рыси
24 июля 2024 г., 04:14
Тэхен сидит на коленях, его руки сложены на них в правильном положении. Спина идеально выпрямлена, взгляд решительный, устремленный вперед. Он одет в свой свободный льняной костюм. Он ждет. Это волнительный момент, от которого бьется сердце.
Чонгук сидит напротив него в такой же позе. На нем похожая одежда, но черного цвета, льняной кардиган без пуговиц, напоминающий традиционное кимоно, подпоясан на талии. Сая — ножны для самурайского меча — в его руках кажется священной реликвией, на которую нельзя даже дышать и смотреть с недостаточным благоговением. Чонгук держит катану, вытянув руки перед собой.
— Этот меч принадлежал моему отцу. Несколько мечей, ставших его наследием, он завещал мне, и вместе с тем я дал ему обещание распорядиться ими правильно.
Чонгук медленно вынимает катану из ножн, и ее безупречный блеск почти что слепит глаза. Тэхен смотрит на это зрелище с придыханием.
— Это самое ценное из всего, что он оставил мне, — продолжает Чонгук, так же внимательно осматривая острое лезвие, способное с легкостью разрубить любое препятствие на своем пути. — Таких мечей больше нет в мире. Хаттори Мицуру… был великим фехтовальщиком и легендарнейшим из мастеров по изготовлению самурайских мечей, который умер от руки предателей, и за его смерть мстил лично мой отец. Цену такого клинка невозможно посчитать, — Чонгук щурит глаза, внимательно осматривая каждую деталь боевого орудия. — Это слишком редкий и неповторимый меч, который для настоящего воина станет ценнее собственной руки.
Чонгук медленно просовывает катану обратно в ножны и вновь вытягивает руки вперед, призывая Тэхена сделать то же самое. Передавая меч в руки ученика, Чонгук чувствует необычайное волнение и вместе с этим восторг.
— Ты можешь лишиться даже собственного имени, но не можешь позволить себе лишиться этого меча.
Тэхен испытывает настоящий трепет, ощущая тяжесть оружия в своих руках.
— Я клянусь, — твердо произносит он, — носить его с гордостью и использовать с честью, достойной воина.
Чонгук улыбается и коротко кивает. Вместе с тем он переживает легкую грусть от того, что собирается сказать дальше.
— Я научил тебя всему, что знал сам. Теперь начинается твой путь, Тэхен, и я испытываю гордость от того, что смогу быть частью твоего пути, — учитель смотрит на ученика с довольством и уважением, а ученик — с благодарностью и волнением. — Теперь скажи мне. Куда мы отправимся дальше?
— Окинава, — отвечает Тэхен и коротко улыбается одним уголком рта.
— Ублюдок сдохнет на собственной родине, — Чонгук прикрывает глаза. — Поэтичная смерть.
Чонгук не надеялся, что их путь окажется близким, и с принятием относится к обстоятельству, что им придется добираться до Японии. В ближайшее время нужно будет решить пару формальностей: достать на Тэхена поддельные документы, освежить в памяти парочку старых иностранных контактов, обеспечить себе алиби. Но это всё — детали, которые не слишком сильно его беспокоят. Главное, что Тэхен знает, где достать Хаяши живым. Это значит, что совсем скоро Чонгук сможет почувствовать сладкий вкус мести, который уже успел подзабыть.
