Арифметическая регрессия

Эра знала, что после всего приходить в школу и сидеть на уроке алгебры, словно ничего не произошло, — дико. Однако выбора не было, ведь она обещала Нике начать посещать уроки. Вставать в то утро было адски тяжело. Квадратная голова и сумасшедшие мысли в ней рушили привычные ритуалы в пух и прах: Эра не накрасилась, не позавтракала, вышла из дома с огромной задержкой. Идти не хотелось. Предстояло отсидеть семь уроков под пристальными взглядами, не запнуться на полуслове, отвечая на вопросы, и улыбаться. Предстояло, конечно, улыбаться. Так, будто ничего необычного так и не стряслось. Ника сопровождала Эру везде, словно боялась её потерять. Она ходила за ней след в след по коридорам, до столовой и к окну, чтобы подышать. Это разражало, и Нику хотелось непременно выбросить в то самое окно. Отвязаться от Ники вышло лишь на перемене перед алгеброй, чтобы спокойно улизнуть в туалет и поговорить по телефону. Если отвечать на сообщения при Нике ещё было возможно, то изловчиться ответить на звонок Эра просто не могла. Стрелецкая проторчала в туалете до самого начала урока. Ника, пока одноклассники рассаживались на места, успела словить несколько микроинфарктов, потому что не отыскала взглядом подругу. Ей вдруг стало страшно, что она сбежала, хотя перед этим торжественно клялась не вылезать в туалетную форточку. Наконец, Эра показалась в дверях. Она пролетела мимо учительского стола, даже взгляда не бросая на Анну Владимировну, и с грохотом упала на свой стул. Она выглядела спокойной, чего нельзя было сказать о математичке: её заметно потряхивало, и абсолютно ни от кого не ускользнул факт заминки в начале урока. Женщина настолько пристально смотрела на Эру, что еле очнулась и поймала на себе взгляды тридцати пар глаз. Так началась алгебра. Было скучно. Шла отработка старых тем, и ребята по желанию и без выходили к доске прорешивать задания, пока остальные то же самое делали в своих тетрадях. Эра изо всех сил концентрировалась на цифрах, но внимание вечно утекало в другую сторону. Она всё ещё не могла поверить в то, что женщина, которая вот уже почти полгода учила их класс вычитать и складывать, оказалась её родной матерью. Эра так и не нашла в себе сил поговорить об этом с отцом. Ей казалось, что он не меньше обескуражен появлением Анны Владимировны в городе, поэтому не решалась донимать его вопросами. Эта рана, вероятно, была очень глубокой, и Эра боялась, что, разбередив её, сделает только хуже. Отцу — в первую очередь. В конце концов, женщина безжалостно бросила его шестнадцать лет назад с маленьким ребёнком на руках. Насколько неприятным для него может быть разговор о ней? Эра не знала ответа на этот вопрос. Как и не знала того, каким образом совладать со своими эмоциями и не высказать матери всё, что накипело. Раньше она много и долго размышляла о том, почему та её бросила, почему уехала, не оставив ни одной весточки. Она всегда мечтала при встрече спросить её об этом. Но сейчас, когда такая возможность всё-таки появилась, она мечтала об одном — ударить её побольнее. Ударить словом, взглядом, рукой. Ударить хоть чем, лишь бы она ощутила даже толику того, что ощущали Эра с отцом. Телефон Эры ожил спустя минут пятнадцать. Когда девушке показалось, что всё уже было сказано в звонке, пришло сообщение. Она, не стесняясь, разблокировала аппарат и начала набирать ответ. — Эра, неси телефон сюда! — громом над ней прозвучал голос Анны Владимировны. Эра, поднимая на неё взгляд, слегка ощенилась, раздражённая тем, что эта женщина вообще умудряется с ней заговорить. — Побыстрее! Эра повиновалась: она встала из-за парты, подошла к учительскому столу и швырнула на него телефон. Это был знак того, что она всё равно будет бороться, пусть сейчас и подчиняется. На телефон Эры пришло новое сообщение, когда она вернулась за свою парту. Анна Владимировна восприняла это как возможность хоть что-то узнать, хоть немного заглянуть за завесу тайны. Она понимала, что от Эры ничего не добьётся, поэтому хваталась за любой шанс. Вместо имени отправителя на экране были лишь две заглавные буквы, и Анна Владимировна задумалась, могут это быть имя-отчество или имя-фамилия. Сам текст сообщения