контроль
18 июля 2024 г., 01:08
Горы, окруженные высоким хвойным лесом, ярко освещены проснувшимся желтым солнцем, начинавшим нагревать каменистую поверхность земли.
Посреди небольших деревьев, которые боролись за выживание, всеми силами стараясь произрасти на неблагоприятной почве, стоял небольшой одноэтажный деревянный дом, построенный в традиционном японском стиле. Всё вокруг дома свидетельствовало о том, что местность была оборудована под тренировки: тут и там стояли и висели боксерские груши и мешки, повсюду можно было заметить разного типа деревянные ограждения и препятствия, предназначенные для отработки ударов. Рядом с домом располагалась большая подставка под холодное оружие, в которой хранились деревянные прототипы различных видов самурайских мечей.
Тэхен шел вместе с Чонгуком сюда пешком не меньше недели. Все это время они брели сквозь глухой лес, в котором не было ни тропы, ни указательных знаков, ни намека на связь. Уму непостижимо, как Чонгук мог помнить дорогу: Тэхен иногда ловил себя на мысли, что они идут в никуда, без цели, без точки прибытия. Однако каким-то образом Чонгук дорогу знал и намеренно привел его сюда.
Всю эту ночь они поднимались в горы, к которым вышли из леса. Путь был утомительным и тяжелым: непроглядная тьма, разрезаемая лишь тусклым светом звезд, заставляла постоянно смотреть под ноги, но и это не помогало не спотыкаться каждый раз об очередную неровность каменистой тропы. Разряженный воздух сбивал дыхание и заставлял виски ныть от интенсивной боли, однако Чонгук заверил, что к этому привыкаешь со временем.
Прибыв на место, Чонгук скидывает рюкзак на землю, и Тэхен повторяет за ним. Учитель встает напротив, чтобы сказать:
— Пришло время рассказать тебе о правилах, — Тэхен внимательно слушал его. — Пока ты здесь, ты являешься моей собственностью. Твое тело, твой разум и твоя жизнь находятся под моим абсолютным контролем. Каждая попытка своевольничать наказуема. Один из этапов воспитания духа — это его его усмирение, так что тебе придется научиться покорности. Ты должен будешь беспрекословно исполнять все, что я говорю.
Чонгук делает намеренную паузу и наблюдает за тем, как Тэхен понятливо кивает, соглашаясь, и продолжает смотреть ему в глаза.
— Ты будешь тренироваться долго и упорно, Тэхен. Каждый день по много часов. Твое тело бесконечно будет болеть, мышцы будут изнывать от перенапряжения, но ты не имеешь права закончить тренировку раньше, чем я тебе это разрешу. Говорить ты будешь только тогда, когда я тебе разрешу, и делать это в таком количестве, в каком я разрешу. Будешь есть, когда я посчитаю, что тебе это необходимо, будешь спать тогда, когда я посчитаю, что ты это заслужил. Каждый мой приказ ты обязуешься выполнять сразу же, и только одна попытка протестовать против моих решений, и ты сразу получишь наказание. Сейчас ты должен поклясться, что готов исполнять все это, пока находишься здесь, под моим контролем, — Чонгук делает вдох. — Можешь говорить.
— Я клянусь, — коротко отвечает Тэхен.
Его черные волосы развеваются легким утренним ветром. Глаза выражают уверенность и твердость намерений. Губы слегка поджаты, а мышцы тела напряжены в рефлекторной защитной стойке. Чонгук любуется, замечая эту решительность молодого бойца, и в нем просыпается давно забытый тренерский интерес: и надолго ли его хватит?
— Ну хорошо, — улыбается Чонгук. — Солнце встало, — он окидывает взглядом небо. — До обеда ты будешь отрабатывать два несложных приема, которые я тебе сейчас покажу. Когда я решу, что тебе можно поесть, я сообщу. Но пока я не скажу, ты не будешь делать ничего, кроме тренировки.
От упоминаний о еде Тэхен невольно сглатывает. Пища не попадала в его организм уже больше, кажется, десяти часов, в течение которых он был занят неслабой физической активностью. Хотелось поесть, помыться и поспать хотя бы немного. Но Тэхен понимает, что контроль физиологических потребностей — важная часть в процессе воспитания тела. Он бы и не посмел спорить.
— Сейчас попробуй нанести мне два любых удара вот сюда, — Чонгук показывает в область своего лица, — Тэхен без промедления слушается. В следующую же секунду он перестает дышать от невозможности ухватить носом воздух, а перед глазами резко мутнеет: Чонгук умелым движением одной руки обводит удары и попадает тремя сложенными в специальном положении пальцами в область между грудью и животом, прямо под легкими. Тэхен невольно покачивается от хлесткой, оглушительной боли и жадно пытается вдохнуть, но у него ничего не выходит — легкие как будто заблокировали, и он инстинктивно обхватывает руками живот.
— Сейчас отпустит, — уверяет Чонгук, наблюдая за его реакцией. — Вот так. Смотри на меня.
Следующую минуту Чонгук тратит, чтобы подробно объяснить, как выполняется подобный маневр, какое положение должна принимать рука, как использовать вес тела для совершения такого удара, как должны быть сложены пальцы и куда именно они должны прилететь, чтобы вызвать тот эффект на противнике, который испытал на себе Тэхен только что.
— Это был первый прием. А сейчас второй. Защищайся, — приказывает Чонгук, и Тэхен встает в стойку, готовя руки для блокировки ударов. Этого ему сделать не удается, поскольку Чонгук ловко обводит его и вдруг делает оборот телом в 360 градусов, чтобы достичь нужной скорости и развить силу удара — нога Чонгука, выставленная особым образом, прилетает Тэхену прямо в челюсть: туда, куда учитель и целился. От этого Тэхен уже оказался лежащим на земле. Кажется, он почувствовал хруст в шее, когда падал, а мозги от такого удара будто перемешались и образовали неоднородную кашу, что теперь кипела в голове. Тэхен старается подтянуться телом, борясь с сильной болью, пронзающей тело, и выплевывает сгусток свежей крови, вкус которой почувствовал во рту.
