — почти знала, — где окажется, с какими трудностями столкнется! Считала, просто будет промелькнуть перед носом полиции, хитрая, умелая? Старая дура — поддалась эмоциям, ринулась в пекло, только бы избежать ожидания! Ведь с пулей встретиться гораздо быстрее — ее и не заметишь, если влетит точно в голову. Что теперь будет? Блудница распнет ее себе на радость? Она, должно быть, сильнее и прытче, быстрее — Жозефина не сможет отбиться, захоти Хатор с ней разделаться. Отпустит потом, наигравшись? Может, сдаст своему полковнику? Трофей, не слишком, может, и ценный, но вполне занятный — немцам понравится. Если Жозефину арестуют, если подвергнут допросу, начнет ли ее мучитель искать свою награду, распорядится ли о том, чтобы лично ее пытать? Успел ли он уже ее потерять, хватился ли? Отыскал бы, нашел, наверняка, достанься она гестапо. Жозефина не слишком хорошо понимает в офицерских чинах, но, вне сомнений, герр Нойманн — человек не последний, захочет — ему подчинятся. Все подчинялись, одна она только выбилась, отличилась. И подумать бы не могла, что спустя двадцать два года за это ещё поплатится. — Нет, не еврейка, это уж точно, — говорит Хатор, склонив голову и так прищурив глаза, словно рассматривает платье на витрине магазина. — Нет, имени тоже не говори — это уже будет подсказка! Нет-нет, это точно, была бы еврейкой, так вольно бы не гуляла. Кто же, кто же... Девица так ненавязчиво кладет Жозефине на плечо руку, что женщина не сразу и понимает. Только, когда ее чуть тянут, призывая повернуться, осознает новое прикосновение. Это странная игра, но у Жозефины сил нет противиться. Она молчит, смотря на девчонку, и тихо радуется тому, что змея теперь далеко — броситься не сумеет, не дотянется. — Может... может, ты австрийка? Да нет, зачем бы тебе бежать, ведь здесь у нас не лучше... Или венгерка?.. Да тоже не похожа... Не то, чтобы я знала их лично и могла бы сказать с уверенностью — интуиция просто подсказывает... Да и не думаю, что ты танцуешь чардаш, — говорит Хатор, вновь протягивая руки к лицу Жозефины. Взяв женщину за подбородок, девчонка нежно приподнимает ее голову, всматриваясь в глаза. — Ещё ведь да, нужен мотив. Как в романах, правда? Никогда не могла угадать, кто убийца, даже если история была совершенно дурацкой, а сюжет — слишком заезженным и уже даже пошлым. Так что? Подняв глаза, Хатор думает, чуть кусая губу. Жозефина замирает. Она не знает, почему позволяет с собой так обращаться, почему не одернет ее, не осадит? Возможно, причина в том, что бордель этот — ее временное убежище, в котором Жозефина спасается, а девицу эту Всевышний милостиво послал, чтобы защитить свою верную последовательницу. Стоит молчать, переждать — может, ещё обойдется? — О! А что, если... — заговорщически девушка понижает голос, шагая вперёд. Жозефина отступает — напрасно. Ее оттесняют к кровати, спустя пару шагов край матраса врезается, заставляя подогнуть колени. Безвольно она падает, пружины под ней недовольно скрипят. — ...если у тебя был страстный роман, а теперь ты бежишь от любовника! Или от супруга? Наверное, так даже поэтичнее! Он неволил тебя, и вот ты решилась бежать, ведь он не позволил бы уйти иначе! Страшный ревнивец и собственник, за которого тебя выдали! Девица наглеет настолько, что падает на колени рядом, приминая простынь и заставляя матрас вновь скрипеть. Ей почему-то все хочется погладить, потискать Жозефину, прилипнуть к ней. Это кажется опасным. — Или... Или, может, ты преступница и скрываешься здесь? Мне бы хотелось, чтобы было второе — опасные женщины так соблазнительны, но... на убийцу ты не похожа, увы... Красть ничего ты бы точно не стала — вот знаю и все, что не стала бы! Так что же... Знаешь, у нас теперь небезопасно, так что странное место ты выбрала... — Да, я успела заметить, — фыркнула женщина, скрестив на груди руки. — Что ни день здесь, то приключение. Хатор вдруг перехватила ее ладонь, поднесла к глазам. — И колечка на тебе нет. Хотя ты могла и выбросить. Из мести надоевшему мужу! — кажется, Хатор была вдохновлена своей же фантазией, придумывая на ходу историю жизни своей собеседницы. — Но вряд ли ты бежала из Франции — француженки обычно сговорчивее, сама знаю, а ты такая холодная... Может, Голландия? Или Бельгия? Не угадала? — Знала бы ты, как далека от истины, — Жозефина даже улыбнулась, впервые за вечер, пусть это и была скорее нервная усмешка, — да и история твоя, как из какой-то газетной вырезки — очень уж неправдоподобная. — О, ну и ладно! — всплеснула Хатор руками, чуть подпрыгнув на месте. Пружины вновь взвизгнули. — А мне кажется, хорошая история, интересная! Правда всегда скучнее. — Правда порой еще невероятнее выдумок, — проронила Жозефина, опустив взгляд на колени. Хатор держала ее за руку, перебирала пальцы и гладила вдоль вен, чуть скребя ноготками — это показалось смущающе приятным, хотя женщине совершенно не нравилось ни общество нахалки, ни общая развратность борделя. Не нравилось же?.. Ее не должно здесь быть, стоит сбежать как можно быстрее. — Ну хватит угадок. Лучше скажи, когда уйдут патрульные? Как долго ещё мне ждать? «Как долго мне ещё находиться рядом с