защита
23 июля 2024 г., 02:41
У Тэхена был предел. Это случилось уже через несколько месяцев, когда он не выдержал и повелся на эмоции, вызванные бесконечной усталостью. Тогда волосы его уже заметно отросли: нижняя половина была все еще черной, а верхняя — пшеничного цвета. Чонгуку хотелось, чтобы его волосы поскорее отросли и Тэхен смог наконец отрезать окрашенные концы.
Чонгук заметил, что в этот день Тэхен был взвинченным, и таким он его еще не видел. Каждый раз, когда во время упражнения у Тэхена что-нибудь не получалось, он бил кулаками об ограждение от злости и ругался вслух. Тэхен был напряженным. Чонгук заметил, что тело ученика как будто стало слабее: интенсивность ударов заметно снизилась, и он постоянно терял координацию, что выводило из себя еще больше. А каждый раз, когда Чонгук делал замечания, Тэхен одаривал его гневным взглядом, что было вызывающе.
Во время ужина Тэхен сверлил взглядом тарелку и жевал злобно, почти что скрипя зубами. Ему с трудом удавалось держать палочки в руках. Тело немело от боли и истощения, руки тряслись от безумного перенапряжения мышц. Чонгук пристально наблюдал за ним. Запах ветивера стал казаться более горьким: Тэхен был пропитан желчью и раздражением.
Тэхен не выдерживает и отбрасывает палочки в сторону. Желая поскорее закончить с трапезой, он принимается есть руками, что сразу не нравится Чонгуку.
— Возьми палочки и ешь нормально, — приказывает он.
Тэхен замирает и вдруг морщится от злости. Он вскакивает с места и опрокидывает тарелку на пол, выпаливая свирепое:
— Достало…
Он отходит в сторону, но Чонгук встает следом за ним и подходит вплотную, заставляя остановиться.
«Каждая попытка своевольничать наказуема».
Чонгук наносит ему хлесткую пощечину. Тэхен рефлекторно хватается руками за лицо, щурясь от боли. Когда наносишь пощечину обратной стороной ладони и делаешь это определенным образом, боль от нее становится действительно сильной. Чонгук почувствовал, как костяшками попал Тэхену по скуле и даже разодрал нежную кожу, которая не должна знать ударов. Чонгук понимает, что точно останется синяк. Тело Тэхена поджимается, он чуть горбится, и по его щеке стекает слеза. Чонгуку делать больно Тэхену неприятно. Чудовищно, до отвращения. Вместо этого хочется обнять, притянуть к себе, стереть слезу большим пальцем с щеки, сказать, что все хорошо. Дать отдохнуть, прийти в себя, восстановиться. Но Чонгук вместе с этим и знает, что если позволит слабость самому себе, то такой же слабый ученик получится у него. Ему приходится делать этот выбор.
Чонгук наблюдает за ним, пока Тэхен не может сдержать слез. Он впервые позволяет себе расплакаться вот так просто, еще и на глазах учителя. Это унизительно. Тэхен ненавидит себя за проявленное малодушие.
— Успокойся, — приказывает Чонгук. — Приди в себя. Не позволяй своим эмоциям управлять собой. Соберись. Будь сильным.
Эти слова производят нужный эффект. Чонгук внимательно смотрит за тем, как Тэхен борется прямо сейчас, как с силой набирает воздух в грудь, чтобы начать дышать ровно, как тяжело сглатывает, пытаясь убрать вставший в глотке ком, как собственными костяшками утирает слезы.
Чонгук заметил и до этого, что запах ветивера становился интенсивнее в течение всего дня. Это был характерный сигнал. По этой причине Чонгук понимал, почему тело Тэхена стало менее сильным и почему вдруг эмоции стали брать над ним верх. Чонгук понимал, что Тэхен борется со своей природой, со своим естеством, а это совсем непросто.
— У тебя течка начинается? — тихо спрашивает Чонгук. Вопрос интимный, вызывающий легкое чувство неловкости между ними двумя.
Из-за нее Тэхен не смотрит на Чонгука, но прикусывает нижнюю губу и коротко кивает два раза, закрывая глаза. Тот вздыхает в ответ.
— Собери остатки еды и приберись, после чего умойся и иди к себе в комнату. Твое тело ослабло, и это естественно. Сегодня ты уже ни на что способен.
Тэхен слушается. Он прибирается, ползая на четвереньках, и мысленно благодарит Чонгука за то, что тот не заставил его делать ничего больше. Каждое будничное движение и так дается с большим трудом. Руки и ноги хочется себе отрубить, чтобы перестать чувствовать их бесконечное нытье. Тэхен замечает, как постоянно потеет от даже незначительной нагрузки. Хочется облиться холодной водой и лечь в кровать, чтобы забыться.