***
***
Юнги идет ночью по безлюдному парку, ведомый одним лишь тонким ароматом сладкого миндаля, который чувствовал издалека. Юнги радовался не только тому, что Чимин с недавних пор стал испытывать отвращение к любым таблеткам, благодаря чему его аромат теперь можно было слушать, но и тому, что из-за этого его легко было найти. Юнги четко осознавал внутреннюю потребность проводить время с Чимином. Хоть их встречи и были безобидными, однако это общение, учитывая то, чем каждый из них занимался, постепенно принимало характер странного. Они старались отодвигать эту мысль на задний план, пока обстоятельства не прижмут. Юнги, как и Чимин, хорошо понимал, что эти встречи опасны, и в долгосрочной перспективе у них нет никаких шансов на мирное сосуществование. Но эти будничные встречи то там, то здесь так хорошо походили на мирные непринужденные свидания, что отказать себе в удовольствии провести время с этим человеком представлялось слишком невозможным. Юнги видел в Чимине не преступника, а запутавшегося в себе, очень милого человека, который мог бы проявить силу и найти для себя утешение в безмятежной жизни, если сам того захочет. Юнги садится за один из небольших садовых столов, что располагались в глубине парка. Аромат миндаля смешивался с запахом табака — Чимин курил сигарету, внимательно наблюдая за появлением полицейского. — Какие планы на субботу? — спрашивает омега. — Не успел еще закончить эту встречу, а уже планируешь следующую? Какая нетерпеливость, — Юнги хмыкает. — Или дальновидность. — И все же, — Чимин настойчив. — У меня будет одно серьезное рабочее дело, — Юнги смотрит на него, как бы извиняясь. — Так что как-нибудь в другой раз. — Дело? — с интересом спрашивает Чимин и делает глубокую затяжку. — Мы собираемся накрывать Фумико и Янына, — Юнги надеялся, что эта информация покажется Чимину интересной, поэтому с удовольствием наблюдает изумление в его глазах. — Они решили подставить моего коллегу, — Юнги достает сигарету и закуривает. — И по совместительству их крышу. Зря. Большая ошибка. Теперь у нас развязаны руки. — Как любопытно, — отвечает Чимин и задумывается. Чо Янын и его жена-японка по имени Фумико держали под своим бессменным руководством управление клана «Мёндонские рыси». Или же «Рыси с Мёндона», как их еще называли. Поговаривали, что Фумико была членом Якудза, но сменила место жительства по неизвестным обстоятельствам и под покровительством Янына стала заправлять преступным бизнесом на родине нового мужа. Они держали под своим контролем все ночные клубы в центре города, как и прочие подпольные заведения для взрослых, которые приносили их клану основную прибыль. Рэкет общественных заведений стал стартом их карьеры, но в течение нескольких лет их группировка разрослась до таких масштабов, что сегодня каждый человек с деньгами знал, что нет никакой возможности открыть ночной клуб или стриптиз в центре, не оказавшись в финансовой зависимости от клана. Они непременно забирали себе значительную часть дохода ночных заведений. Клан рысей, пожалуй, был одним из ключевых конкурентов на рынке преступного бизнеса. Они всегда являлись основным препятствием на пути к захвату контроля над центром. Известные ребята. — Так что теперь ты можешь сказать мне спасибо, — говорит Юнги, вспоминая старые слова Чимина. — Мы в каком-то роде делаем вашу работу. — Впервые за долгое время решились показать яйца и сделать хоть что-то полезное, — хмыкнул Чимин в своем старом стиле. — Велика задача. И что же случилось с их старой крышей? — Они что-то там не поделили, и Фумико скормила его своим собакам, — буднично рассказывает Юнги. — А так делать нельзя, — напоминает он. — Полицейские тоже относятся к числу гражданских, смею напомнить. А эти япошки такие злобные, правда? — усмехается Юнги, как будто рассказывает о чем-то совсем повседневном. — И совсем не уважают иностранцев. Чимин слушает Юнги с интересом. Он понимает, что подобная участь могла бы вполне ожидать и Юнги тоже, если бы тот хотя бы раз перегнул палку в вопросах договоренностей с их кланом. Но Юнги всегда был