— Вставай, — выждав нужное время, чтобы тот мог оправиться и прийти в себя, приказывает Чонгук. Тэхен делает это не без усилий. — Хорошо.
Чонгук тратит время, чтобы объяснить, как выполняется такой прием, и отпускает Тэхена, который без промедления приступает к тренировке и начинает повторять все то, что только услышал от своего учителя.
***
***
Неделю назад Чимин приезжает в ресторан на скале, с террасы которого открывается панорамный вид на окрестности города. Вечерние огни красиво освещали его, и Чимину нравилось погружаться в себя, наблюдая за пейзажем. Когда он заходил в это заведение, весь персонал начинал заметно нервничать и суетиться, зная, что этого гостя нужно обслуживать так, как будто это сам Папа Римский пожаловал к ним. Пока Чимин неторопливо шел по залу к двери, выводящей на террасу, администрация ресторана за считанные минуты умудрялась успевать выпроваживать лишних людей, которые, может быть, останутся недовольны уровнем сервиса, и подготовить стол, предназначенный только для Чимина и его друзей. По центру стола расставлены маленькие свечи, и легкий теплый ветер красиво играется с маленькими языками пламени. Чимин никогда не смотрит в меню и заказывает то, что взбредет ему в голову, не слишком беспокоясь о том, сможет ли местный персонал удовлетворить его запросы. В этот раз Чимин заказывает бутылку белого вина, даже не кинув взгляд на трясущегося от страха омегу, которого отправили обслуживать господина. Чимин отпивает глоток дорогого австрийского грюнера из ледяного бокала, охлажденного заранее, и тянет носом свежий воздух, продолжая наблюдать за огнями города и ожидать кого-то. Он знает, что в это время и в этот день недели этот человек обычно заезжает сюда, и Чимин как бы случайно делает то же самое. Но Чимин не навязывается. Человек этот всегда сам делает выбор подсесть к нему за стол и завести беседу. В этих взаимодействиях было свое очарование мирной жизни, далекой от преступности и жестокости. — Грюнер… Изысканный выбор для настоящих любителей. Яркий травянистый запах и кисловатое фруктовое послевкусие, — Чимин слышит знакомый голос позади себя и расплывается в широкой довольной улыбке. — Капитан, — протягивает он, после чего делает короткий жест в сторону официанта, по которому тот должен был сам догадаться, что господин просит принести еще один бокал. Юнги без приглашения садится на соседний стул и так же, как и Чимин, начинает наблюдать за видом вечернего города, открывшегося перед ним. Когда Чимин тянется к бутылке, чтобы угостить собеседника вином, Юнги невольно бросает взгляд на его руку. Безымянный палец Чимина был заметно короче остальных: уродливая природная аномалия, доставшая ему от рождения, которой в детстве Чимин даже стеснялся, стараясь прятать от сверстников разными способами. — Ты, как всегда, один, — произносит Чимин, наблюдая за тем, как Юнги медленно пробует на вкус вино, с должным умением оценивая букет. — Да и ты тоже не хвастаешься компанией, — отвечает капитан. — Выглядишь задумчивым. Катание на лыжах натолкнуло на интересные мысли? Чимин не питал иллюзий, что Юнги не способен очень быстро пронюхивать о каждом шаге, который совершается ими. Маловероятно, что среди членов клана были крысы — скорее, у Юнги были свои собаки; ищейки, способные разузнать все, что потребует их верховный сыщик. — Только не говори, что мы тебя обидели этой небольшой вылазкой, — Чимин лукаво улыбается. — Все в рамках договора, капитан, не так ли? На твоих улицах никто не шумел, как ты и просил. — С вами дело иметь — все равно что оставлять ребенка в закрытой комнате со сладостями и просить его не есть их в свое отсутствие. — Изящная метафора, — Чимин усмехается. — Ты должен быть нам благодарен, а не язвить, ведь мы делаем твою работу, пока ты можешь тут прохлаждаться в конце рабочего дня, — укол в ответ на укол. — Делать мою работу? — хмыкает Юнги. — Будь уверен, Со Канхван получил все то, что заслужил за свою грязную никчемную жизнь. Он сдох в страданиях, достойных такой псины, как он. А что бы могли сделать вы, федералы, даже если бы вам и хватило яиц, чтобы заняться его поимкой? Поместили бы его в просторную одиночную камеру государственной тюрьмы со встроенным кондиционером и бесплатным вай-фаем? Куда бы, я уверен, его шавки продолжали бы поставлять ему малолетних детей для его извращенских утех. За небольшую символическую плату, благодаря которой сотрудники охраны смогли бы позволить себе отпуск на морях, — Чимин скалится, вспоминая об ублюдке, сдохшем позорной смертью, которой был достоин. — Как интересно, — безмятежно отвечает капитан полиции. — Да ты, Чимин, кажется, мнишь себя супергероем? Спасающим людей от зла? Чимин только ухмыляется в ответ. — Сообщаю о том, что мы делаем гораздо больше полезных вещей, чем можете позволить себе сделать вы, — Чимин отпивает глоток вина. — Так что не нужно относиться к нам так снисходительно, но зато можно сказать спасибо. — Спасибо за смерти людей и пытки, на которые вы их обрекаете? — Юнги усмехается. — Нет уж, мой хороший, от меня не дождешься. От этого обращения Чимин вскипает так резко, что сам не успевает опомниться. Каждый раз ему требовалась секунда, чтобы прийти в состояние бешенства. — Не называй мен… Юнги обрывает его: — Знаешь, Чимин, вот наблюдаю я за тобой и думаю, как ты докатился до жизни такой. Невероятно