***
***
— Хочешь знать, как мы здесь оказались? Три главы клана заняли отдельную комнату в одном из знакомых им баров-ресторанов, в котором персонал был уже научен тому, как следует обслуживать этих гостей. На их небольшом круглом столе располагались закуски и несколько бутылок разного алкоголя, которого они выпили уже предостаточно, чтобы развязать язык. — Моя история не такая интересная, — начинает рассказывать Хосок. — Я родился на улицах и жизни другой не знал никогда, — он закидывает пару снеков себе в рот и запивает коктейлем из пива и соджу. — Совсем маленьким я остался один и был вынужден искать, что поесть. Лет в десять, наверное, я в первый раз продал. Так и началась эта моя карьера, — он смеется немного странно. — Шаг за шагом, с бесконечными драками и потасовками, но мне удалось пробиться повыше. Я понимал, что оборот фармы можно увеличить, и хорошо понимал, как это сделать. Новые таблетки с отличным опиоидным эффектом, малым количеством побочек и относительно небольшой стоимостью. Это тот товар, который действительно можно было толкать. — Это правда, — подтверждает Сокджин. — Когда Хосок стал заниматься вопросами торговли, наш оборот увеличился раза в три за первый год. Донджэ не мог не оценить его талант к бизнесу. Чимин задумчиво хмыкает. — Мне было, что предложить клану, я знал, как сделать нас богаче, — продолжает Хосок. — Кстати говоря, Чимин, — он вдруг смотрит на того очень серьезно. — Я знаю, что тебе наверняка плевать на мои советы. Но я очень настоятельно рекомендую не налегать на эти колеса, — Хосок иногда замечал специфичный аромат, который исходил от Чимина. Запах этот Хосок не мог ни с чем перепутать, потому что он слишком хорошо был ему знаком. Хосок понимал также и то, что резкая смена настроения молодого лидера тоже в своем роде является следствием употребления. — Да, у нас хороший товар, у нас качественный товар, и мы успешно вешаем лапшу на уши об отсутствии зависимости и негативных последствий, но дурь — это дурь. Не бывает таких наркотиков, которые рано или поздно тебя не убьют. — Волнуешься за меня? — спрашивает Чимин и улыбается лукаво. — Можно и так сказать, — отвечает Хосок, пожимая плечами. — А что касаемо тебя? — спрашивает Чимин и переводит взгляд на Сокджина. — Его история интересная, — улыбаясь, протягивает Хосок. — Я бы хотел себе такую, наверное. Сокджин усмехается. — Я перебежчик. Чимин удивленно вскидывает брови. Да, среди членов клана были люди, которые раньше принадлежали другим кланам, но к ним всегда относились с подозрением и повышенным интересом. Таким бойцам, как считалось, нельзя доверять. Но чтобы перебежчик стал лидером нового клана? Чимин слышит о подобном впервые. — Не стоит думать ни о чем таком, — спокойно отвечает Сокджин, наблюдая за реакцией товарища. — Мой клан нарушил договоренности, и сейчас его уже нет. Слава Богу. Пусть горят в аду, — он ухмыляется и отпивает пару глотков из стакана с виски. — Это не я предал свой клан, но мой клан предал меня. А вот Донджэ всегда сдерживал обещания. Он поверил мне, поверил в меня. Стал меня обучать, — Чимину знакомо было имя отца Чонгука. — Я был его учеником. Конечно, не главным. Чонгук для него всегда был на первом месте, и это понятно. Сын был для учителя личным проектом. Он многим пожертвовал, чтобы сделать из Чонгука достойного лидера. Сокджин немного задумался и рассеянно смотрел в сторону. — Тем не менее мне повезло удостоиться такой чести. Я благодарен Донджэ за то, что он дал мне шанс на вторую жизнь. Я предан клану так же, как я предан ему. Светлая память, — Джин мечтательно поднимает глаза к потолку. — Донджэ был великим лидером, хоть Чонгук, может быть, так не считает, — вставляет Хосок и встает с места. — Я оставлю вас ненадолго. Он направился в сторону уборной. Сокджин стал вдумчиво смотреть на Чимина, когда они остались наедине. — Ну а что касаемо тебя, Чимин? — Джин кладет руку на стол. Тот пожал плечом: — Ты знаешь мою историю. Чонгук научил меня всему. — Я не про это, — отвечает Джин. — Что было с тобой до того, как Чонгук привел тебя? Об этом, мне кажется, ты никому из нас еще не рассказывал. Для меня будет честью, если я стану для тебя первым, — последние слова могли показаться двусмысленными, но Чимин пока что не придает им большого значения. Он ставит локти на стол и подпирает голову. Это была правда. Он никогда никому не рассказывал. — Я участвовал в боях без правил, когда был еще ребенком. У нас было что-то вроде бойцовского клуба. Среди таких же, как и я, детей и подростков, водились члены группировок, сыновья, чьи родители принадлежали кланам, ну и так далее. Однажды случилось что-то вроде облавы, потому что один из наших оказался предателем в своем клане. Или просто-напросто сыном предателя. А мы попали под горячую руку. Мне пришлось бежать. Так меня и нашел Чонгук. Чимин рассказывает свою историю, не насыщая ее излишними подробностями. Рассказывает столько, сколько считает нужным. Джин загадочно улыбается ему в ответ. Черты лица Чимина кажутся ему обольстительными: он совсем не похож на грубых альф, окружавших его каждый день. Но даже если поставить Чимина среди омег, среди толпы своих, он все равно будет выделяться своей неповторимостью — так думал Джин. Алкоголь делал свое дело. — Знаешь, Чимин, — говорит Сокджин. — Ты устроил большой переполох сразу, как появился, — он