тобой». Так, что-ли, получается? Хатор погрустнела. Должно быть, думала, Жозефина не пожелает так скоро уйти. Женщина резко поднялась, встала, подошла вдруг к подоконнику — даже чуть сдвинула тяжёлый горшок, чтобы засохшее недоразумение не заслоняло обзор. Парочка веточек осыпалась с шуршащим хрустом. Жозефина на миг вдруг вспомнила, как подметала от опавшей листвы свой сад. Как метлой должна была орудовать Лилит, и как она вечно сбегала то с Лиамом, то с Бертом, оставляя скучное и «слишком ответственное» занятие хозяйке. — Что ты там хочешь увидеть, а? — спросила Хатор, подходя к подоконнику и даже чуть опираясь на ветхую конструкцию. Она недобро скрипнула, предупреждающе. — Тебе тут до пяти утра точно побыть придется, расслабься. Сейчас они выключат фонари и объявят отбой, сама скоро услышишь. Комендантский час — так-то. Жозефина застыла, словно ее только что сильно ударили. Попятившись назад, она, округлив глаза, прижала ладонь к груди, стараясь остановить зашедшееся в страхе сердце. — Нет... нет, быть не может... Хочешь меня обмануть? Зачем-то оставить здесь, провести? Для чего? — Жозефина вцепилась девчонке в плечи, но после, почувствовав жар ее кожи, резко отдернула руки, словно ошпарившись. Стало неловко. Злость обуяла лишь с новой силой. Назад отшатнулась, нервно верхнюю пуговицу теребя. Которую девица ей расстегнула. — Мне надо уходить, срочно!.. Господи, во что я только ввязалась!.. Жозефину который раз обуревает страх. Обхватив себя руками, она принимается нервно мерять шагами комнату, глубоко дышит, стараясь успокоить себя. Достает часы, откидывает крышку: — Сейчас только... Всего... — задыхается Жозефина, следя за тонкими стрелками. В глазах римские цифры бегают, словно специально играя с ней, не позволяя себя рассмотреть, поймать. Она не успевает отследить, когда позолоченная цепочка, уже потёртая и кое-где порозовевшая от времени, ловко выскальзывает из собственных дрожащих пальцев. — О, прелесть какая! — щебечет Хатор, перебирая часы в пальцах. Она с интересом всматривается в крышку, читает надпись, проводя по ней острым накрашенным ногтем. — «Не убоюсь я зла, ибо ты со мной»? По-английски? Хм, занятно... О, да, кстати, скажи этому Роланду Солсбери, когда с ним увидишься, чтобы перевел часы на час вперёд — они отстают, вот ты и запуталась. Ах, какой нехороший человек, заставил даму испытывать неудобства! Хатор крутит часы, словно это игрушка. Развлекается, раскачивает, как маятник. А когда Жозефина пускается на нее, чтобы отобрать свою вещь, принимается носиться по комнате! Неугомонная девчонка, ещё смеётся! Заливается, как ненормальная, убегает, ловко уворачиваясь! Только голые ноги из-под платья выглядывают, да волосы развеваются! Вот, на кровать залезла и скачет, дразня, то опуская часы, но вздергивая вверх руку. Юбка ее колышется, толком уже ничего не прикрывая. И женщине бы отвернуться, да она не хочет: — Отдай, ты же их сломаешь! — возмущается Жозефина. Страх моментом ушел, осталось только подлинное возмущение. Как можно быть такой вредной! Если по вине какой-то девки из борделя она лишится отцовского подарка!.. Невыносимое создание, то притащила ее в какой-то притон, — да простит Жозефину Всевышний за подобные слова, — то приставала, а теперь ещё почти что обворовала и дразнится! — А ты отними! — хохочет девица, прыгая на кровати так, что скрипят давно износившиеся пружины. Неприятная мысль проскакивает о том, что пропала постель из-за определенных обстоятельств, но осознание теряется, когда часы опасно подлетают вверх. Хатор крутит их на пальце за цепочку так, что они вот-вот грозятся сорваться и вылететь из окна, разбив при этом стекло. — Отними, может, и верну тогда! Жозефина вся запыхалась уже после нескольких минут возьни, в которой, несомненно, молодая и прыткая девица выигрывала. Щеки покраснели, дыхание сбилось, и в без того полурасстегнутой рубашке стало очень душно. Вот бы окно открыть. Держась за грудь и тяжело хватая воздух, женщина вместе с попытками отнять свои часы, смотрела на пол, чтобы только не наступать случайно на Цирцею, которая успела соскользнуть с плеча Хатор и куда-то подевалась. Жозефина опасалась, что зазевается, а ползучая гадина ее таки придушит. Или отравит. Может, это все неправда, и Цирцея ещё как опасна, и это девчонка все выдумала лишь затем, чтобы ее разжалобить? Жозефина не должна доверять столь сомнительной личности — они ведь едва знакомы! Едва знакомы, а уже почти целовались и делали такие вещи, о которых и сказать стыдно. Жозефина ещё не поняла, что так заставило ее оторопеть и застыть, не сопротивляться, покорно поддаваться чужим рукам, позволять себя рассматривать. Она должна была почувствовать неприязнь, отторжение, но... Этого всего не было. Что странно.. Ни одна порядочная женщина себе подобного не позволит! — Ну все, довольно, — возмущалась Жозефина, видя, что девица не собирается останавливаться и слезать с кровати. Она развлекается и не чувствует, что хозяйка за свою вещь ещё как переживает. Пора с этим покончить, Жозефина не хочет спорить. Она и так устала за день, а тут ещё эта неугомонная по своими внезапными играми. — Хватит