был скрыт, и без разрешения Эры посмотреть его было нельзя. Эра прожигала блондинку взглядом. Анна Владимировна чувствовала, как дочь смотрит на неё, потому что всё ещё пытается отстоять границы. Ведь ничего больше у неё не осталось. Со звонком Эра подошла к математичке, чтобы вернуть свой телефон, и не без удивления не обнаружила его на её столе. Момент, когда женщина убрала аппарат в свой стол, Эра упустила: видимо, была слишком занята решением идиотских уравнений. — Отдайте телефон, — голос звучал грубо. Непозволительно грубо. Раньше бы Эра даже не подумала так разговаривать со взрослыми, но то было раньше — сейчас она сильно изменилась. — Нет, — сказала Анна Владимировна, как отрезала. Это было твёрдо, жёстко, безоговорочно. Эра вздрогнула, потому что ей вдруг почудилось, что слово треснуло её прямо по голове. Пауза. Эра поперхнулась воздухом, который втянула слишком быстро. Анна Владимировна неизменно сидела за столом, не отвлекаясь от заполнения журнала, и глаза её были опущены. Эру бесило, что женщина даже не пытается обратить на неё своё внимание. — Вы не имеете права! — взмах рук девушки был таким яростным, что качнулись листья цветка на подоконнике. Анна Владимировна поднялась, а Эра отступила назад: ей было важно, чтобы между ними сохранялась привычная дистанция. Математичка, сложив руки на груди, присела на край стола. — Эра, давай поговорим нормально. — Нет! Эра была зла. Она хлопнула дверью, когда выбегала из кабинета математики, и все стены, как одна, колыхнулись от её ярости. Казалось внешне, что её мало волнует телефон, и лишь только всплывшая недавно правда злит, расстраивает и причиняет боль. На самом же деле, в ней по мере удаления от кабинета росла тревога, что отсутствие телефона сейчас — верная смерть для неё. × Эра пришла к Анне Владимировне домой. В любой другой ситуации это показалось бы ей бесцеремонным и неуместным, но именно тогда она ничего не могла с собой поделать: ей был нужен телефон. Девушка нажала на дверной звонок и не отпускала, пока не услышала шаги за дверью. Анна Владимировна не выглядела удивлённой её визиту. Она пропустила Эру в квартиру и захлопнула дверь. — Отдайте телефон, пожалуйста, — тихо проговорила Эра вместо приветствия. Они уже виделись сегодня — зачем здороваться опять? Тем более, она же добавила «пожалуйста», пусть математичка порадуется хотя бы этому. Анна Владимировна покачала головой. — Ты его не получишь, пока мы не поговорим. Эра снова вспыхнула: — Да о чём с Вами разговаривать? — челюсть сжалась, выделяя острые скулы на бледном лице. При другом свете и другом ракурсе Анна Владимировна отметила ещё более болезненный вид, чем ей казалось раньше. — Ты бросила меня и папу, — незаметно для себя Эра перешла на «ты». — А сейчас заявляешься, лезешь в нашу жизнь и пытаешься меня чему-то учить. Я тебя не люблю. И никогда не буду. Мне тебя даже уважать не за что. Родила меня — спасибо. Но и это, знаешь ли, хреновое достижение. Сына своего воспитываешь, а меня оставила на папу. Ты ещё хуже, чем я раньше о тебе думала. Эра собиралась уже уходить: она потеряла всякую надежду. В душе и голове было пусто, и она сама себе пообещала смириться со всем, что будет дальше. Сгорел сарай — гори и хата. Боль отступила, отчаяние отпустило. Ей было всё равно на свою судьбу, одного она только не хотела: она не собиралась реветь при Анне Владимировне. Блондинка не сдвинулась с места. Никто бы в жизни не рассказал, как тяжело ей было в ту секунду сохранять самообладание, пока внутри всё пылало. Пока гранаты взрывались одна за одной. Женщина чуть повысила голос, чтобы Эре было лучше её слышно: — А ты знаешь историю того, как ты появилась на свет? — Анна Владимировна получила тот эффект, который и хотела: Эра замерла у входной двери. Девушка вдруг осознала, что не знает о своей жизни ничего до момента, как сама себя помнит. У неё не было, как у всех, фотографий с выписки из роддома, не было снимков первого дня рождения. Не сохранилось ни одной игрушки с тех времён. Ни отец, ни бабушка почти ничего не рассказывали, лишь какие-то короткие, несвязные истории. Она даже не знала, кто дал ей такое чудное и чудное одновременно имя. Иногда она думала, будто