умен и очень тонко чувствовал эту грань, которую полицейским переступать нельзя. — Давно хотел тебя спросить, — Чимин рассеянно смотрит на чащу деревьев, что покачивались и шелестели от легкого ночного ветра. — Как ты стал нашей крышей? Юнги стал выглядеть задумчивым, что привлекло внимание Чимина. — Однажды Чонгук очень серьезно мне помог, — говорит Юнги негромко. — Можно сказать, он спас жизнь одному близкому мне человеку, — он переводит взгляд на Чимина, замечая короткое изумление в его взгляде. — Это было очень давно, Чимин. Ты тогда был еще совсем юным. Конечно, он сделал это не из бескорыстных добрых побуждений, — Юнги отводит взгляд. — Такая сделка обошлась мне дорого, как можешь видеть. Но в конечном итоге, — Юнги немного щурит глаза, — когда дослуживаешься до достаточно высокой должности, вроде моей, все равно приходится кого-то крышевать. Главное — тщательно выбрать кого. Такие времена. Я лично связываю рост преступности в последние десятилетия не с неуправляемостью бандитских группировок, а с действиями правительства. Это политика. А мы в ней только что-то вроде служебных собак. Чимин довольно усмехается. — Вот поэтому любой клановец презирает полицейских, — его рот растягивается в лукавой улыбке. — Это не свобода, а вынужденное прислуживание кому-то, кого ты можешь даже не уважать. — Вводишь себя в сознательный самообман, когда думаешь о своей жизни? — Юнги отвечает такой же ироничной улыбкой. — И в чем отличие, Чимин? Клановцы разве не вынуждены прислуживать тем, кого они, может быть, даже не уважают? — Совсем нет, — Чимин отвечает. — Любой клановец искренне уважает своего лидера и служит ему верностью. От этого Юнги вдруг рассмеялся вслух. — Прости, мой хороший, — довольно протягивает он, извиняясь за свою реакцию. — Но ты не можешь быть таким наивным, ты ведь гораздо смышлёнее. Взять, например, тебя. Тот, чье место ты занял, став лидером, все еще жив. Неужели ты и впрямь питаешь иллюзии относительно того, что в нем достаточно мало гордости, чтобы относиться к тебе с уважением? Юнги был наглым и откровенным, но в последнее время Чимин позволял ему всё. Юнги можно. Юнги стал единственным человеком в его жизни, который стал озвучивать неприятную правду и открывать глаза на какие-то вещи. Чимин ничего не ответил и только хмыкнул, прикрыв веки. Юнги перевел тему разговора. — Кстати говоря, Чимин, — говорит Юнги и достает из кармана пачку полароидных снимков, которую кидает на стол. — Подскажи, пожалуйста, своему другу, что пользоваться фальшивыми документами — это, конечно, старая рабочая схема, но все-таки ему не следовало бы разгуливать по городу так непринужденно, — Чимин перебирает фотографии и видит на каждой из них Джина, заснятого с камер наблюдения в разных общественных местах. — Мне становится как-то неудобно перед коллегами, — с иронией протягивает Юнги. — Все, конечно, понимают, что вам никто не указ, но все-таки как-нибудь помягче напомни ему о том, что он находится в федеральном розыске, или же это придется сделать мне. — Придурок, — усмехается Чимин, рассматривая снимки, и отбрасывает их в сторону.***
***
Окинава, Япония Чонгук и Тэхен сидят на корточках, скрываясь в кустах у дремучей лесной чащи. Поздний вечер. Стемнело. У каждого катана в ножнах, готовая делать свое любимое дело. Они одеты в черную полуспортивную одежду, полностью закрывающую тело. На голове у них черные тонкие балаклавы с прорезями для глаз, и эти головные уборы были нужны им только для того, чтобы пробраться незамеченными. Они смотрят вдаль внимательно и видят в метрах пятидесяти от себя просторный дом. В окнах горит свет. Чонгук наблюдает за людьми с холодным оружием, снующими туда и сюда, и пытается подсчитать. — Как тебе кажется, сколько их там? — спрашивает, обращаясь к Тэхену. — Около тридцати, я думаю. Чонгук усмехнулся. — Растерял ты, Хаяши, былое величие. — Ты же знаешь, что его клан считается вымершим. — И всего тридцать сукиных сынов, которые продолжают хранить свою никчемную верность ему, — Чонгук улыбается под маской. — Какой бездарный финал. Они наблюдают за