начинает легко стучать ногтями по поверхности стола, и Чимин замечает это. — Я помню тебя совсем юным. Помню, как ты взрослел и менялся с каждым годом. Как становился все красивее. Хорошел. Я помню твой цвет волос. Знаешь, что я думаю? — Джин намеренно игнорирует вскипающую на лице Чимина ярость. — Я думаю, что Чонгук — полный идиот, если еще не сделал тебя своим . Джин допустил большую ошибку, сказав это. В следующую же секунду прямо у своего кадыка он почувствовал острие кинжала, который Чимин всегда носил с собой. Омега успел вскочить на стол, опрокинув с него всё, чтобы коленом умело зажать руку старшего лидера, а своей приставить острие к его горлу. Чимин смотрел на Джина с ненавистью, а выражение его лица было уверенным и непроникновенным. Сокджин улыбался, смотря в глаза напротив, и чувствовал, как теплая капля крови стекает по собственной коже. — Да я же всего на минуту вас оставил, Господи, — Хосок смеется, наблюдая за интересной картиной, которая открылась перед ним, когда он вернулся. Сокджин с приставленным к горлу кинжалом и Чимин на столе, который этот кинжал держит. Они не реагируют на слова Хосока. — Здорово вы познакомились, я смотрю. Сблизились. Ну и что произошло? — Хосок медленно начинает обходить их двоих. — О нет… Неужели Сокджин произнес стоп-слово? Чимин переводит на него взгляд, полный злобы, потому что тон альфы кажется ему глумящимся. Но Хосок совсем не имеет в виду насмешку. Он смотрит на Джина, который продолжает пялиться на Чимина. — Джин, тебе стоило, наверное, сказать об этом раньше. Есть такие слова, которыми Чимина называть нельзя. Более того, есть правила. О которых ты, похоже, забыл на пьяную голову. Да разойдитесь вы уже, ну всё, — Хосок с раздражением подходит к ним вплотную и без страха одной рукой отодвигает Чимина, держащего оружие, а второй рукой блокирует Сокджина. — Можешь продолжить, если я тебя перебил, — хитро улыбаясь, говорит Чимин и возвращается к своему месту, шагая прямо по столу. — Мне что, нужно извиниться? — Джин смеется. Он утирает свою шею, пачкая пальцы собственной кровью. Продолжая смеяться, он слизывает ее с большого пальца. — Я не думаю, что Чимин позволит тебе выйти отсюда живым или, как минимум, непокалеченным, если ты этого не сделаешь, — спокойно объясняет Хосок. — О Господи… — Джин вздыхает и закатывает глаза. — Я приношу свои извинения, брат мой. Чимин недолго испытывает удовлетворение, которое очень скоро сменяется чувством обиды. Ему вдруг хочется заплакать. Он никогда бы не сделал этого на людях и тем более при них. Это равнялось бы позору и унижению. Чимин старательно изображает внешнее хладнокровие, но думает о том, как же сильно он устал.***
***
Ночь выдалась тяжелой для обоих. Тэхену было жарко. Тонкая струя ночного воздуха, тянувшегося из окна в его комнату, не спасала от духоты. Он жадно глотал воздух в попытке надышаться. Подушка, одеяла, собственная одежда — все было насквозь мокрым. Волосы неприятно липли к коже. Хотелось окунуться в купель с ледяной водой. Тэхену не удавалось заснуть. Иногда он проваливался в вязкие сгустки полудрема, едва похожие на настоящий сон, но всякий раз он снова распахивал глаза, чувствуя назойливый зуд по всем телу. Он не может не думать о том, что две таблетки знакомого препарата сейчас ему необходимы как воздух. Они смогли бы помочь подавить синдромы приступа. Они смогли бы избавить его от этих тягостных мук. Тэхен не мог найти положение тела, в котором было бы хоть сколько-нибудь удобно. Он переворачивался с одного бока на другой, но мышцы тела как будто двигались сами в уродливом неконтролируемом танце. Гудящий зуд в нижней части тела скрючивал Тэхена в позу эмбриона. Он непроизвольно тер ногами друг о друга, стыдясь самого себя. Непрошеные мысли липли к сознанию: перед глазами вставал Чонгук. Тэхен непроизвольно вспоминал, как черные, блестящие на солнце волосы обрамляют брови, вспоминал руки с натруженными жилами и крепкими мышцами, длинные пальцы, темные глаза и теплую улыбку, которой хочется довериться. Тэхен качал головой, переворачиваясь на другой бок, как бы пытаясь отогнать от себя любые намеки на фантазию. Он бы с удовольствием нажал «выключить» на кнопке, отвечающей за воображение, если бы знал, как. Альфа так близко: в соседней комнате, всего в нескольких метрах от него. Чонгук бы точно помог ему, ему стало бы легче, страдание сменилось бы наслаждением, но как только эта идея обрамляется в голове Тэхена, он сразу морщится и мысленно бьет себя по щекам. Это настоящая борьба с телом и разумом, и она ощущается невыносимой. Тэхену кажется, что сейчас он находится в самом настоящем аду. Чонгуку ничуть не легче. В отличие от Тэхена, который метался по кровати в попытке найти хоть сколько-нибудь удобное положение для себя, Чонгук всю ночь лежал на спине, положив одну руку себе на грудь. Он и вовсе не закрывал глаза. Диковатый аромат ветивера плотно забился в ноздри, и Чонгук был вынужден дышать только им. Этот запах заполнял все пространство легких и пробирался куда-то дальше по телу, дымом заползал в мозг, вырисовывал витиеватые картинки. У Чонгука безбожно горели уши, стоило ему на секунду представить, что творится в соседней комнате. Чонгук нервно сглатывал всякий раз, когда позволял воображению нарисовать мечущегося по кровати Тэхена, обнаженного и беззащитного, бесспорно нуждающегося в