беситься, Хатор, — верни. — Ну... — делает задумчивое лицо девушка, вновь принимаясь рассматривать часы. Она приникает к цепочке губами, проводит металлом по коже, даже, кажется, пачкает его своей липкой и яркой помадой. Жозефину передёргивает, и что-то проходится по спине, что-то острое, как осколки мурашек от этого зрелища. И не сказать, чтобы было противно, но... Словно напротив. Это странное ощущение... — Ну не знаю даже.. Они мне понравились, хочу такие себе. Красивые. И с гравировкой, ещё и на память от какого-то мужчины! Не-е-е, это слишком ценно, чтобы так отдавать. — Вот именно! Ты ведь все понимаешь! — тревожится женщина, видя, как часы опять грозятся упасть и повредиться от рук этой нахальной бестии. Она так лихо их подбрасывает, а затем ловит, перекидывая из руки в руку, что дышать становится страшно — вдруг Жозефина ее отвлечет, и Хатор их нечаянно уронит? — Пожалуйста! Что мне сделать, чтобы ты послушалась? Хатор в момент оживляется. По ее лицу растекается такая сладкая, и такая коварная улыбка, что Жозефине становится не по себе. Она уже успела пожалеть, что сказала именно так. Надо было продолжать требовать, стоять на своем, может, пригрозить полицией, — глупо, конечно, — а не идти на уступки и торговаться. Наверное, сейчас девица такое выдумает, что Жозефине в кошмарах потом приснится. С нее станется, заставит ее сделать что-то такое — всю оставшуюся жизнь будет стыдно. А Жозефину почему-то уже не настолько эта мысль и пугает. Она дрожит, но не от страха, нет. Сама не в силах себя понять, что-то покалывает в груди и в кончиках пальцев. Что-то острое, непривычное. — А вот это уже правильный вопрос, дорогая! — хихикает Хатор, наконец спускаясь с кровати. Теперь вся наволочка сбита, одеяло почти на полу. Жозефине вновь неловко, когда она вспоминает, где находится и почему в таких местах постель обычно в беспорядке. Ей не следует такое знать! Но знает же... И щеки опять краснеют, уже не от усталости и удушья, беготни за неугомонной девицей и вместе с тем опасения наткнуться на змею. Вновь делается стыдно, хочется куда-нибудь скрыться, спрятаться. Здесь Жозефине не место, она не должна была оказаться в таком заведении! Но оказалась ведь... — Хорошо, — Жозефина тяжело вздохнула. Стиснув пальцами край полурасстегнутой рубашки, она сознательно оттягивает ткань. В висках бьёт кровь, а во рту сушит. Накатывает удушье. В который раз. Руки трясет. — Если ты так уж хочешь — давай. Хатор тут же перестала беситься. Лицо ее стало серьезным, улыбка слетела с губ. Спрыгнув с кровати и вновь скрипнув досками, она босыми ногами прошлепала в другой угол комнаты — от гостьи подальше. — Ну ты чего, это же я так, в шутку! — отмахнулась девица, вновь раскручивая часы. Хотя Жозефина заметила, как даже в темноте ее глаза блеснули интересом. — Да и побрякушка мне твоя вовсе не нужна. На, забирай! Жозефина не сдвинулась, даже когда ей протянули руку с часами, предлагая их забрать. У нее в голове стучало чувствами, мыслями, остановиться не получалось. Она сегодня видела отложенную смерть. Она видела, как люди мучаются, вынужденные радоваться очисткам на ужин. Она попала в это развратное место и готова кричать от бессилия, от усталости. Жозефина сейчас как никогда понимала, что может умереть уже завтра. Или раньше. Любая случайность, нестыковка, ее растерянность — чудом было уже то, что ее до сих пор не поймали, не арестовали. Чудо, что герр Нойманн, этот ужасный человек, встретился ей первее всех. И проклятие — то, чего он может попросить за свою помощь. — Подойди ко мне, — Жозефина не ожидала такой уверенности в своем голосе. В памяти стреляло от услышанного, от криков, от бега, за стенами слышались тошные, липко-сладкие вздохи. Хотелось схватиться за голову и взвыть. Хатор насторожились. Осторожно она повиновалась, оставив несчастные часы на подоконнике. Ей казалась странностью такая серьезность, собранность. Это было не к добру. Да, конечно, Хатор планировала притащить в бордель какую-нибудь даму, чтобы насолить своему полковнику напоследок, а заодно избавиться от его требовательного и изощренного общества. Хатор его побаивалась, особенно пьяного, а он ее просто обожал. Хотелось приятно провести вечер в приятной компании, даже если бесплатно — девушка даже денег предусмотрительно украла, чтобы потенциальная клиентка из-за цены не сорвалась. Хоть кому-то бы хорошо сделала. И чтобы полковник знал! Чтобы логти кусал, а потом сдох на фронте и больше не смог никого донимать! Очень хотелось, а тут... Хатор уже понимала, что с иностранной леди погорячилась, слишком заигралась, напугала ее до трясучки, смутила своими намеками и... Может, гостья уже спятила? Хатор не знала, как это обычно происходит, так что, может, рассудка лишаются в один момент? Страшно подумать, что Хатор могла бы навредить этой женщине... Она ведь не хотела ничего плохого! — Слушай, подожди. Успокойся, пожалуйста, — примирительно подняла руки девушка. Взгляд ее все же скользил по вырезу расстёгнутой рубашки, по шее в поцелуях и не мог оторваться. Красивая. Соблазнительная. Преступно нравится незнакомка в таком растрепанном виде. — Понимаю, была