оживленным движением людей впереди себя еще несколько минут. Чонгук все это время пытается просчитать и проанализировать, чтобы изобрести наилучший план действий. Когда он обдумывает все достаточно хорошо, он посвящает в детали Тэхена: — Я пойду с того входа, а ты залезай на крышу и оттуда проберись на балкон. Таким образом я начну зачистку с первого этажа, а ты — со второго. Хаяши должен быть где-то между. Если я найду его первым, я дам тебе знать. Оставлю его тебе, — говорит Чонгук, выражая тем самым некоторое благородство, поскольку помнит, что это, в первую очередь, месть Тэхена, к которой он его готовил. — Но прежде нужно перебить всех его выблядков. Он должен успеть насладиться своей смертью. Согласен? — Да, мой лидер, — усмехается Тэхен. Они обмениваются взглядами, в которых считывается предвкушение, и понимающе кивают друг другу, без промедлений начиная действовать.***
***
— В субботу, в семь вечера, вы все должны быть здесь, — говорит Намджун. У трех лидеров и одного временного состоялось собрание в их особняке. — У нас есть дело. — Что за дело? — протягивает Хосок и наливает виски себе в стакан, после чего отпивает большими глотками, не морщась. В последнее время он стал пить все чаще и все больше. Он постоянно был пьяным. — Мы накроем рысей в их штабе. В восемь вечера вся шайка будет в сборе. — Да ну, — с довольством говорит Сокджин. — Намджун, ты всегда был лучшим вынюхивателем из всех. Да тебе нет равных. Браво. Чимин напряжен. Он сверлит взглядом Намджуна, чье выражение лица кажется непроницаемым. Чимин царапает ногтями собственную ладонь. Что ты задумал, ублюдок? Темные мысли стали одолевать рассудок. Намджун может оказаться гораздо исхищреннее, чем Чимин мог себе представить. — Слава богам, это, наконец, случится, — произносит Хосок и поднимает стакан вверх, как бы благодаря богов за такое подношение. Он заметно шатается. Никто не смел спрашивать, с чем связан его алкоголизм, однако его состояние становилось все более плачевным, и это было очевидно каждому. А смешанный запах омег, которым от него постоянно пасло, даже перебивал естественный запах Чимина, на который уже никто и не обращал внимания из-за разнузданного поведения Хосока. — Нет, — цедит Чимин сквозь зубы. Намджун довольно улыбается и возводит глаза к потолку. Все складывается именно так, как он и задумывал. — Нет? — Сокджин смотрит на Чимина вопросительным взглядом. — Там будут копы, — говорит Чимин, не заглядывая никому из них в глаза. — Наши копы. Это исключено. — Тогда мы приедем раньше, — с издевательской ухмылкой говорит Намджун, — и возьмем мудаков еще до того, как полицейские шавки успеют опомниться. А здание их нахрен подожжем. Давно мы не устраивали зрелищных пожаров, правда? — он обращается к Сокджину и Хосоку. — Не вижу никаких препятствий. А вы? — И я не вижу, — одобрительно и поспешно отвечает Сокджин, после чего встает с места. — Хосок, пойдем-ка пройдемся. Мне кажется, тебе не мешало бы подышать. — Заботишься обо мне? — усмехается Хосок, когда Джин берет его под руку, чтобы вывести на улицу. Хосок не сопротивляется. Когда Намджун и Чимин остаются наедине, они начинают откровенно пялиться друг на друга. Намджун стоит и смотрит на младшего лидера сверху вниз с видом горделивым и самодовольным. Чимин складывает руки на груди и смотрит из-под ресниц с ненавистью. — И что за игру ты затеял? — спрашивает он, изображая любопытство. — Игру? — Намджун притворно вскидывает брови. — Я делаю всё ради блага нашего клана, а ты говоришь о какой-то игре? Поимка Янына и Фумико — лучший подарок к возвращению Чонгука, тебе так не кажется? — Собираешься подставить Юнги и даешь мне понять, — Чимин усмехается, — что ты предпочитаешь действовать как грязная крыса, вынюхивающая информацию не только про чужих, но и про своих? — Что б ты знал, — Намджун садится напротив него, — тебя я, Чимин, не считаю своим. Поэтому и не вижу ничего зазорного в том, что немного, знаешь… развесил уши, — он слегка пожал плечами. — Пытаешься пристыдить меня, а сам? — он довольно и хитро улыбается. — Может быть, ты