нем. Чонгук не в силах отрицать, что Тэхен нужен ему сейчас не меньше. Чонгук клянется самому себе, что был бы так нежен и аккуратен, если бы только тот позволил до себя дотронуться. Он чувствует себя непривычно слабым. Он готов встать на колени и преклониться перед этим божеством, что мучается и нуждается в помощи. Чонгуку становится необычайно грустно, когда он вдруг осознает, что, может быть, это его иллюзия. Тэхену он, наверное, и не нужен: может быть, только физически, но не духовно. Не просто так он отгораживает от себя всех альф, избегает любой связи с ними — от этого Чонгуку становится плохо. Ему хочется приползти на коленях, поклясться в верности и преданности. Объяснить, что никогда не сделает ему больно. Вместе с тем и другие ощущения возникают в его теле. Чонгуку хочется плюнуть на всё, первый раз в жизни не сдержать обещание, встать и пойти, чтобы взять, не спросив. Чонгук корит себя за то, что разбрасывается обещаниями, которые, может быть, не в силах сдержать. Он крепко сжимает пальцы в кулак, думая об этом. Сможет ли он выдержать это испытание длиною в целую ночь? Чтобы отвлечь себя от мыслей о Тэхене, Чонгук вспоминает, как это было с Чимином. Flashback Испытание собственной течкой кажется Чимину похожим на агонию. Он не может найти успокоение собственным мыслям и телу. Он беспорядочно трогает себя, чтобы попытаться облегчить эту казнь. Из его рта вырывается не то протяжный стон, не то мычание. Ему хочется хныкать по-детски — он готов полностью сдаться, бросив попытки справиться с этим невыносимым мучением, когда альфа, так необходимый, находится совсем рядом. И Чимин сдается. Он шлет всё к чертям и собирает остатки сил, чтобы подняться с пола. Он идет в соседнюю комнату, куда заходить ему строго запрещено, в одних тонких хлопковых штанах, предназначенных для сна. Тело ломит, пока он идет, и чувство желания перебивает страх быть наказанным, который загоняется инстинктивно куда-то далеко. Он решается заглянуть в комнату и, к удивлению для себя, обнаруживает, как Чонгук стоит полностью одетый и курит в приоткрытое окно. Заметив присутствие омеги, Чонгук тушит сигарету и вдруг говорит вполне мягко: — Зайди. Вспышки радости обжигают тело Чимина изнутри, и он быстро ныряет в комнату. Остается стоять на месте, наблюдая за альфой, который рассматривает его с ног до головы. Чимину хочется наброситься на него самому, но он собирает остатки воли, чтобы дождаться. — Хочешь, чтобы стало легче? — спрашивает Чонгук. Чимин молча кивает, жалостливо поджимая брови. — Подойди, — произносит Чонгук совсем тихо. Когда Чимин оказывается рядом, Чонгук опускает ладонь на его лицо, и тот закрывает глаза и рефлекторно открывает губы, начиная дышать рвано. Чонгук коротким движением проводит большим пальцем по нижней губе, вдыхает его аромат, и тогда Чимин чувствует, как его тело под влиянием инстинкта расслабляется. Чимин успевает подумать о том, что может прямо сейчас получить желаемое, поскольку Чонгук тоже подвержен инстинктам, как вдруг чувствует хватку на своем горле. Невозможность вдохнуть мгновенно отрезвляет, и ученик хватается руками за руку Чонгука, крепко сжимающую его глотку. Чимин распахивает глаза и сталкивается со стальным взглядом альфы, целящимся в него. Каждое слово бьет прямо по той маленькой личности, что живет и прячется внутри: — Если будешь вести себя как омега, то и окружающие будут обходиться с тобой как с омегой, — голос Чонгука звучит жестко, сурово. Он отпускает руку, и Чимин беспомощно складывается пополам, пытаясь отдышаться. Чонгук наблюдает за ним, смотря сверху вниз. — Вернись к себе. Ты никогда не сможешь достичь цели, пока будешь позволять себе такую слабость. В голосе Чонгука слышится презрение, и Чимину хочется провалиться сквозь землю. Он чувствует стыд и отвращение к самому себе.***
***
Стыд и отвращение — две выученные эмоции, которые Чимин ненавидит ощущать больше всего, но которые охватывают его всякий раз. Чимин сидит внутри своего мерседеса и курит, задумчиво рассматривая отражение в зеркале. Свое лицо давно не кажется симпатичным. Он внимательно разглядывает свою кожу, губы, глаза, черные волосы, которые кажутся чужими. Кто я такой? Из чего я состою? Чимин задается вопросами, на которые не может найти ответ. Воспоминания о двусмысленных словах Джина заставляют испытывать горячую смесь из унижения и брезгливости, отчего так сильно хочется убежать, но убежать от самого себя никогда не получается. Из глаза вытекает ненавистная слеза — еще один признак идиотской слабости духа, который так и не получилось воспитать. Чонгук хорошо воспитал его тело: Чимин может победить в схватке кого угодно, он сильный, но Чонгук не смог воспитать его внутренний мир, состоящий из слишком большого количества противоречий и непониманий самого себя. Что именно так сильно обидело его во время того диалога? Чимин не может себе объяснить. Но он ненавидит, когда альфы видят в нем омегу и намекают на эту его часть. Это он знает очень хорошо. Но вместе с тем эта часть… Она постоянно рвется наружу, и все никак не выходит сжать ей глотку хорошенько, чтобы заставить замолчать. Может быть, эта часть — и есть я? Чимин выбрасывает сигарету в окно и спешно вытирает слезу. Сглатывает и тянет воздух, чтобы успокоиться и не позволить еще одной вытечь из проклятого глаза. Он проводит ладонью по черным волосам, случайно замечая вызывающий омерзение короткий безымянный палец. Он больше не может смотреть на себя. Он с шумом захлопывает зеркало и теперь смотрит в даль пустынной ночной дороги. Если не получается бежать от самого себя, тогда, может быть, стоит встретиться с самим собой? Может быть, в этом и есть моя сила? Чимину приходит идея в голову, которая теперь кажется навязчивой. Он заводит двигатель и, нетерпеливо давя на педаль газа, выезжает на полосу.***