красивый, когда сидишь вот так, в шелковой рубашке, с бокалом хорошего вина в руках — так и хочется любоваться тобой, не думая ни о чем другом; и такой безобразный, когда держишь оружие и начинаешь изображать из себя гангстера, что тебе безумно не идет, как по мне. Чимин с яростью начинает сжимать бокал в руках. — Что ты сейчас сказал? — шипит он, поглядывая на полицейского из-под ресниц. — Я сказал, что такой красивой омеге, как ты, подошел бы совсем другой образ жизни, но ты выбрал иной путь, который рано или поздно сведет тебя в могилу, что мне очень досадно признавать. Голос Юнги звучит спокойно, а Чимин подлетает с места, отчего стул под ним с грохотом падает на пол, привлекая внимание посетителей ресторана. Чимин не хочет устраивать сцену, но злость берет над ним контроль, и он еле сдерживает себя от желания схватить ненавистного полицейского за горло, поставить на колени и заставить извиняться до тех пор, пока тот не поймет достаточно хорошо, что говорить ему не позволено. Чимин уходит в зону для курения, откуда, увидев человека, пылающего яростью, с неприязнью и испугом поспешили выйти другие посетители. Он достает пачку и начинает курить быстро и нервно, стараясь унять шум в своей голове и прийти в себя. Он курит одну, другую сигарету и стучит ногой по полу, пытаясь унять дрожь в теле. Это переходит границы. Юнги не мог об этом знать. Никто не знал о правде Чимина, кроме тех людей, которые знали его достаточно давно. Никто не смеет говорить, что Чимин не подходит на роль, которую он для себя выбрал и которой добивался с таким трудом. Через несколько минут Чимину удается взять контроль над своим телом и своим сознанием и унять безжалостный порыв гнева, управлявший им. Вслед за гневом всегда приходят другие эмоции, которые Чимин ненавидел испытывать. Грусть. Отчаяние. Жалость к самому себе. Чимин ненавидел эту часть своей личности и поэтому каждый раз позволял себе оказываться подверженным собственным ярости и ненависти, которые успешно перекрывали эти, другие его чувства, сидевшие и нывшие где-то глубоко внутри. Когда Юнги заходит к нему и закуривает, оставаясь стоять, Чимину уже даже не хочется всадить тлеющую сигарету ему в глаз. В эту секунду он отчего-то начинает чувствовать себя беззащитным, и фигура полицейского, нависающего над ним, кажется тяжелой и давящей. — Если мои слова тебя обидели, за это я приношу свои извинения. Голос Юнги кажется Чимину искренним. Он не смотрит на капитана. Отбрасывает сигарету в урну и нервно начинает потирать свои пальцы. Нехотя рассматривает некрасивый безымянный, напоминающий о собственной уязвимости. Его голова опущена. Он позволяет спросить, голос его звучит жалостливо, и Чимин ненавидит себя в это мгновение: — Как узнал, что я омега?.. — Невелика задача, — спокойно отвечает Юнги. — Фигура омежья. Черты лица омежьи. Повадки омежьи. Движения омежьи. Походка омежья. Ты можешь долго тренировать мужественное поведение, но тебе не удастся обмануть свою природу. Чимин смотрит на него снизу вверх. Щурит взгляд. Юнги садится рядом с ним. — Не у всех альф от природы крепкое телосложение, — произносит Чимин и снова ненавидит себя, потому что слова эти звучат жалко; так, как будто он оправдывается. — Справедливо, — соглашается Юнги, — но, видимо, в тот момент, когда ты начал красить волосы, ты не догадался выбрать один конкретный оттенок. И периодически он меняется. То твои волосы серовато-угольного цвета, то темно-каштановые, как сейчас, — говорит Юнги, наблюдая за тем, как блестящие, аккуратно уложенные волосы омеги мирно лежат у него на лбу. Чимин нервно сглатывает: такая глупость, о которой он в жизни бы не подумал. — Не нужно быть топовым детективом, чтобы простыми логическими размышлениями прийти к очевидному умозаключению. Чимин молчит и продолжает потирать свои пальцы. Его пропитывает чувство горечи и отвращения к себе. — Не бойся, Чимин. Я не смею думать, что ты недостаточно сильный воин из-за природной щуплости тела. Я вполне уверен в том, что твои навыки боя значительно превосходят мои собственные, как и очень многих людей в этом мире. Я убежден, что твоей выработанной безжалостности и жестокости хватит, чтобы разорвать в клочья каждого, кто встанет у тебя на пути или просто не понравится по каким-нибудь личным причинам. Но ты омега, — спокойно рассуждает Юнги, потягивая сигарету. — И в этом нет ничего плохого. Однако ты никогда не будешь одним из тех альф, на которых хочешь быть похожим. Просто потому, что ты рожден другим по своей сути. По мне так… лучше быть, а не казаться. А не жить в постоянном «казаться, а не быть», вечно убегая от самого себя. Эта дорожка очень обманчива и губительна, поскольку в какой-то момент ты все равно останешься наедине с самим собой и теми чувствами, которые припрятал где-то глубоко. Чимин ненавидит Юнги за то, что тот прочитывает его, как открытую книгу. За то, что так легко озвучивает все те мысли, которых он боялся, которых избегал и прятал за внешней жестокостью. Неприятно, когда залезают в душу и выгребают оттуда все, что хочется, особенно если ты об этом не просил. — Я ухожу, — Чимин обрывает Юнги и встает, направляясь к выходу. — Хватит на сегодня философских монологов о смысле жизни. — До встречи, Чимин, — тихо отвечает Юнги, провожая стройного омегу взглядом. Он думает о том, что тот действительно красив, когда одет в эту дорогую, подходящую ему по статусу одежду и не пытается оторвать руки тем, кто смеет косо на него смотреть.***