еще не знаешь, к чему приравнивается сговор с федералами в наших кругах? Не думал о том, как отреагируют твои братья на эту новость? Про то, что ты чересчур подозрительно сблизился с одним из полицейских? Чимин окинул его таким взглядом, который, казалось, может за секунду превратить человека в пепел. — Сговор? — шипит он. — О чем ты таком, мать твою, говоришь? Я не сделал ничего, что выходит за рамки кодекса, а вот ты… — Время покажет, Чимин, — Намджун сохраняет спокойствие и наигранную улыбку на лице. — Может быть, и не сделал… А может быть, уже сделал? Но, помимо всего прочего… А когда ты собирался рассказать остальным, что полицейские готовят новую облаву на Сокджина? Или что-то подзабылось? Чимин готов накинуться на него прямо сейчас и разорвать на куски. Это переходило любые границы. Намджун следил за ним все это время, подслушивал все разговоры, и теперь он еще пытается использовать это против него. Первое, что приходит Чимину в голову, — это напасть на Намджуна. Чимину хочется его убить, чтобы избавить себя от этой назойливой проблемы. Но это отнюдь не простое предприятие, к которому нужно готовиться, а действовать сгоряча — все равно что отрубить самому себе голову. Чимин крепко держал себя руками, стараясь унять ярость. Чимин понимает, что Намджун готов зайти далеко, чтобы убрать его. Вместе с тем Чимину приходится осознавать, что его встречи с Юнги стали опасными, они могут навредить им обоим. Это выбор, который приходится делать. Или придумывать другие решения. Чимин не на шутку злится. Единственный проблеск света, который недавно появился в его жизни, оказался растоптанным вот так просто из-за подлых действий соперника, которого подпустил слишком быстро. У Чимина проскальзывает короткая постыдная мысль о том, что он хотел бы, чтобы рядом сейчас оказался Чонгук. Он бы точно поставил всех их на место. Он должен вернуться скоро, они уже знали об этом. Чимину стыдно признавать, что ему нужна защита, что он хочет защиты, что он не справляется в одиночку: бороться с врагами — это одно, но бороться с собственными товарищами, которые невзлюбили тебя и отказались воспринимать с собой на равных — это совсем другое.***
***
Много лет назад Тэхену было всего четырнадцать, когда случилась та роковая ночь. Клан в огне. Горят дома и деревья вокруг, преступники спасаются бегством, напоследок успевая разобраться со старыми долгами. Бывшие товарищами и братьями еще вчера, уже сегодня они кромсают друг друга на части, заливая землю густыми потоками крови. Это последние часы жизни клана. Братья и сестры, отцы и матери — все они в одночасье стали врагами. Тэхену не нравилась кровь, Тэхену не хотелось убивать. Он прячется под кроватью в спальне своих родителей по строгому приказу его отца. Подросток следит за происходящим через узкую щель между кроватью и полом и перед собой видит только ноги. Сначала четыре. Совсем скоро в дом врываются, он слышит крик своей мамы, а ног становится шесть. По одним только сапогам он узнает присутствие Хаяши. Чудовищный непреодолимый страх, пропитывающий каждую клеточку дрожащего тела. Тэхен чувствует себя совсем беззащитным и абсолютно беспомощным. Он не может побороть собственную дрожь и попытаться сделать хоть что-нибудь. Первой жертвой пал его отец. Он кинулся защищать мать, когда Хаяши резким движением вынул катану из ножен, что вырвалась наружу с характерным стальным звуком. Недолгая борьба. Финал ознаменовал фонтан горячей бордовой крови, резко брызнувшей из тела, через которое меч прошел насквозь. Тэхен видит своего отца полностью, он лежит на полу абсолютно бездыханный. Крик матери, зовущий на помощь. Крик матери, пропитанный отчаянием. Следующей жертвой стала она. Вопль боли, вырвавшийся из её рта, навсегда застрял у Тэхена в голове болезненным воспоминанием, никогда не заживающим. Ее тело упало с шумом прямо перед ним. Ее распахнутые, наполненные ужасом глаза встретились с живыми глазами Тэхена, из которых начали течь слезы. Ему захотелось кричать, но он обеими руками накрепко зажал себе рот. Перед его глазами два мертвых окровавленных