***
Чонгук чувствует облегчение, когда запах ветивера, который он слышит, проснувшись, уже не кажется таким ослепляющим и дурманящим голову. Он все еще отчетлив, все еще пробивается в ноздри, но совсем не такой яркий и невыносимый в своей недостижимости. Чонгук испытывает чувство внутренней победы над самим собой — это испытание ему удалось преодолеть. Вслед за ним приходит чувство беспокойства. Он действительно тревожится о том, как сейчас чувствует себя Тэхен. Хочется ли ему пить? Хочется ли ему есть? Болит ли у него что-нибудь? Как можно ему помочь? Чонгук понимает, что должен держать себя в руках. Это чувство, которое он стал испытывать к нему, может навредить им обоим, и его нужно постараться обуздать. Одевшись, он выходит из комнаты и застает Тэхена, который тихо пьет воду из стакана. Он немного сгорблен, а взгляд его рассеян и опущен вниз. Чонгук не без трепета подходит к нему. Из всего того, что он хотел спросить, он позволяет себе спросить лишь: — Как ты себя чувствуешь? Голос звучит слишком заботливо и мягко, и Чонгук корит себя за это. В ответ Тэхен заглядывает ему в глаза, его лицо выглядит жалостливо и даже тоскливо. — Я в порядке, — отвечает тихо и неуверенно. Чонгук кивает в ответ и тяжело вздыхает. Хочется послать к черту все выдуманные условности и крепко прижать к себе. Хочется позволить почувствовать близость. — Кажется, всё? — спрашивает как можно более твердо. Тэхен медленно кивает, после чего отвечает с такой же робостью в голосе: — Я готов вернуться к тренировке. И еще… я хотел извиниться за вчерашнее… И поблагодарить… за… — Это лишнее. Не нужно ничего говорить. Тэхен снова заглядывает Чонгуку в глаза. Теперь во взгляде омеги считывается несогласие. Он совершает свой самый крошечный протест. — И все же. Он подошел к Чонгуку вплотную так быстро, что тот не успел среагировать. Тэхен, не спросив разрешения, обнял Чонгука руками за талию и прижался щекой к его груди. В первую долю секунды Чонгук почувствовал панику и испуг внутри себя. Он не стал реагировать на объятие, которое совершенно точно было переходом границ, но и не смог обнаружить в себе силы оттолкнуть его от себя. Чонгук поддался сиюминутному пороку и позволил себе глубоко вдохнуть травянистый запах и почувствовать это тепло крепких натруженных рук. Может быть, все-таки нужен?.. — Спасибо, Чонгук, — шепчет в сторону, не смотря. Чонгук слышит обращение по имени к себе впервые, и оно кажется чрезмерно личным, но он не хочет выносить предупреждение о том, что так нельзя. Можно. Тэхену можно. Чонгук начинает плыть. Когда реальность смешивается с вымыслом, он собирает в себе все силы, чтобы сказать: — Не за что…***
***
Чимин заходит в знакомый ресторан вальяжной походкой, которая ему самому кажется неуклюжей. Из-за того, что он сделал перед приездом сюда, он чувствует неуверенность в себе и застенчивость. Но теперь он пытается подружиться с этими эмоциями, а не направлять на них свой праведный гнев. Когда он идет в сторону террасы, ему кажется, что все вокруг только и делают, что пялятся на его волосы. Вскочить на стол и покромсать им всем конечности, чтобы знали, как смотреть на него нельзя? Хочется, но как-нибудь в другой раз. Сегодня Чимин пробует смотреть на проявление другой части себя. И надеется, что в этом ему поможет человек, которого он сразу замечает сидящим за небольшим столиком на двоих. — Те же люди на том же месте, — Чимин садится напротив без спроса и выдавливает из себя доброжелательную улыбку, заглядывая полицейскому в глаза. Юнги смотрит на него не без удивления и с большим интересом осматривает новый цвет волос, соответствующий его настоящему. Чимин думает о том, что ему можно. Только ему можно проявлять откровенное любопытство к его внешнему виду. — Вечер кажется таким хорошим, поэтому я даже попрошу не нападать на меня и не хватать за горло, но все-таки я не могу не сказать, — Чимин усмехается в ответ. — Тебе идет, — Юнги беззлобно улыбается. — Так гораздо лучше. Теперь ты просто очень красив. Этот откровенный комплимент не вводит в состояние бешенства. Тем не менее Чимин делает усилие, чтобы ответить на него с благодарным кивком. Когда он принимает эти слова, то вдруг чувствует, что по телу разливается тепло. Чимин пытается отвлечь себя от новых ощущений, поэтому переводит тему разговора и спрашивает: — Пьешь только воду сегодня? Трезвый образ жизни? Не представляю, как можно вести его, занимаясь такой скучной чепухой. Юнги снова коротко улыбается. — Я зашел поужинать, однако мне уже пора ехать. Но если хочешь… поехали вместе со мной. — Это свидание? — спрашивает Чимин слишком неожиданно и слишком игриво, из-за чего сразу мысленно одергивает себя. Он чувствует себя тринадцатилетней неопытной вертихвосткой, которая не умеет держать язык за зубами. Но чувствовать себя таким даже приятно. — Можно и так сказать, — Юнги сохраняет улыбку на лице. — Не знаю, правда, насколько