***
Прошло уже около двух месяцев с того момента, когда Чонгук привел Тэхена в это место. Ученик успел освоиться и привыкнуть к новому образу жизни, хотя привыкнуть к постоянной боли, изнурительной физической активности под палящим солнцем и вечно ноющим мышцам практически невозможно. Тэхену была отведена одна комната в доме, в которой не было ничего лишнего: одеяло, служившее вместо матраса, худая подушка и еще одно одеяло, а также стул, маленькая тумбочка и небольшое зеркало. Чонгук сам будил его по утрам, когда солнце еще не успевало встать, и Тэхен всякий раз поражался тому, как Чонгуку удается выдерживать такой режим. В первой половине дня Чонгук тренировал его сам, обучая новым приемам, знакомя с новыми стилями единоборств, а во второй половине дня Тэхен отрабатывал выученные удары самостоятельно. Чонгук занимался своими собственными делами, иногда отвлекаясь на ученика, чтобы посмотреть, как тот справляется с процессом тренировки, и каждый раз удивлялся тому рвению, с которым Тэхен подходит к делу. Он ни разу за все время не позволил себе остановиться во время упражнений, упасть от бессилия или заныть о том, что больше не может, и Чонгуку становилось действительно интересно, есть ли у этого парня предел. После ужина Тэхен некоторое время должен был заниматься домашними делами. Он мыл посуду, мыл полы, стирал белье, делал заготовки для следующих приемов пищи, ухаживал за растениями в саду и ходил за водой, что ненавидел больше всего. Узкая горная река располагалась примерно в двух сотнях метрах ниже по склону. Еще в первый день Чонгук вручил Тэхену его одежду: свободную льняную рубашку с треугольным вырезом на груди и такие же свободные льняные брюки, а обувь он приказал оставить вместе со своими старыми вещами, сказав, что Тэхену она не понадобится. Голыми ступнями приходилось идти по извилистой горной дорожке, усыпанной мелкими камнями, больно впивавшимися в кожу, чтобы набрать воды, необходимой им двоим для питья, мытья, готовки и ухода за садом. Спускаться по неровному рельефу обнаженными ногами не так ненавистно, как подниматься обратно: по крутому горному склону, наверх, с двумя тяжелыми ведрами, наполненными водой, — и таких натаскать нужно было не меньше двадцати в день. Очень скоро Тэхен возненавидел это занятие всей душой. Однажды ведро, которое он случайно уронил обессилевшей от постоянного напряжения рукой, с грохотом покатилось вниз, сообщая Тэхену о том, что ему придется проделать весь путь заново, и тогда он даже позволил себе прослезиться от собственного бессилия в первый раз. Но Тэхен недолго простоял на одном месте в отчаянии, после чего смахнул ненавистную слезу, напоминавшую о слабости, и сделал то, что должен. Чонгук никогда не говорил о том, что видел, но он замечал каждый похожий случай, поскольку обладал по-настоящему соколиным зрением, которое не позволяло пропустить ничего мимо себя. И когда он видел в Тэхене очередное проявление силы его духа, он нехотя улыбался, думая о том, что собственная чуйка его не подвела. Ели они всегда вместе. Когда Чонгук разрешал Тэхену приступать к пище, тот жадно набрасывался на нее, только в эти короткие моменты позволяя физическим нуждам вырваться наружу. Простой рис, перемешанный с овощами, казался Тэхену божественной пищей. Он стал гораздо больше ценить простые вещи: еду, воду, сон. И принимал их с должной благодарностью. Чонгук ел медленно и всегда пристально наблюдал за ним: ему нравилось, что Тэхен никогда не позволял себе отпустить палочки, как бы сильно ни тряслись его руки от перенапряжения, до которого доводили интенсивные тренировки. Неподдельная природная изящность Тэхена казалась ему удивительной. Чонгук заметил, что тело его стало выглядеть крепче, особенно если сравнивать его с тем днем, когда они встретились впервые. Однако природная субтильность, не свойственная альфе, не позволит ему превратиться в ходячую груду мышц, это Чонгук знает точно. Как и то, что хорошим воином делает человека отнюдь не масса тела, а талант и желание. Чонгук был убежден, что, будучи даже хилым и слабым от природы, можно победить врага любого веса и телосложения, если приложить к этому дожное умение. Перед сном Чонгук выводил Тэхена на улицу, и они садились на землю, чтобы заниматься медитацией. Чонгук объяснял: — Чтобы привести тело и дух в состояние гармонии, ты должен научиться контролировать свой разум. Чтобы контролировать разум, ты должен контролировать мысли. Научись полностью избавлять себя от любых мыслей. Это не менее трудно, чем любое из тех упражнений, которые ты выполняешь. Очень тяжело научить себя не думать ни о чем. Когда ты сможешь достичь этого, тогда можешь быть уверен, что и самых главных врагов тебе под силу одолеть. Главные враги — это твои собственные мысли. После чего Чонгук не давал более никаких подробных инструкций, но сам садился в позу лотоса и закрывал глаза. Он сидел в таком положении не менее часа. Тэхену не оставалось ничего другого, как повторять за ним. Этот особый тип тренировки не давался Тэхену практически совсем. Как только он закрывал глаза, черные мысли сразу начинали одолевать его, и он усилием воли отгонял их от себя, прогонял из недр своего