резка, могло показаться, но... Ты что же, правда думаешь, что я буду тебя заставлять?! Да я бы никогда, я... Ей делают шаг навстречу, вдруг кладут руки на плечи, нуждаясь, прося, но после убирают в испуге. — Поцелуй меня... — шепчет Жозефина, а на глаза наворачиваются слезы. Хатор видит, как она дрожит, как теребит пальцами ткань одежды. — Поцелуй, если хочешь... Я никогда, ничего такого не... Но сейчас... Мне нечего терять. Хоть раз в жизни я должна позволить себе это, ведь... Так и умру, не совершив ничего отчаянного. У нее подкашиваются ноги, Жозефина почти падает на колени, если бы не девушка, заботливо подхватившая ее за руки, могла бы больно удариться. Ее усаживают на кровать, какая опять немилосердно скрипит, прогибается. Хатор в ступоре, но понимает, что делать. Эта женщина... С ней случилось что-то страшное, она из последних сил держится, ещё старается, на самом деле безмолвно крича, прося о помощи. Ей словно хочется забыться, потерять память и сознание, хоть на мгновение отречься от немилостивого мира. Она слишком приличная и вот сейчас позволяет себе сделать что-то неправильное, свободное. О чем потом ещё много раз вспомнит. И, возможно, сильно пожалеет. Жозефине и вправду хочется забыться. Она решилась, она отчаялась. Никогда ещё в жизни она не желала провести ночь с едва знакомым человеком. Никогда ещё сама не просила со слезами на глазах о близости, на какую сорвётся, какой хочет себя согреть. Чувствуя себя потерянной и совершенно одинокой, брошенной, Жозефина хочет живое тепло, чтобы зацепиться, вернуться из того безумия, в котором она танцевала с солдатом, в агонии, таблеточно-психованном бреду. Необходимо совершить что-то, что ее сломит и вновь соберет, что так заставляет дрожать колени, а ладони потеть. Жозефина никогда прежде не шла на поводу у собственных желаний. Привыкла их затыкать, считать неважными, глупыми. Отмахиваться и отзываться только на просьбы других. Ничего для себя, все — для неблагодарного, жестокого мира. Мир ее плющит и душит, мучает со всех сторон, сдавливает. Под ребрами колет, а голова становится легче, пустеет, когда она сама тянется к ярко-красным порочным губам, видя их размытым пятном через завесь соленых невыплаканных слез. Хатор с ней нежна. Понимает, может помочь, обязана. С такими людьми непросто: вечно все держат в себе, боятся терять контроль. Им страшно летать, парить в неизвестности, им кажется — расшибутся. Хатор почти всю юность летит, потому привыкла. У нее нет твердой земли под ногами, нет ожиданий и будущего. Она не осуждает и только рада послужить кому-то несчастному. Так что целует: мягко, не заигрывая, как прежде. Прежде: сначала растрепанный вид придать, чтобы хозяйка поверила, что столь собранная дама решила посетить их культурное заведение, потом... Хотела, думала, все выйдет просто, как часто бывало. В тяжёлые времена всем нужна любовь. А если не любовь, то спокойствие, усталость, как после долгого дня — валишься на кровать и не помнишь ничего, мечтаешь только уснуть, чтобы завтра продолжать бег. В тяжёлые времена нужна лёгкость, игривость. Ни о чем не думать, не вспоминать. А эту женщину Хатор целует аккуратно, почти целомудренно, боясь спугнуть, навредить. Она чувствует трепет под кожей, на шее бьётся венка, заходится в приступе, и тревоге. Хатор гладит неторопливо, на самом деле опасаясь спешить. Хатор прекрасно знает, что такое принуждение, потому ни за что бы ему не подвергла. — Еще... Пожалуйста... — шепчет Жозефина, когда чувствует холод и влагу на своих губах. Хатор отстранилась, отодвинулась, не убирая рук. Женщину гладят по волосам тонкие, нежные пальцы. Пальцы, какие ласкали не одного человека, скользили ногтем вдоль уха, мягко скребя по хрящу, задевая серёжку. Рука греет щеку, вторая по привычке падает на колено. Но тут же взлетает, напуганная, словно обожженая. Жозефина сама разрешает, возвращает ладонь девицы обратно. Она решила, она согласна позволить этой девушке все, только бы на время забыть, не думать. Как новый лист в печатной машинке, убрать старый, сдвинуть каретку... У нее самой в груди горит, как не было давно, не с такой силой и не... С девушкой... Жозефине не хочется думать сейчас о том, что поступает она аморально. Что в мире война, где-то там люди убивают таких же людей. Где-то там Лиам, один, потерян, ранен. Всевышний наверняка смотрит на нее с неба и осуждает. Что бы сказал тот священник, которого расстреляли в Тотспеле ещё в 1918-м? Она кидается в омут с девицей, которую почти не знает. Которую больше никогда не увидит, которая работает, продавая свое же тело. У которой так прожигает взгляд, воспламеняет, а губы винно-сладкие, поцелуи — тягучие. — Закрывай глазки, дорогая, — шепчет Хатор на ухо. С придыханием, жарко, аж голова кружится. Приятно колет сердце, слезы катятся тёплыми реками. — Все будет только так, как ты захочешь. Жозефина не спорит, когда ее бережно, придерживая под спину, опускают на скрипящий матрас, когда укладывают голову на подушку, распуская волосы. Она чувствует облегчение, и последняя мысль исчезает из головы, когда ловкие руки стягивают с нее туфли, за день натершие ноги.