оно покажется тебе романтичным. — Любопытно проверить, — отвечает Чимин и встает следом за Юнги. Ехать в фольксвагене полицейского необычно, боязно, но эти ощущения, с которыми Чимин теперь знакомится, будоражат. Он тупо смотрит себе на колени и все не понимает, куда деть руки. Юнги замечает это, но не говорит вслух, а только незаметно улыбается — он боится спугнуть новую версию этого человека, которую вдруг встретил сегодня вечером. Юнги понимает, что сделать это — жестоко, но вместе с тем он вдруг верит, что это может помочь пробудить в Чимине те качества, зародыши которых Юнги всегда в нем замечал. Под всеми тяжелыми масками безразличия, бессердечности и самоуверенности. — Мы приехали, — говорит он, когда паркует фольксваген во дворе обыкновенного многоэтажного дома в одном из бедных районов, в которых Чимин не был давно и из которых слишком давно сбежал, ища для себя лучшей жизни. Вид серого здания, от которого так и веет нищетой и безнадежностью, не вызывает светлых чувств. — Ты что, живешь здесь? — спрашивает Чимин даже брезгливо. — Не настолько плохо я зарабатываю, — Юнги выдавливает из себя усмешку. — Это не мой дом, можешь расслабиться. И уж не повез бы я тебя так сразу к себе домой, все-таки я хоть и немного, но джентельмен. Чимин ухмыляется и смотрит на него: — Кто ж тебя знает. Они поднимаются на нужный этаж на лифте, который кажется очень ненадежным. Чимину не нравится запах внутри дома, не нравится атмосфера, не нравится свет грязно-серых желтых ламп. Ему инстинктивно хочется убежать, но не хочется расставаться с Юнги. — Если снимаешь квартиру для своих любовников, мог бы снять что-нибудь и получше, — язвит Чимин, пока Юнги проворачивает ключи в замке. — В таком месте тебе в жизни никто не даст. Чимин позволяет себе кокетничать. Откровенно. Без стеснения. Ему все еще странно наблюдать такую свою трансформацию. Одна только смена цвета волос как будто бы слепила из него новую личность, которая до сих пор пугает, но так интригует. — Прости, Чимин. Я уже успел сказать, что сегодня романтики не будет. Чимин хмыкнул. Когда они проходят внутрь дешевой, плохо обставленной однокомнатной квартиры, игривость и желание кокетничать мгновенно сменяются неизученным страхом и противлением. Чимин чувствует омерзительный запах, забивающийся в ноздри. От него сразу же подкатывает тошнота. Ему не хочется прикасаться ни к одной из поверхностей в этом помещении, поскольку всё здесь смердит. Чимин не понимает, где он оказался и зачем Юнги сюда его привел. Юнги же идет спокойно внутрь жилой комнаты, и Чимин делает усилие над собой, чтобы следовать за ним. То, что он видит перед собой, вводит в моментальное состояние ужаса. Тошнота подкатывает так сильно, что Чимин непроизвольно закрывает рот рукой. Он пытается не дышать, чтобы не вдыхать лишний раз отвратительный спертый воздух, которым пропитано это грязное пространство. Чимину кажется, что он не бывал в местах хуже, чем это. И не видел никогда ничего хуже, чем видел сейчас перед собой. Посреди комнаты, прямо на полу, лежало два бездыханных тела. Одно тело принадлежало молодому, неестественно худому альфе, распахнутые стеклянные глаза которого выражали страх и отчаяние. На его лице и вокруг него были заметны следы различных спекшихся жидкостей: пена, которая, очевидно, выходила из его рта; рвота, ставшая источником невыносимого запаха. Он лежал на спине с раскинутыми руками в застывшей мертвой позе. Недалеко от него лежала совсем молодая девушка-омега. Такая же бездыханная, в неестественном положении, вся скрюченная: казалось, она дергалась в страшных потугах перед смертью, поскольку теперь она застыла на боку с поджатыми ногами. Ее вытянутая вперед рука вся была покрыта язвами, дырами, синяками. Чимин чувствует, что еще немного, и его действительно вырвет, и еще ужасно хочется вдохнуть свежий воздух и помыться сразу, чтобы попробовать избавить себя от безобразного запаха и этой картины, которая теперь наверняка застрянет в голове гнусным воспоминанием. Чимину стало настолько не по себе, что он безвольно стал пятиться назад, он захотел убежать. Капитан не дал ему этого сделать: Чимин почувствовал его руку на своей макушке, что задержала его: — Не нравится зрелище? — Чимин слышит позади себя. — Смотри внимательнее, — Юнги шипит змеей, его голос вмиг стал злым и беспощадным. — Слушай аромат, запоминай все в деталях. Чимину хочется заплакать. Он нервно качает головой из стороны в сторону: не хочется слушать аромат, не хочется запоминать. Юнги сейчас кажется Чимину самым жестоким демоном, который мучает его на задворках настоящего ада. — Смерть — это не только красивые фонтаны крови в благородных схватках с врагами, — продолжает шептать Юнги на ухо, стоя позади. — Вот она — смерть. Это смерть, Чимин. Та смерть, на которую вы обрекаете людей. Чимин продолжает исступленно качать головой. Он отрицает, как ребенок. — Ему, — Юнги показывает пальцем на парня, — двадцать. Ей — всего шестнадцать. Они упарывались вашей дешевой дурью, глотая таблетки, как вкусные леденцы. А когда перестало брать, они начали варить из ваших колес сладкий сироп и пускать себе прямо по вене. Видишь ее руку? У нее уже начался некроз тканей. Отчасти ей повезло, что она сдохла раньше, чем ей ампутировали конечности. Чимин всхлипнул. Он больше не мог выносить эту пытку. — Прекрати, — шикнул он