тела, принадлежавшие его родителям. Между ними ноги человека, который убил их только что, которому они когда-то были верны. Хаяши остался стоять на месте. Он медленно вытер кровь со своего меча и просунул его обратно в ножны. После чего он сказал: — А тебя, мой маленький воин, он так слезно просил не трогать, — Хаяши не стал доставать Тэхена из-под кровати, но дал понять, что чует его присутствие в комнате. — Я удовлетворю эту просьбу не из уважения к нему, а лишь только потому, что я дарю тебе шанс. Беги отсюда. Спасайся, крошка. Но остерегайся и не попадайся мне на глаза. Когда ты вырастешь, ты станешь воином. Обучись боевому искусству в должной мере и тогда найди меня. Ты захочешь мне отомстить. И я с большим удовольствием разрешу тебе это сделать. Буду ждать с нетерпением этого дня, Тэхен. А теперь прощай, малыш. Он вышел из комнаты, оставив Тэхена, дрожащего от произошедшего, одного. Тэхен не мог разглядеть всё четко из-за обильного потока слез, который бесконтрольно лился из его глаз. Громкий отчаянный вопль боли и скорби вырвался из рта, когда в доме и вокруг него стало тихо. Все закончилось. Их клану пришел конец. Как и прошлой жизни Тэхена, в которой он когда-то еще помнил, что такое любовь. Настоящее время Тэхен в полной мере ощущает, как по всем его жилам растекаются горячие потоки ненависти, управляющей им, когда он рассекает острым мечом в воздухе и наблюдает феерично разлетающиеся потоки крови убиваемых им людей. Они пытаются атаковать, но Тэхену даже не приходится думать: удар за ударом, прием за приемом, каждый из которых теперь был им отточен. Его тело двигалось изящно и ловко, а руки мертвой хваткой держали катану, верную спутницу смерти. Тэхена одолевает ярость, и он получает истинное удовольствие, когда видит груду тел, только что пытавшихся защищать своего лидера-подонка, чей страх в глазах перед смертью он так мечтает лицезреть. Тэхен осматривает тела, еще раз позволяя себе насладиться видом свежей крови, вытекающей из них. Он дышит этой кровью, и она приятно опьяняет его рассудок. Тэхен крепко держит катану одной рукой и проходит по этажу, осматривая каждую комнату и проверяя, не осталось ли здесь еще кого-нибудь. — У меня всё, — Тэхен кричит через лестницу вниз. В ответ он слышит отвратительный предсмертный крик одного из приспешников старого мафиозника. — У меня тоже, — Тэхен слышит голос Чонгука. — Иди вниз. Тэхен спускается по лестнице и обнаруживает реки крови, текущей во все стороны. По всему полу разбросано огромное количество тел и их бездушных остатков. Чонгук стоит, держа катану в руке, и его грудь поднимается и опускается в жадной попытке восстановить дыхание. Когда они встают напротив друг друга, они снимают балаклавы с голов, и тогда Тэхен внимательно рассматривает лицо Чонгука. Оно покрылось потом, черные волосы взъерошены, брови сведены к центру лба, а глаза выражают праведное бешенство, которое просыпалось в нем во время боя. — Порядок? — спрашивает он Тэхена. Тот кивает. Когда Чонгук убивал одного за другим, он не успевал думать о крови и о них, он думал о своем ученике, который все то время наверху делал то же самое. Чонгук испытывал огромное беспокойство. Он никогда бы себя не простил, если бы с Тэхеном случилось что-нибудь. Однако Чонгук усиленно отгонял от себя тревогу, убеждаясь в мысли, что Тэхен стал действительно достойным бойцом, который может постоять за себя. — Нам туда, — шепчет Чонгук, головой указывая на проход в одну из больших комнат. — Будь осторожен, — вырывается из его уст. Они идут медленно по скрипучему деревянному полу, правильной хваткой держа катаны над собой. Они в полной боевой готовности. Чонгук прикладывает указательный палец ко рту, смотря на Тэхена, когда они подходят к запертой двери, ведущей к логову врага. Чонгук сильным ударом с ноги выламывает дверь. Человек, сидевший в тяжелом кожаном кресле, кажется, даже и не думал нападать или сопротивляться. Хаяши теперь выглядел морщинистым сухим стариком, сохранявшим, однако, отпечаток жестокости и бессердечия на изуродованном шрамами лице. Он