до своих пяти лет вообще не существовала. Эра обернулась на Анну Владимировну, и теперь уже в её взгляде не наблюдалось былой решимости. Глаза наполнились нечитаемой болью, но Анна Владимировна не остановилась: — Вряд ли тебе что-то рассказывали. А если и рассказывали, то какую-нибудь семейную байку, — женщина сделала паузу. Она не знала, как подобрать слова: каждое давалось ей с трудом. — Твой отец изнасиловал меня, когда мне было шестнадцать, и я забеременела. Твоя бабушка умоляла меня оставить ребёнка, она рыдала, вставала передо мной на колени — и я поддалась на её уговоры. Твоему отцу было тридцать, а она очень хотела внуков. Когда ты родилась, я надеялась, что это его изменит. Что в его голове что-то щёлкнет, и мы наконец будем жить как нормальная семья. Но не поменялось ничего. Вообще. Твоя бабушка помогала, заботилась о тебе, а твой отец в это время продолжал брать меня силой, и его не останавливали ни мои, ни твои крики. Я жаловалась твоей бабушке, а она просила потерпеть. Иногда даже делала вид, что не замечает на мне синяков и ссадин. Мне просто некуда было от этого деться, и я действительно терпела, — Анна Владимировна снова замолчала, и лишь в тот момент Эра увидела, что у неё дрожат губы. Женщина не смотрела на Эру. Смотрела куда-то в сторону, словно там были разбросаны воспоминания и она пыталась собрать их по кускам. То, что получалось, то, каким складывался пазл, Эре не нравилось. — Однажды он избил и изнасиловал меня так, что я сутки не могла подняться с постели. Ты плакала, тебя нужно было кормить, а я просто не могла пошевелиться. В тот момент я поняла, что ему ничего не стоит убить меня. Я была для него куклой, и он трепал меня, не переставая. Я просто не помню, как я решилась на это. Решилась убежать от него. Тебе было пять месяцев, и я до сих пор всеми силами пытаюсь вспомнить, как могла уйти. Без тебя. Одно я понимала точно: возьми я тебя с собой, это верная смерть для нас обеих. У меня не было ничего: ни работы, ни образования, ни родных. У меня не было денег, не было крыши над головой — просто ничего. Но у меня была ты, самый важный и дорогой для меня человек. Я не могла подвергать тебя риску, поэтому оставила. Я знала, что твоя бабушка позаботится о тебе, даст тебе всё лучшее, что она не позволит твоему отцу и пальцем тебя тронуть. Я тогда поклялась себе, что найду тебя, как только встану на ноги. Эра пыталась собрать себя по осколкам. Её взгляд был направлен на Анну Владимировну, а в глазах стояли слёзы. Женщина же не смотрела на Эру, просто не могла. Она дрожала, пытаясь обнять себя за плечи. В любой другой ситуации Стрелецкая бы обязательно подошла и прижала бы блондинку к себе настолько сильно, насколько получилось бы. Но тогда она стояла ни жива ни мертва, глотала воздух ртом, и хватило её на один лишь вопрос: — И где ты была все эти шестнадцать лет? Анна Владимировна, подняв глаза, сделала шаг навстречу Эре, но та отступила назад: она не хотела видеть женщину так близко. Земля под ногами всё ещё ощущалась нереальной. Она словно могла бы ущипнуть себя и в ту же секунду проснуться в своей кровати полгода назад, и всё было бы хорошо. Всё снова на своих местах. Всё снова так, как она к этому привыкла. Но, боже, она не просыпалась. Она не просыпалась, потому что не спала. — Я не оправдываю себя, Эра, — Анна Владимировна подошла ближе, и теперь Эре сбежать было некуда — за спиной была дверь. — Я вышла замуж за Виктора через два года после всего. Он оплатил моё образование, моё физическое и моральное лечение, он поддерживал и был рядом всегда, каждую минуту. Он поставил меня на ноги, и мы смогли построить нормальную семью. Я родила ребёнка, пытаясь заглушить боль в душе. Но мне ничего не помогало. Потому что я знала, что где-то в этом отвратительном мире есть моя маленькая Эра, и, возможно, она меня ждёт. Я рассказала Виктору о тебе пять лет назад. С тех пор мы, не переставая, искали тебя. Он подключил все свои связи, поднял на уши всех, кого можно. И в какой-то момент вышел здесь, в этом городе, на Арину Дмитриевну. — Значит, она знала обо всём с самого начала, — Эра горестно усмехнулась. Меньше всего она хотела получить удар в спину от человека, которого