тихо. — Мнишь себя благородным рыцарем, зачищающим улицы от воров, убийц и педофилов? — Юнги приближает свои губы совсем близко к уху Чимина, продолжая. — А я не могу объяснить себе, чем лучше педофилов люди, продающие детям смерть. Чимин разворачивается, перед глазами мутнеет из-за слез. Он грубо отталкивает от себя Юнги, не найдя в себе сил на большее. Он испытывает обиду и злость от того, что тот проделал с ним это. Испытывает ненависть к тому, что окружает его, и вновь к самому себе. — Я ненавижу тебя, — пускай Юнги попробует кусочек этой ненависти, Чимину хочется отомстить хотя бы немного. Чимин выбегает на улицу, не помня себя, и поджигает сигарету, стараясь изо всех сил запахом табака перебить тот запах, которым успела пропитаться, кажется, каждая клеточка его тела. Чимин хотел сблизиться с Юнги, чтобы найти в нем утешение. Чтобы он помог ему сбежать от внутренних демонов, так сильно мучающих его. Но Юнги оказался более жестоким, познакомив Чимина с новыми демонами, которые теперь непременно будут соседствовать со старыми. И неизбежно порождать внутри новые конфликты, которые так мешают ужиться с самим собой.***
***
Несколько месяцев спустя Волосы Тэхена стали полностью светлыми, он отрезал последние черные концы. Пшеничный оттенок их навевал у Чонгука еще больше воспоминаний о лесе, в котором он жил в детстве, и полях, по которым бегал беззаботным ребенком, не знающим крови. Тэхен стал родным и теплым, и Чонгук уже давно перестал это отрицать и пытаться бороться с внутренними противоречиями. Чонгук все чаще тепло улыбался, наблюдая за любимым учеником, а Тэхен позволял себе пользоваться ставшей уже заметной мягкостью учителя и улыбался в ответ, смело заглядывая в глаза. Чонгук разрешал себе такую нежность в отношении еще и потому, что Тэхен, замечая это, не менялся в своем рвении стать сильнее. Тэхена не нужно было воспитывать в плане силы воли и выносливости — он справлялся с тяжелыми физическими испытаниями теперь на раз-два, из-за чего совсем стал похож на готового воина. Чонгук еще пока не торопился заканчивать их пребывание здесь, в горах, но уже чувствовал, что их время близится к концу. Тэхен готов. Чонгуку не хотелось даже этого признавать, хоть он и испытывал внутреннюю гордость за свое своеобразное творение. Ему не хотелось, поскольку это значило, что придется вернуться в клан, к старым конфликтам и новым вызовам, к очередным бойням, пыткам и крови. А что если остаться жить здесь вот так, вдвоем, в уединении, не зная боли, предательств и насилия? Чонгуку эти мысли кажутся неожиданно притягательными, но он так же быстро отгоняет их. Он понимает одно: теперь это всё — не про себя, но про него. Теперь начинается его история, история Тэхена, которую Чонгук обязан довести до конца вместе с ним. Ночью они сидят у костра, разговаривая друг с другом. Они стали делать так время от времени, и Чонгуку это искренне нравилось. Нравилось проводить с Тэхеном время. Чонгук стал воспринимать его как своего настоящего друга, которого у него никогда не было. Он не позволял себе такого с Чимином не потому, что Чимин был ему неприятен или еще по какой причине, а лишь потому, что Чимину бы это помешало. Тэхен же был человеком совсем другого склада, и Чонгук понимал, что не ошибался в этом своем ощущении. Тэхен лежит на боку, подперев голову рукой, и слушает Чонгука с улыбкой на лице и интересом в глазах — ему нравится слушать его, нравится, когда тот рассказывает ему истории. Когда-то он рассказывает ему легенды о старых битвах и умерших героически воинах, а когда-то рассказывает и о самом себе, что Тэхен ценит выше всего. Тэхен перестал бояться ощущения, что он доверяет ему, поскольку почти за год их совместного пребывания здесь Чонгук ни разу не заставил его усомниться в нем. Тэхен уважает Чонгука за силу, за верность себе и своим убеждениям. Когда Тэхен видит перед собой Чонгука, он видит отважного, решительного и честного альфу, которого он никогда еще прежде не встречал. Может быть, мир состоит не только из подлых и циничных подонков. Эту мысль Тэхен еще планирует обдумать, но все чаще позволяет ей возникать в своей голове. Чонгук сидит с другой стороны костра, обняв колени руками. На нем простая темная толстовка, и капюшон накинут на голову. Он совсем не похож на лидера преступного клана, когда сидит вот так, смотря на огонь и думая о чем-то своем. Тэхену этот его образ кажется противоречивым, но по-своему милым: он ловит себя на мысли, что Чонгук даже сошел бы за симпатичного студента колледжа, если бы они оказались в другом месте и в другое время. Но они совсем в других жизненных обстоятельствах, и то, о чем он говорит, идет вразрез с тем, как Чонгук сейчас выглядит, и в этом даже есть свое очарование. — Когда я совершал месть за смерть родителей, я убивал долго и убивал много. Мне пришлось пройти через большое количество людей, чтобы добраться до каждого из предателей, — Чонгук продолжал свой рассказ. Желание откровенничать с Тэхеном превратилось в своего рода потребность. Чонгук делился с ним такими подробностями своей жизни, которые никогда никому не рассказывал, всегда держал при себе. Оказалось, что рассказывать и слушать — это приятно. И видеть, что глаза напротив тебя не осуждают, а странным образом понимают. — Поначалу убивать страшно, убивать противно. Каждый раз мутило. Казалось, что я делаю