сознания. Он пытался заменить темные картинки на светлые, и тогда в памяти всплывал лучезарный образ Кино. Тэхен в деталях прокручивал их знакомство в своей голове, и воспоминания о красивом черноволосом мальчике, что из любопытства задавал бесконечные вопросы, дарили тепло. Память о детском блеске в глазах, об очаровательной улыбке, о звонком смехе дарили тепло. Оно приятно разливалось по телу Тэхена, пока темные мысли снова не брали над ним контроль. Он вспоминал ненавистное лицо Хосока, и в его голове это лицо начинало вдруг дьявольски смеяться, мозг рисовал образы маленьких чертей, окружавших этого человека, бегавших вокруг него. Тэхен чувствовал вновь загоравшуюся в сердце ярость, которую всеми силами пытался тушить, но вслед за этим его одолевали мысли еще более темные. Он вспоминал о своем убитом сыне, образ Кино подливал масла в огонь. Тэхен вспоминал, как его лишили самого ценного, и тогда уже жаркая, пылающая адским огнем ненависть разогревала кровь, пульсировавшую в теле. Да, научиться медитировать — задача оказалась в действительности гораздо более сложной, чем Тэхен мог себе представить. Выяснилось, что ему так трудно оставаться наедине с собой. Он постепенно понимал, что имел в виду Чонгук, когда говорил, что это гораздо труднее, чем кажется, гораздо труднее, чем многие из тех физических испытаний, которые ему приходилось преодолевать. Незаметно для Тэхена Чонгук открывал глаза и наблюдал за своим учеником, который занимался невидимой для других внутренней борьбой с самим собой и своими демонами. Чонгук знал, каково это. Ему было интересно смотреть за меняющимся время от времени напряженным выражением лица. Учитель понимал, что Тэхену еще далеко до освобождения от мыслей, но он продолжает бороться. Чонгук не мог не отметить, что этому человеку от природы достались естественно красивые черты лица. Длинные ресницы мирно лежали на щеках. Аккуратные губы иногда поджимались, и к ним хотелось прикоснуться пальцем, чтобы избавить от напряжения. Невольно Чонгук окидывал взглядом его целиком: тонкую шею, упирающуюся в выступающие точеные ключицы, которые медовым блеском переливались в вечернем свете. Свободная льняная одежда прикрывала кожу, которая, как Чонгуку казалось, должна быть на ощупь как шелк. Грудь Тэхена поднималась и опускалась в попытке ровно и медленно дышать, и за этим Чонгук тоже ненароком наблюдал. Затем он одергивал себя, вновь закрывая глаза. Неприятно признавать, но он делал это: и у него тоже есть внутренние демоны; темные мысли, которые необходимо прогнать из своей головы.***
***
Хосок, закинув ноги прямо на стол, сидя на кухне в особняке, допивал бутылку виски. От него заметно разило целым букетом самых разных омежьих ароматов: цветов, сладостей, цитрусов. Совсем недавно он вернулся домой. Секс позволял ему забыться, а когда он оставался один, как сейчас, ему позволял забыться алкоголь. — Господи боже мой, — говорит зашедший на кухню Сокджин и театрально морщится, рукой отгоняя от своего носа яркое сочетание ароматов. Он тянется к пульту, чтобы увеличить мощность вентилятора. Хосок лишь усмехается, наблюдая за ним. — Знаешь, ты всегда был падким на омег, но сейчас как с цепи сорвался, — говорит Сокджин, подходя к своему названному брату. — Это скука от отсутствия дел заставила тебя снова начать вести беспорядочный образ жизни? Или попытка найти своего омегу? — спрашивает Сокджин, с издевкой заглядывая в глаза Хосоку. — Или, может быть, — продолжает издевательство Джин, пока берет в руки чистый стакан, чтобы налить себе виски, — попытка забыть омегу? — Секс помогает мне чувствовать себя лучше, — заявляет Хосок. — И тебе бы стоило попробовать, знаешь, целибат делает тебя еще более агрессивным. — Ммм, — с иронией в голосе протягивает Сокджин. — Да, да, да. Очень дельный совет. А тебя таскание по шлюхам и алкоголь делает, бесспорно, еще более готовым к битвам и свершению великой мести, — не скрывая сарказма, говорит Джин и делает глоток. — Ты уже знаешь, что я принял решение ждать. Месть подождет. А пока я получаю удовольствие от жизни. Само ожидание мести — тоже своего рода наслаждение. Ты должен об этом знать. — Да-а-а, — с такой же иронией в голосе протягивает Сокджин. — Принял решение ждать. Пока он действует прямо у нас на глазах. Они берут паузу в разговоре, не боясь смотреть друг другу в глаза. — Только вот пока ты сидишь и ждешь, я мечусь в постоянном желании совершить какую-нибудь пакость прямо сейчас, — продолжает Джин. — Знаешь, что, Хосок, бесит меня больше всего? Сокджин садится на стол, держа стакан с виски в руках, пока второй лидер продолжает сидеть вальяжно с закинутыми ногами. — Что же? — Что ты не включил в свои планы меня. Знаешь, я прекрасно понимаю твою позицию. Правда! Я понимаю ее. Я понимаю, почему ты выбрал именно такую стратегию, отчего ждешь и мучаешься. Я знаю, что руководит тобой, хотя сам ты этого не признаешь. Но я не понимаю только одного: почему ты не посоветовался со мной, прежде чем принимать такие решения. Почему не спросил, чего хочу я? Хосок хмыкнул в ответ. — Ты свободный человек, Джин. Волен думать так, как тебе хочется. Но это мое дело, и я волен принимать такое решение, которое сам считаю правильным. — Это мое дело ровно в такой же степени, насколько оно и твое, — смеет напомнить Джин, указывая на себя пальцем. — Ну уж