боготворила. Эра пыталась вспомнить, выдала ли себя Арина Дмитриевна хоть раз. Изменилась ли с тех пор, как Анна Владимировна появилась в школе. И тут её вдруг осенило: в Москву она ездила на деньги Анны Владимировны. Ломая тогда голову, кто же оплатил её ноябрьскую конференцию, она и подумать не могла, что Риша обо всех финансовых проблемах рассказала математичке. И, она готова была поклясться, выбор того, кто поедет сопровождающим, был неслучайным. Арина Дмитриевна должна была быть там сама, но подсунула Эре свою подругу. Это было очень подло с её стороны. — Я на твои деньги ездила в Москву, ты оплатила поездку, — неожиданно вслух произнесла Эра, когда между ней и Анной Владимировной почти не осталось воздуха. Блондинка обхватила лицо Эры обеими ладонями и подняла так, чтобы видеть её глаза. Она как будто и не слышала всех тех мыслей, которые та выдала. — Эра, что с тобой происходит? Откуда на тебе синяки? Почему ты не поехала в Москву? Вопросы сыпались на голову Эры, как из рога изобилия. Она не понимала, как от них отбиваться, потому что отвечать точно уж не планировала. Она выпуталась из рук женщины и отскочила в сторону. Дикий зверёк, попавший в клетку, всегда встаёт на дыбы. Встаёт на защиту собственной шкуры. Эра не знала, что у себя она защищает: здравый рассудок или тот уютный мирок, который выстроила вокруг. Да и неважно это было. В приоритете всё ещё оставалась тайна, и хранить её она собиралась вечно. — Отдай мне мой телефон, и я уйду, — Эра протянула руку вперёд и сделала несколько зазывных движений пальцами. По её лицу Анна Владимировна поняла, что Эра ей не поверила. — Эра, я просто хочу убедиться, что ты в безопасности, — Анна Владимировна наступала. Она вновь предпринимала попытки приблизиться, но Эра вечно от неё уходила. — Твой отец — ужасный человек... — Замолчи! — Эра была, как те маленькие дети в магазине, которым не покупают желанные ими игрушки: она сжала руки в кулаки, зажмурилась и, топнув ногой, прокричала. Прокричала то, что должна была прокричать ещё в начале диалога — это сохранило бы её психику. — Не смей! Не смей так говорить. Мой папа — прекрасный человек. Лучший из всех на свете! Ты его не знаешь... Оттолкнув блондинку, Эра смогла открыть дверь и выбежать на площадку. Она спускалась, пропуская ступеньки, скуля в ладонь, не переставая плакать и утирая слёзы рукавом. Ещё ни разу в жизни внутри неё не было так паршиво. Жизнь рушилась. События в ней ото дня ко дню становились настолько хуже, что она уже не знала, как дышать. Оставаться в реальности не было никаких сил. Она больно била по позвонкам; Эра задыхалась, кричала, плакала. Она вырывала себя из её морщинистых лап, но та хватала резче. Дружбы с ней не было. Хотелось закрыть глаза, уснуть и больше не просыпаться. Чтобы не страдать. Телефон Эры так и остался у Анны Владимировны в кармане брюк. Он время от времени продолжал получать сообщения, а прочитать их было нельзя: телефон разблокировался по отпечатку пальца и лицу. Пока неслась домой, Эра надеялась избежать катастрофы. Или хотя бы её смягчить. В стол она бросила старый телефон, в котором сохранились некоторые контакты. Дело было за малым — найти ещё одну сим-карту. × Слёзы и боль. Она не чувствовала ничего, кроме слёз, стекающих в воротник куртки, и боли во всём теле. Она была липкая, грязная, мерзкая. Как та реальность, в которую её очередной раз, словно нашкодившего котёнка, ткнули носом. Она пыталась, всеми способами пыталась забыть то, что произошло за день. Но это осталось на ней шрамами, следами, образами. Это осталось с ней, и она понесла это туда, куда глядели глаза. В тот вечер всё было совсем иначе: она возвращалась домой пешком. Униженная, брошенная. Она не понимала, кому теперь может быть нужна, кому может доверять. В щепки разлетелось её представление о жизни. Болью отдавалось то, что жизнь с ней сделала. Эра ничего не соображала. Она брела по улице, не зная, сколько времени уже идёт и далеко ли до дома. Город, который до этого дня был крошечным, обернулся громадной махиной, готовой запутать её. Завести в глубокие дебри и оставить там навсегда. Она думала, что даже если и не доберётся до дома — так будет лучше. Всем.