***

      За всю жизнь Жозефина не слышала столько комплиментов и сладких, ярких слов, сколькими ее одарила эта рыжая девушка из борделя, нашептывая на ушко такое, что колени обмякали, а из груди рвались жаркие вдохи. Ее целовали и прикасались так нежно, словно женщина была бесценным сокровищем. Статуэткой из самого тонкого хрусталя. Ты такая красивая... Какие у тебя руки... Ими бы перебирать драгоценности. Они достойны красоты. Ты достойна.... У тебя серые глаза... Такие чистые, яркие. Просто сокровище, обожаю... Будь я свободна, хотела бы, чтобы в них отражалась моя жизнь... Какие волосы... Задохнулась бы в них... А духи... Как приятно от тебя пахнет. Чем-то возвышенным, прекрасным... Хатор вдыхает запах с чувством, прижимаясь к шее женщины, едва касаясь ее губами. Оставляя следы-многоточия, обещающие продолжение. Нежные руки, сильные, чуть холодные, отчего по коже щекочут искры мурашек, убирают лишнюю ткань, обнажают грудь, открывая ключицы. Проводят ноготком, заставляя испуганно, нервно вздрогнуть, втянуть нетерпеливый стон сквозь сжатые зубы. Когда с плеч спускают и легкую комбинацию, в которой до того Жозефина стояла перед зеркалом, целуя собственное отражение, открыто прикасаясь к груди, до возбужденного онемения, до шума в ушах, обводя, чуть покусывая и поводя языком, Жозефине кажется, нет в этом мире больше ничего столь реального, как эти порочные ласки едва знакомой девицы, так хорошо знающей, как лишить сознания. Даже бомбы вдалеке и гибнущие люди, даже ее собственное тревожное будущее не столь сейчас важно. Не чувствуется настоящим. Жозефине все же слегка неловко. И по-юношески стыдно. За свою наготу, за то, что она сама наслаждается чужой гладкой кожей, обнаженными плечами и любуется изгибами талии. Но до помешательства вместе с тем приятно. Она не знала, никогда не пробовала подобное с девушками... Разве такое вообще возможно? Жозефина знала, что такое бывает в принципе, с кем-то и когда-то, но чтобы самой испытывать подобную страсть? Даже и подумать не могла. Но и осуждать до того не могла. Не чувствовала неприязни, отвращения, хотя по всем правилам была обязана, ведь такие отношения противоестественны, ненормальны и противоречат воле Всевышнего... Но на ней расстёгивают одежду, мерно оттягивая момент, домучивая последние пуговицы, а Жозефина вместо того, чтобы горько противиться, прикрываться и кричать, теперь послушно приподнимается, помогая стянуть прилипшие от жара к запястьям манжеты. Хатор все же красивая. Блистательно манкая, горячая и бесконечно развязно смелая. И Жозефина старается не смотреть, хотя может позволить, ведь уже ничего не поддается запрету, на ее оголенную грудь, едва прикрытую длинными рыжими волосами. Которые уже, по правде, ничего не прячут, и их желается откинуть девице на спину, только бы не мешали. — Сейчас вернусь, — шепчет девушка, коротко целуя Жозефину в губы и отстраняясь. От каждого такого движения дыхание сбивается, а внутри тяжелеет. Она приподнимается на локтях, приминая спиной подушку. Хатор отошла положить рубашку, повесить на спинку стула, чтобы не мялась. Не выбросила в порыве страсти, не раскидала... Одежда белеет ярким флагом, какой слетел с плеч побежденной, струится рукавами вдоль очертаний мебели, кидая на стену лёгкую тень Когда девушка подходит, игриво, не торопясь, переступая с ноги на ногу так, будто она звезда, пред которой полагается клониться ниц и вечно обожать, Жозефина вновь забывает, как дышать. Хатор уверена в себе, знает, какое впечатление производит. Знает, что к ее ногам способны упасть, но куда более действенная и примитивная сила способна подкосить ее саму. Она подцепляет тонким пальцем подол юбки, шуршит, щекочит, задирает непозволительно, неприлично высоко. Проводит рукой по колену, выше, поцарапывая сквозь чулок, оставляя чувственный след. Упоительно хорошо и вместе с тем так смущающе, когда Хатор наклоняется, подхватывает край чулка пальцами, щипает, стягивает до одури медленно. А следом за исчезающей полупрозрачной тканью, никому не нужной, мешающей, проводит ряд поцелуев. Жозефина запрокидывает голову назад, видя в глазах красные звёзды, прикусив губу до боли. Она сама протягивает руки, цепляется за длинные, рыжие волосы. Бесконечно гладит и прочесывает пальцами, боясь нечаянно дёрнуть, сделать больно. Поцелуи падают градом. Валятся на женщину неостановимым потоком, Жозефине кажется, она в них захлебнется, потонет под ними. Когда чужие губы достигают места, о каком стыдно и подумать, Жозефина вскрикивает, ошарашенная. Ей хочется одновременно всего: оттолкнуть в испуге, вернуться к мысли о приличиях, о правилах, о Всевышнем, который на нее смотрит и уже негласно готовит самое страшное из наказаний, о войне, об убитых, но... Вместо этого женщина лишь падает назад, скрипя кроватью и сминая белье, на спину, растрепав волосы, позволяя продолжаться бесстыдству. Ее ноги оглаживают с таким обожанием, проводят пальцами, запирая лодыжки в колечки из сомкнутых пальцев, скользят поцелуями то вверх, то вниз, вызывая лишь новые вскрики, так искренне, с таким неподдельным желанием, что остаётся только жалеть, что этого чувства в жизни мисс Солсбери не было раньше. О том, что она себе не разрешала чего-то подобного, вечно скрывалась и пряталась. Она, возможно, завтра умрет, так к чему сдерживаться хоть в чем-то? Жозефина все время сдерживалась, старалась казаться приличной. Все на свете себе запретить... Юбка скатилась, смялась ворохом ткани, пояс теперь жал