нет, — заявляет Хосок. — Знай, что если решишь действовать в одиночку, то пойдешь против меня. Тогда наживешь себе нового врага. В моем лице. Они смотрят друг на друга молча. Их отвлекает еле слышный кашель сзади, который доносится от человека, вошедшего в дом. — Подслушиваешь, старый засранец, — протягивает Хосок, наблюдая за фигурой Намджуна. В отсутствие Чимина он заходил в особняк лидеров свободно, пользуясь прежним авторитетом и считая этот дом своим. — Услышал только, что вы разговариваете, кажется, о старых долгах, — он свободно проходит в комнату, садясь на один из стульев за обеденным столом. — Вовремя зашел, получается, — говорит Джин, поднимая глаза к потолку. — Поддержишь любимую тему разговора? Намджун хмыкнул в ответ. — С большим удовольствием. Ну и запашок, — говорит он, поворачивая лицо к Хосоку и морщась от обилия ароматов. — Только давай сразу по делу и без хуйни, Намджун, умоляю, я так заебался и хочу просто пойти спать, — говорит Хосок, закатывая глаза от усталости. — Мы понимаем, чего ты от нас хочешь, так что просто говори сразу, что ты надумал. — Как скажешь, — соглашается Намджун. — Назначьте меня временным лидером, пока Чонгук отсутствует. Хосок и Сокджин переглянулись и усмехнулись, удивленные подобным предложением. — Хочешь временно исполнять его обязанности, пока он в горах? — спрашивает Сокджин. — Именно так. — Это не понравится Чимину, — с издевательской улыбкой отвечает Хосок. — Очень не понравится. Малыш будет протестовать. Весь перебесится. Может, даже побежит к своей мамочке, чтобы просить личной протекции. Прямо в горы. Дорогу он наверняка помнит. Намджун улыбается. — А вам не плевать на то, что ему понравится? Джин отпивает глоток виски с задумчивым выражением лица. — А твоя ненависть сильна, Намджун.***
***
Раз в две недели Чонгук уходил. Он сообщил Тэхену, что в противоположной стороне от той, с которой они пришли сюда, есть небольшое поселение, где можно купить продукты и товары первой необходимости. Идти до него далеко. Весь путь туда и обратно занимал у Чонгука около суток. Это время Тэхен использовал, чтобы заняться теми делами, которые делал только втайне. Когда Чонгук уходил, Тэхен выжидал пару часов, чтобы убедиться, что он точно не вернется, и только тогда отправлялся за водой. Он возвращался в дом, грел воду и доставал необходимое из своего рюкзака. Подходил к зеркалу и в небольшой емкости разводил состав. Практически наощупь он размазывал краску по корням своих волос, которые успевали отрастать. Тэхен слегка нервничал, наблюдая за тем, что из раза в раз черной краски у него остается все меньше: рано или поздно ему придется выкручиваться и что-то придумывать. Он корит себя за то, что не продумал такой простой, маленький момент и не догадался взять с собой хотя бы несколько банок. Он не предполагал заранее, сколько времени у него займет обучение в горах, поскольку Чонгук сказал вполне исчерпывающе, что это зависит только от него. Краска для волос закончилась уже через пару месяцев. Тэхен понимал, что не может попросить самому спуститься с гор, чтобы сходить за покупками и приобрести то, что ему нужно, — это прерогатива только Чонгука. Тэхен испытывал неловкость, вынужденный хранить свой маленький секрет. Но решил для себя, что будет делать это, пока это возможно. Скрывать свою сущность — решительная убежденность, которой Тэхен придерживался, поскольку все незаживающие раны его так или иначе были связаны с его принадлежностью. Когда ему нечем стало подкрашивать себе волосы, он не придумал ничего лучше, чем начать носить шапку. Это значительно удивило Чонгука. На его простой вопрос: — Что это? Тэхен ответил глупо: — Стало холодать. Чонгук усмехнулся, услышав такое оправдание. Чонгук не был глупым. Надо сказать, что сомнения закрались у него уже давно. Слишком другой интерес начал вызывать у него Тэхен с тех пор, как Чонгук стал наблюдать за ним каждый день. Чонгук не готов был признать, что ошибается в догадках. Он не стал рубить с плеча и надавливать на того сразу, но дело дошло до абсурда: Тэхен не снимал шапку, даже когда возвращался из купальни в дом и его волосы были полностью мокрыми — и тогда Чонгук решил вторгнуться в личное пространство своего ученика и впервые зашел к нему в комнату. Тэхен не заподозрил ничего хорошего. Чонгук не стал бы просто так заходить к нему. Он так не делал. Значит, пришло время — так подумал Тэхен. — Тэхен, я попрошу тебя показать мне содержимое своего рюкзака, — говорит Чонгук. — Я не делаю этого из недобрых намерений. Но я думаю, что важно быть честным. Тэхен поджимает губы и смотрит себе под ноги. Он не смеет ослушаться приказа, потому что дал клятву. Он открывает рюкзак, после чего Чонгук заглядывает в него. Его догадки подтвердились. Чонгук незаметно для себя чувствует облегчение от этого. Как будто бы это означало, что с ним самим все в порядке. Чонгук достает знакомую банку с белыми таблетками; «180» — видит он цифру на этикетке. «Хватило бы почти на полгода», — подумал он про себя. — Выкинь их, — Чонгук заглядывает Тэхену в глаза и видит в них не страх, но недоверие. — Они тебе не нужны. Чонгук с интересом наблюдает, как Тэхен теребит банку в руках, которую он ему вернул. Подавляющие запах препараты были важны для него. Без этих таблеток Тэхен чувствовал себя беззащитным. Он стал испытывать легкую