что-то не то, но это только самообман, с которым тоже нужно научиться справляться. И когда я преодолел сомнения, я стал получать удовольствие. От криков боли тех, кто предал моих близких. Ты можешь считать меня психопатом, но нет чувства праведнее, чем то чувство, которое испытываешь, когда совершаешь справедливое возмездие. — И как ты преодолел сомнения? — спросил Тэхен с короткой теплой улыбкой на лице, и Чонгука даже удивило, что тот, кажется, совсем не считает его психопатом. — Я представлял себе то, что все те подонки делали с моими родителями перед их смертью. И тогда ненависть охватывала меня. Под действием ненависти твое тело способно на всё. Это мощное оружие. Тебе нужно хорошо взрастить ее внутри себя, если хочешь совершить месть, — Чонгук теперь смотрит на Тэхена пристально. — Я помню, что ты пришел ради мести. Чтобы мы помогли тебе совершить ее, научив драться. Но запомни, Тэхен, что у тебя не получится сделать это, если твоя ненависть не будет сильна. Поэтому прежде, чем начать свой путь, убедись в том, что ненавидишь своего врага достаточно сильно. Только она станет твоей верной спутницей на пути, способной побороть сомнения. Тэхен улыбается шире и переворачивается с бока на спину. Он складывает руки у себя на груди. Чонгук наблюдает за его силуэтом с восторгом. — Не волнуйся, — произносит Тэхен. — Я ненавижу достаточно сильно. В этом у меня нет сомнений. Тон его был убежденным, и Чонгук не смел сомневаться в том, что он сказал это очень серьезно. Вместо сомнений у Чонгука возник интерес. Он не позволял себе задавать этот вопрос, пока не придет время. Но теперь ему казалось, что время пришло. Пора спросить. — Тэхен, — обращается Чонгук к нему, заставляя повернуть к себе голову. — Расскажи мне теперь. За кого ты собираешься мстить? — Я буду мстить за смерть своей семьи, — Тэхен отвечает вполне спокойно и смело смотрит Чонгуку в глаза. — Кто был твоей семьей? — Отец, мать и… мой сын. Чонгук был готов к тому, что Тэхен назовет родителей, братьев или сестер, но совсем не готов к тому, что он назовет кого-то из своих… детей. Кто-то убил его ребенка? У него был ребенок? Чонгук почувствовал, как его передернуло, но сейчас он смотрит на Тэхена с неподдельным увлечением и даже сочувствием. Какую историю он скрывает? Что ему пришлось пережить? Чонгук теперь осмысливает эти вопросы так, как будто они относятся непосредственно к нему самому. Как будто являются частью и его жизни тоже. — Я вижу недоумение в твоих глазах? — спрашивает Тэхен и садится в ту же позу, в которой сидит Чонгук. Омега складывает руки на колени и продолжает смотреть на него без доли страха и недоверия. — Нет, — твердо отвечает Чонгук. — Но теперь мне жизненно необходимо знать имя ублюдка, который сделал это с твоими близкими. Тэхен как-то странно усмехнулся, услышав это. — Я назову тебе имя, Чонгук, но будь готов к тому, что тебе оно знакомо. Чонгук почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. Странное и даже незнакомое ощущение, которое теперь приходится переживать. — Я жду, — с внешним спокойствием отвечает он. — Хаяши, — произносит Тэхен медленно, и каждая буква, которую он выговаривает, кажется, так и сочится ненавистью. — Ха-я-ши, — повторяет Чонгук по слогам, пробуя проклятое и давно забытое имя на вкус. Внутри него мгновенно забурлила ярость. Вспышка гнева, которую он и не стремится подавить. Тэхен кивает, ненадолго прикрывая глаза. — Но, — бешеные глаза Чонгука начинают метаться из стороны в сторону, он пытается как можно быстрее осмыслить это, чтобы понять, — ублюдок мертв. Он умер давно, иначе я бы сам задушил его своими руками, заставив хорошенько помучаться перед смертью. Тэхен лишь улыбнулся. — Твои наводчики тебя обманули, Чонгук. Не держи крыс так близко рядом с собой. Он жив. И я даже знаю, где его найти. — Ты знаешь? — Чонгук распахнул глаза. — Тэхен, я вынужден сказать тебе кое-что. — Что? — с интересом спрашивает Тэхен. — Я не знаю, как ты отнесешься к этому, но знай, что теперь это и моя месть тоже. Тэхен улыбнулся: — Я отнесусь к этому с честью, — он почтительно кивнул. — Знай тогда и ты, что Хаяши — это только первое имя в моем списке. — Есть и другие? — спрашивает Чонгук. — Да, — отвечает Тэхен. — Но об остальных тебе необязательно знать. Они не имеют к тебе никакого отношения, это мои с ними старые личные долги. А про Хаяши… Я подозревал, что ты тоже связан с ним не самым приятным образом. Вижу, мои догадки меня не обманули. — Нет в этом мире человека, которого я ненавидел бы сильнее, — произносит Чонгук. — Я не стану скрывать: мне любопытна, Тэхен, твоя история. Но я не буду лезть тебе в душу. Пока что я вижу свою миссию в том, чтобы сделать из тебя воина и помочь совершить праведную месть. Для меня это тоже честь — присоединиться к его смерти. Они улыбнулись одновременно, странным образом прочитывая что-то в глазах друг друга. Чонгук знал, что теперь, после того короткого, но многозначного, что он услышал сегодня, в нем появилась неоспоримая потребность защищать Тэхена и делать это без корыстного умысла, делать это до конца. Теперь Чонгук смотрит на Тэхена иначе. Новыми деталями обрастает его образ — странными, пугающими, жуткими. Но чуткими, тонкими и чудовищно нежными. Чонгук втягивает воздух, без опаски вбирая в легкие любимый аромат ветивера, который давно уже кажется бесконечно родным.