талию, нерасстегнутый, ногти потонули в складках одеяла. Руки Хатор умелые: она способна сделать так, чтобы каждым движением, каждым толчком заставить не сдерживаться. Себя позабыть и только вздыхать, горячо, откровенно, закатывая глаза от блаженства. Возможно, девчонке даже смешно: такая невинная и неопытная к своему возрасту Жозефина почти теряет сознание, умирая от наслаждения, крутит головой, как в бреду, поддаваясь навстречу смелым касаниям. Сама даже тянет, призывая в объятия. Приятная тяжесть опускается теплом на ослабшее тело, когда Хатор следует просьбе. Тела их сплетаются крепче, пальцы зарываются в волосы. Грудь трётся друг об друга, грея, волнуя, бедра прикасаются преступно интимно. Какая уже разница, как это выглядит со стороны? — Спасибо... Спасибо тебе... — еле способна сказать Жозефина, чувствуя, как вот-вот разорвется, достигнув вышины блаженства. Голова её скатывается с края кровати, подушка падает в пыль, в темноту скрипучих половиц. — Я и не думала, что могу так, что мне... Мне нравится... Не успев договорить, она в последний раз вскрикивает, ловя горячий поцелуй обкусанными губами. Пространство кружится перед глазами силуэтами давно неважных мыслей, а чьи-то заботливые руки поднимают ее голову и укладывают обратно на кровать.

***

      Хатор никогда не планировала к своим двадцати семи с половиной заниматься тем, чем теперь вынуждена промышлять каждый вечер, суя руки в чужие карманы, танцуя с Цирцеей на потеху солдатам и иногда провожая важных господ вроде Эрнеста в то время, как им брезгует законная жена. Хатор бы тоже побрезговала — он был тем ещё гадом, за которого, должно быть, несчастная женщина вышла под дулом пистолета. Наверное, о такой участи не мечтают даже в самых бредовых мыслях, даже гипотетически не представляют себя в столь униженном положении. Вот и Хатор не думала. Она хотела быть актрисой, петь на сцене и блистать талантом. Ей хотелось быть Сильвой — гордой дочерью холодных гор, дивой, прекрасной и одинокой, на какую бы все смотрели, но никто бы не смог покорить. Ни один глупый Эдвин! Хатор исчезла бы в расцвете лет, не позволив старости прикоснуться к вечно молодому и живому лицу, а волосы окрасить в бесцветный серый цвет. У Хатор была бы страстная, драматичная судьба, полная приключений и мимолётных романов. Перед ногами лепестками цветов рассыпались бы чужие восторги, жемчугом с бриллиантами Хатор бы украшала себя незатейливо и легко, играя с кавалерами и втайне от них целуя по углам симпатичных суфлерш и визажисток. Увы, Хатор обманулась. Доверилась. И кому — мужчинам! Которые все одинаковые — лжецы, только бы пыль в глаза пустить! К своим двадцати годам она с трудом доработалась до певички в ресторане, прельстив хозяина не талантом, а своими рыжими волосами. У того была концепция, с которой он хотел ездить по Европе, быть вторым Зигфелдом, если не больше. Продать ресторан, вложиться в девушек и торговать их смазливыми мордашками за большие деньги. Хатор тогда ещё не знала, как широко он трактовал грядущие возможности. На родине все было неплохо: в 1935-м ресторан действительно закрылся, а их четверка ездила с небольшими гастролями в соседние города. Да, эти выступления были не совсем тем, чего хотела Хатор, но жаловаться не приходилось. К тому же, никто не начинает сразу же с верхов! Стоит заработать известность, имя, а это происходит не сразу и требует больших усилий. И юбок, становящихся все короче и короче. Но ведь это все ради искусства... И зрители были довольны.. Они хлопали, бросали цветы... Ради искусства и клей на коже, к которой подружки по сцене усердно лепили друг другу стразы с блёстками... Ради искусства длинные волосы, которыми можно прикрыть непристойность, обнаженную без одежды... Но это же только танцы... Ими любуются, им платят... А потом Франкфурт. Переехали туда, ютились в маленькой квартире. Все деньги на заведение ушли. Зато публики было... Ещё и с запросами. Маэстро расширял программу. Шились новые костюмы. На вкус Хатор — слишком вульгарные. Но иностранцы — они вообще странные, такое им нравится, особенно в этой новой Германии с их парадами и шествиями. Так объясняли изменившийся репертуар. Да и месье их обожал: значок нацепил, усердно знакомился со всеми гостями небольшого арендованного клуба, руки жал, выпивал, смотря, как на сцене в пене и ярких лучах крутится одна из девочек. Это такая задумка, номер: танец в мыльных пузырях... К концу 38-ого года клуб расширился. Месье завел полезные знакомства, нашел партнёров — партийных, офицеров. И работницы стали не только танцевать. Когда Хатор сказали, что она приглянулась одному из господ, и тот желает познакомиться поближе в отдельной комнате, девушка уже понимала — ей здесь не место. Все, хватит. Сбежала, в чем была, захватив паспорт и немного денег. Купила билет на первый же поезд — ночью пришлось выйти на конечной. В жизни ко всему привыкаешь. Даже к тому, от чего стараешься убежать. Горькая ирония. Потому Хатор сейчас здесь — зато не в тюрьме! Если относиться ко всему проще, можно найти несколько положительных сторон даже от работы в борделе! — вытирает следы от своей липкой помады со щек женщины мокрой салфеткой. Старается аккуратно, не разбудить, не потревожить. Она измотана и прекрасна, Хатор думает, сделала доброе дело. Она каждый день играет роль. Это на самом деле просто. Представить, что ты — не ты, а актриса, которая обязана убедительно изобразить страсть и кокетство. Роли ведь бывают разные, сейчас — вот такая. И эта