неприязнь к Чонгуку из-за этого приказа. Но у Тэхена не было выбора. Он обещал слушаться. Чонгук замечает волнение на лице Тэхена, и вдруг в нем самом просыпается естественная потребность его успокоить. — Тэхен, послушай, — обращается он к нему более мягким голосом. — Когда ты вернешься, ты сможешь продолжать скрывать факт того, что ты омега. Но пока ты здесь, в этом нет необходимости. Я уже об этом узнал. Скрывать это тебе больше не от кого. Помимо этого, я считаю, что тебе важно научиться управлять своим телом и без таблеток. У нас у всех — и у альф, и у омег — есть свои природные инстинкты, которые нами управляют. Настоящий воин, тот, который действительно сумел подчинить себе и дух, и тело, способен контролировать себя и без использования медикаментов. Это касается простых случаев: например, можно легко научиться терпеть головную боль, не принимая обезболивающие. Это касается и таких, более сложных вещей. Я хочу, чтобы ты понаблюдал за тем, как будет вести себя твое тело без эффекта этих препаратов. Станет ли оно более слабым? Станет ли оно более немощным? Если и так, то это пойдет тебе на пользу. Ты станешь сильнее, если научишься управлять им. Тэхен осмеливается заглянуть Чонгуку в глаза. Вдруг он чувствует, что в словах учителя есть глубокий смысл. Чонгук отходит в сторону и опирается о стену. Он спрашивает, надеясь получить честный ответ: — Почему ты решил скрыть, что омега? Тэхен посмотрел на него, немного обдумав свой ответ. В этот момент он чувствует доверие к Чонгуку и решает, что можно быть откровенным. — Это мешает. Люди не воспринимают тебя всерьез, когда ты омега. Не считаются с твоими желаниями. Не считают сильным. Альфы воспринимают тебя только как сексуального партнера, а не равного соперника. Когда находишься в мире альф, это мешает. Приходится постоянно отстаивать себя и свое право быть. К тому же, — Тэхен отводит взгляд в сторону, начиная испытывать уязвимость, — у альф есть свои инстинкты, как ты и сам сказал. Запах, особенно когда он обостряется, часто отключает им разум, и тогда они перестают контролировать себя. И им становится плевать на то, что чувствуют омеги. Хотят ли. Не хотят. Им без разницы… Они просто берут свое, — Тэхен делает паузу. — Я хотел быть сосредоточенным на тренировках, а не на необходимости постоянно защищать себя. Чонгук внимательно слушает Тэхена, думая, что понимает его. Он не знает, каково это — быть омегой, но хорошо помнит, как в лагере Чимину постоянно приходилось отбиваться, а затем наказывать своих обидчиков, которые лезли к нему в попытке заполучить его тело. Это было еще до того, как Чимин начал красить волосы и пить подавляющие препараты. Чонгук думает о том, что это, наверное, нелегко. — Тэхен, посмотри на меня, — Чонгук говорит серьезно. Он складывает руки на груди и ждет, когда тот заглянет ему в глаза. — Я принимаю и уважаю то, что ты говоришь. Я с почетом отношусь к твоему желанию избавиться от всего, что может тебе помешать. Я говорю это искренне. Именно поэтому со своей стороны я обещаю, — последние два слова он выделяет особым образом, — что я тебя не трону. Я гарантирую тебе безопасность. Я заверяю, что я не один из тех плохо воспитанных альф, которые встречались тебе на пути. Я умею себя контролировать, чему хочу научить и тебя. Поэтому пока ты здесь, у тебя нет нужды беспокоиться по поводу этого. Тэхен смотрит на него с минуту молча и вдруг кивает. Он произносит: — Спасибо. Отчего-то он верит, что Чонгук его не обманет и что если он дал слово, значит, он его сдержит. Чонгук представлялся Тэхену человеком именно таким — человеком слова, человеком дела, человеком принципа. У Тэхена не было доверия ни к кому из альф, причастных к деятельности кланов, — все они казались ему плохими людьми. Но Чонгук, казалось, становился для него исключением. Ни разу за те месяцы, которые они были знакомы, Чонгук не сделал ничего такого, что шло вразрез с ценностями Тэхена. То, что говорил учитель, Тэхен всякий раз расценивал как нечто правильное. Он не мог сказать, что полностью доверяет Чонгуку: доверие — это слово, которое обладает слишком большим весом. Но Чонгук вызывает у Тэхена уважение. И внутри себя он очень хочет, чтобы Чонгук не позволил себе это уважение растоптать.***
***
— Хорошо. Чимин сидит в расслабленной позе, внимательно выслушав все то, о чем объявили ему два лидера, которые стояли напротив него. Эта спокойная реакция ошарашила их двоих. Они готовы были услышать слова протеста, Хосок готов был наблюдать очередную сцену приступа ярости в попытке отстоять свои интересы, но… хорошо? Хосок ловит себя на мысли, что Чимин в роли лидера гораздо более непредсказуем, чем он мог себе представить. И невольно для себя Хосок начинает больше его уважать. — И ты даже не будешь спорить с этим? — спрашивает Сокджин. — Нет, — отрезает Чимин. — Пускай Намджун берет на себя обязанности временного лидера. Только вот в связи с этим давайте поговорим откровенно. Двоим стало даже интересно послушать, что Чимин собирается сказать. Они смотрят на него внимательно. — Я понимаю, что вы пытаетесь сделать, — говорит Чимин. — Давайте будем честны друг с другом. Я знаю, что Намджун хочет вернуть себе свое место. Я знаю, что он готов зайти далеко, чтобы убрать меня. И более того, я знаю, что вы двое, вероятнее всего, готовы ему в этом помочь. Эта