уверенная, соблазнительная красотка в зеркале, танцующая со змеёй на плечах, целующая с чувством чужие губы и уводящая в отдельную комнату — Фиалка Монмартра, не Хатор. Она все умеет, ей не знаком стыд или приличия, она роскошная и развязная, за это ее обожают. И за это же платят. Значит, роль сыграна хорошо. Хатор умеет притворяться, умеет врать, умеет плакать по щелчку и тут же смеяться без причины. У нее есть тысячи комплиментов в запасе на любой случай и любого... Зрителя. Просто спекталь. Только роль каждый день одна и та же. От самой Хатор, настоящей, в Фиалке Монмартра немного. Чуть страха перед полковником, капля желания ему насолить, кусочек честности перед Вилли, мечтающем почти о том же, о чем и она — он славный, вообще-то, но дурак ещё тот. И жажда, любовь во взрывной смеси со страстью. К женщинам. К девушкам. К тем, с кем Хатор легче. С теми, кто ее не обижал и не трогал. Им она может помочь, может сама открыться. С женщинами можно не прятаться, не играть — говорить искренне, восхищаться, любоваться их красотой. Женщин Хатор обожает, настоящая Хатор — не Фиалка, которую она клянётся играть каждый вечер. Это имя негласно, но без него было бы слишком откровенно, открыто. А в собственных ранах Хатор никому не позвонит копаться. Наверное, не будь их заведение столь... современным, тайным, но в том и фишка — прикрыто от чужих глаз, так куда интереснее! — Хатор бы давно свихнулась. Благо, сюда приходят не только солдаты и офицеры, хотя их много, да, но все же... Кто-то придет по рекомендации, — мир все же тесен — кого-то выйдет уломать, соблазнить. Даже подобную скромницу притащить вышло, что уж говорить! Хатор совмещала необходимое с приятным. За окном начало светать. Медленно, неспешно. По улицам, внизу, какие можно было увидеть из запыленного окна, завещанного тюлевой тряпкой, пару раз за ночь проносились солдаты на мотоциклах. А ещё машины с сиренами. И парнишки в форме бегали с фонарями. Искали опять кого-то. В районе недалеко юденхауз — вечно там кого-то теряют. У них патрули каждый вечер — по пятницам как раз Вилли забегает, хвалится, как на неделе отличиться успел. Словно Хатор ему мамочка, которой надо похвастать оценками, честное слово! Ночная гостья спала неспокойно. Во сне вскрикивала, ворочалась, мотала головой, словно от чего-то отказывалась. Ещё неразборчиво что-то шептала, и, насколько Хатор сумела понять, говорила женщина на английском. Ее хотелось прижать к себе, пожалеть. Хатор не хотела допытывать ее, выспрашивать, в душу лезть — это ни к чему. Куда полезнее практическая помощь. Проснулась женщина резко. Вскочила, села на кровати, схватившись за голову, смяв покрывало, которым ее заботливо укрыли. Ошалело осмотревшись, она сначала не поняла, где находится и почему, как попала в совсем незнакомое место. Хатор знала подобное чувство: часто она спала где-то, где никогда раньше не была и уже не будет. Это тоже теперь привычно. Обняв себя руками, фрау-иностранка постаралась прикрыться. Хатор видела, как ее состояние близится чуть ли не к истерике. В таких настроениях новый день начинать нехорошо. Тем более столь красивой... — Тихо-тихо... — присела Хатор перед женщиной на колени и протянула руки. Боясь напугать и без того растрепанную, жмущуюся, словно желающую стать меньше фрау. — Все хорошо, все в порядке... — Я.. что я наделала!.. — не могла успокоиться она, нервно покачиваясь вперёд-назад. Хатор протянула руку, чтобы погладить гостью по волосам. — Я же.. Это была огромная ошибка!.. Это не должно было случиться и... Всевышний!.. Она закатила глаза, страдальчески проведя по лицу ладонями. — Послушай, — вкрадчиво заговорила Хатор, беря женщину за руку. — Ты, конечно, вольна думать, что пожелаешь, и понимать все, как больше нравится, но... Точно ли тебе этого хочется? На нее недоуменно посмотрели серые, с разбившимися сеточками капилляров, глаза. Девушка не соврала, когда сказала, насколько они хороши. Женщина уже слушает, а не только плачет, убиваясь в своем стыде. Это правильно. — Что ты имеешь ввиду? — Ну... — Хатор поднялась, неторопливо, изящно. Обернулась и словно между делом сказала. — Можно, конечно, лить слезы и убиваться, обзывая себя последними словами, а можно... Увидеть в этом незабываемое приключение. Когда ещё такое впечатление будет? Подумать: я встретила шикарную девушку, такую артистичную, красивую, яркую, добрую, так ещё и скромную! Она спасла меня от одиночества, ее я не забуду никогда! Хатор с хитрой улыбкой протянула гостье одежду, предлагая принять помощь. Женщина беспомощно встала, подняла руки, позволяя надеть на себя рубашку, протиснуть кисти в манжеты, потом застегнуть все пуговицы — у самой слишком дрожали руки, она бы не вдела в петельку даже одной. Под конец к горлу пристегнули брошь, которая вечером незаметно успела пропасть. В карман пальто положили забытые на подоконнике часы. — Есть у вас тут зеркало? — бесцветным голосом спросила женщина, критично рассматривая, в следом разглаживая складки на подоле. Истерика не разразилась лишь громче, так что Хатор решила, ее слова по крайней мере не просвистели мимо ушей, а зацепились за сознание. — Как сказать... Есть отдельная комната с зеркалами, хотя вряд ли тебе туда захочется, — хихикнула девушка. — Не волнуйся, я все сделаю. Хатор любила заниматься чужими волосами. Расчесала и заплела она достаточно быстро, сделав простую косу. Когда гостья стала выглядеть почти так же, как вечером до их внезапной встречи, девушка открыла дверь, приглашая на выход.

***

      Возможно, девица и правда сказала полезную вещь, к которой стоит прислушаться. Жозефина все же не могла прийти в себя, но странное дело — ее не настолько прожигала вина, как могла бы. На самом деле, ее словно и вовсе не было. Разум толкал виниться, каяться, молиться Всевышнему и просить прощения. По привычке, как Жозефина делала часто, чувствуя, что поступает неправильно, но сейчас... Сердце не ощущало тяжести. Обычно все было иначе. Душа уговаривала падать перед распятием, а сейчас... Не извиняется же Жозефина за то, что, к примеру, носит одно платье, а не другое. За то что привыкла краситься, хотя раньше делала это только по поводу и считала развратным.. И за то ещё, что ей нравится синематограф, который изредка можно было посетить в Тотспеле — ведь вины не ощущает. Вот и сейчас: испугалась больше по привычке, и ещё из-за того, что не сразу вспомнила, где находится, не узнала обстановку, а потом как осознала, словно валом на нее упали воспоминания. И ещё подумалось, что обязана повиниться, ведь неприлично, неправильно и... И кому какое дело? Тут Жозефину почти никто не знает, кроме герра Нойманна, никто не осудит, у нее чужое имя, которое можно и не называть. Приключение. Да, почему бы не подумать об этом вечере, как о чем-то особенном? Ничего ведь страшного не случилось? Ее не ограбили, не побили, не развратили насильно, главное — не поймала полиция, она продолжает жить, находясь на грани опасности! О чем Жозефине тут сожалеть! Стоит ли задумываться, когда, в сущности, придав произошедшему меньшее значение, можно освободить мысли для чего-то полезного? «Лилит, представь, где я только была! О, тебе бы понравилось это место!» — да, так Жозефина скажет служанке, только домой вернётся! Ее пробирает внезапным смехом. В утренней, ещё мрачной тишине он звучит эхом по пустой улице. Зловеще и как-то по-сумасшедшему. Да, наверное, Жозефина уже спятила, раз ее не тревожит свое поведение, какое обычно не давало покоя неделями. Даже самый незначительный поступок. Этого нет, пустота и лёгкость, словно тяжесть какую сняли. Настолько, что слезы теперь катятся по щекам не от печали, а дышать труднее — не из-за страха. Она, задыхаясь, опирается на плечо Хатор, позволяя обнять себя за талию. — Ну-ну, давай все же потише, — шепчет девушка, опасливо оглядываясь. — Не думай, что такая везучая. — Да, конечно, — кивает Жозефина, не переставая глупо улыбаться. — Прости, знаю, просто... Как-то вдруг полегчало, даже описать не могу! Они идут долго. Хатор пообещала подождать, когда приедет первый автобус или трамвай, чтобы на этот раз бедовая иностранка доехала, куда надо. Ей нравилось смотреть, как ее прежде бледное и напуганное лицо стало вдруг столь цветущим и живым. Изнутри это грело. Хотелось остаться в памяти этой женщины ярким воспоминанием. Приключением, о котором вспоминают не со страхом, а с нежностью. Даже, может, и с благодарностью. Ведь она наверняка поняла за ту ночь что-то важное. — О, смотри, этот тебе подойдёт! — говорит Хатор, когда на горизонте появляется первая едущая коробка. Номер у нее яркий на белом фоне — такой далеко видно. — Смотри: проедешь десять остановок, увидишь такое большое здание, круглое, все флагами обвешано, — при их упоминании девушка скривилась, словно раскусила горошинку перца, — так вот, его увидишь — на следующей твоя. Все понятно? Жозефина кивает, благодарно сжимая девичью руку. Только сейчас она видит на ней синяки, а на плечах — царапины и корочки запекшихся ран. Хочется вдруг что-то сказать, но на ум ничего не приходит. Пожалеть, в ответ обнять, но... — Удачи, — наклоняется к ней Хатор и внезапно чмокает в щеку. Она когда-то заново успела накраситься, так что на щеке совершенно точно теперь красуется яркий след. Жозефина не успевает возмутиться, даже рта открыть. — А это на память тебе. Хочу быть твоим незабываемым приключением. Автобус поднимает облако пыли, пачкая и без того не самую чистую юбку блудницы. Босиком она идёт по острым камешкам мостовой, совершенно не чувствуя боли и насвистывая что-то про красоток кабаре и дивный миг любви среди альпийских гор. Цирцее она расскажет, пусть змея и не может услышать, об одном занимательном вечере.