откровенность кажется даже выходящей за рамки. Чимин позволяет себе говорить вслух то, о чем никто обычно не решается говорить вслух. — Но хочу сказать лишь две вещи, — Чимин не торопится, обстоятельно подбирая каждое слово. — Во-первых, не думайте, что это получится сделать чересчур легко. Вы наверняка считаете меня глупым и не думаете, что у меня есть свои припасенные ходы. Но я слишком долго шел к этому, чтобы теперь так просто сдаться и позволить себя обыграть, — выдержав паузу, он продолжил. — А во-вторых, я надеюсь, что в каждом из вас найдется доля уважения к кодексу чести, и вы не станете вести себя как крысы помойные, которые могут решиться сделать что-то серьезное только в отсутствии своего главаря. Я говорю это не потому, что нуждаюсь в поддержке Чонгука, но потому, что считаю, что не ставить его в известность и начать мутить воду ровно тогда, когда он не здесь, — это поступок действительно крысиный. — В твоей оценке наших действий мы не нуждаемся, — заверяет его Сокджин. — Но и правда в твоих словах тоже есть. Мы братья, и мы друг перед другом равны, — повторяет он один из ключевых принципов. — Ты заслуживаешь честности. Ты занимаешь свое место по праву. А нападать со спины — не в рамках нашей чести тоже. — Вот и славно, — слабо улыбается Чимин в ответ. — А знаете что, — вставляет свое слово Хосок, делая это неестественно весело. — Нам не хватает сближения, правда? Мы немного отдалились друг от друга, а вот вы двое вообще не успели толком познакомиться. Мне кажется, это как-то неправильно. Нам нужно стать ближе, если мы хотим, чтобы наши общие дела продолжали процветать. Что думаете? Хм? — Мне кажется, это просто отличная идея, — говорит Джин. — Тогда поехали-ка все вместе в бар. Прямо сейчас. Втроем. Выпьем, поговорим о делах, поговорим о чем-нибудь отвлеченном. Хм? Чимин, что скажешь? Ты за? Чимин соглашается. В конце концов, в словах Хосока тоже есть правда. К Хосоку он привык за год, но не мог бы похвастаться тем, что они близки. Хосок вообще всегда был темной фигурой, и никто точно не знал, что он скрывает у себя внутри. По крайней мере, Чимин был почти уверен, что об этом не знает Чонгук — с Сокджином Хосок, кажется, более близок. Про самого Сокджина же Чимин знал еще меньше. Что у него за прошлое? Как он здесь оказался? Какой путь прошел, чтобы так плотно занять это место, на которое никто не смел посягнуть даже в его четырехлетнее отсутствие? Помимо прочего, все эти вопросы вызывали в Чимине интерес.***
***
На следующее утро Чонгука будит непривычный аромат, который начал щекотать его ноздри изнутри. Он морщится от неожиданности и нехотя разлепляет глаза. Еще темно, и ночные насекомые громко стрекочут за окном. Чонгук привык просыпаться сам с восходом солнца, но сегодня он проснулся по неестественной причине, быстро сообразив, в чем дело. Закончилось действие последней таблетки, которую успел принять Тэхен. Чонгук и не думал, что Тэхен его ослушается и не выкинет препараты, как тот приказал ему сделать. Чонгук понимает, что этот новый, пока незнакомый ему запах принадлежит его ученику. Чонгук продолжает лежать на спине и бережно прислушивается к тонкому аромату, тянущемуся из соседней комнаты. Он не может сперва распознать, что именно это за запах, но чувствует, как тело медленно избавляется от тревог и он вдруг оказывается опрокинутым куда-то в детство. Чонгук вдруг вспоминает о маме. О доме, в котором он жил раньше. Чонгук вспоминает ее образ. Какой она была: с длинными кудрявыми волосами почти что золотого цвета, с красивой теплой улыбкой, с ямочками на щеках. Чонгук невольно вспоминает, как сильно он ее любил, когда был маленьким, и как сильно он был к ней привязан, а она привязана к нему. Их дом находился далеко за городом: отец очень хорошо берег свою семью. До определенной поры. Они с мамой жили в лесу, и вокруг совсем не было других людей. Чонгук до шести лет не знал практически никого, кроме матери и отца. Он вспоминает, как мама брала его за руку и водила купаться. А потом снова брала за руку и вела домой вдоль реки, мимо лесной чащи, и Чонгук вспоминает длинную траву, которую он любил задевать свободной рукой, пока мама шла рядом. Точно… Ветивер. Чонгук вспоминает, как мама время от времени срывала эту траву вместе с корнем и делала из нее эфирное масло. Оттого Чонгук хорошо помнит именно этот аромат. Сухой и теплый. Немного горьковатый. Свежий и травянистый. Даже напоминающий ему цитрусовый. Аромат, который вызывает ассоциации с мокрым лесом после дождя, с запахом реки, с запахом матери. Морщины на лбу Чонгука расслабляются, а сам он прикрывает глаза, позволяя себе продолжать слушать это благоухание и пропадать в пучинах своего сознания и памяти. Этот аромат кажется самым приятным из тех, что Чонгуку удавалось слышать. Аромат принадлежал омеге, мирно спящему в соседней комнате, это так близко. Чонгук ловит себя на мысли, что ему становится интересно. Теперь у него появилась еще одна задача, помимо первостепенной, ради которой он сюда пришел. Задача, которая представляется достойным вызовом для самого себя. Чонгук задавался вопросом, на сколько хватит Тэхена, но теперь ему становится любопытно, хватит ли его самого. Сможет ли он контролировать свой разум. И тело.
Примечания:
Пожалуйста, оставляйте отзывы — они являются ключевой мотивацией продолжать писать