был одет в простое домашнее кимоно. Его седые волосы были собраны в жидкий хвост. Он с интересом сканировал настигших его врагов и с еще большим интересом осматривал их катаны, с которых сочилась кровь. Руки его были раскинуты. Он как будто ждал их появления. Тэхен не собирается ждать. Он незамедлительно проходит внутрь, видя ненавистное ему, отчего-то расслабленное лицо, что разжигает внутри ярость необъятного масштаба. Он подбегает и, сделав оборот в 360 градусов, заезжает крепким ударом ноги прямо по челюсти врага. Хаяши отбрасывает в сторону, из его рта вылетают брызги собственной крови. Чонгук остается стоять позади, с легким испугом, но одновременным удовольствием наблюдая за происходящим. Звук в теле старого мафиози, с которым он отлетел, должен был свидетельствовать о страшной боли, но вместо этого тот встал, выпрямился и громко рассмеялся, как настоящий дьявол. — Я ждал этого дня, Тэхен, — он вытирает кровь с собственного лица рукавом и никуда не спешит, продолжая осматривать двух своих посетителей. Тэхен стоит напротив, его зубы скалятся, ему тяжело удается сдерживать себя, чтобы не разорвать того на куски прямо сейчас, но он терпит, поскольку не хочет, чтобы его смерть наступила слишком быстро. — Посмотрите на него, — с лукавой улыбкой протягивает враг. — Каким красивым омегой ты вырос, Тэхен. И что это за необычный травянистый аромат, который ты в себе пробудил? Никак не могу понять, но это очень соблазнительно, — он нарочито втягивает воздух. — Будь я помоложе, Тэхен, я бы… Чонгук готов разорвать его сам в эту же секунду за произнесенные им слова, но Тэхен опережает и наносит врагу уверенный удар ногой под дых, хватая при этом свободной рукой за шею. Тело Хаяши скрючивается непроизвольно, эта боль не может быть терпимой. Чонгук смотрит на Тэхена с восхищением, а тот продолжает стоять в боевой позе, готовясь нанести новый удар. Хаяши хрипит, и ему требуется пара минут, чтобы прийти в себя. Не без усилия он выгибает спину. По его лицу очевидно, что боль, испытываемая им, совсем неслабая. — Очень неплохо, я тебе скажу, — произносит он. — А что за очаровательный юноша, которого ты привел с собой? — Хаяши вытягивает руку вперед и показывает на Чонгука, щуря взгляд. — Пришел за мной не один, а с парой? — Смотри на меня, — грозно шикнул Тэхен, его голос звучит необычайно сурово и ожесточенно. — Посмотрю, мой милый, с удовольствием, только вот лицо твоего друга кажется мне чересчур известным, оттого мне и стало так любопытно. Не могу отделаться от чувства, что мы знакомы. Чонгук в это время опирается всем телом на стену, острие катаны дырявит пол. Он смотрит на старого врага прожигающим взглядом. — Ты убил мою мать, — холодно произносит он. Тэхен встрепенулся от этих слов, они мурашками пробежали по его телу, однако он не ослабил хватку, продолжая оставаться в полной готовности к следующей атаке. — Я убил твою мать, — медленно повторяет за ним Хаяши, странно кивая и прикусывая собственный язык. Ему требуется минута, чтобы вспомнить. — О-о-о… Быть не может. Да я везунчик. Неужели это сын самого Чона Донджэ посетил меня? Да. А я ведь подумал об этом сразу, как заметил эти катаны. Точно… Это его лицо. Когда кипишь ненавистью, как сейчас, ты очень похож на отца, тебе кто-нибудь говорил? Тэхен в бешенстве. Он оставляет катану лежащей на полу и хватает Хаяши голыми руками за волосы и резко отбрасывает его на стол. Теперь Тэхен знал, как использовать опорные точки своего тела, чтобы с легкостью опрокинуть врага любого веса и размера. Хаяши оказывается распластанным на собственном письменном столе и получает три метких удара кулаком по лицу. Кровь начинает затекать в глаза, из-за чего приходится морщиться. — Хорошо, хорошо… — говорит он и смеется, пока Тэхен продолжает держать его за волосы. — Это сын Донджэ научил тебя всему этому? Очень недурно, — он затыкается еще на некоторое время, снова получая болезненный удар. Он рефлекторно пытается заблокировать Тэхена, но у него ничего не выходит. Встречая горящие бешенством глаза напротив, Хаяши испытывает внутреннее довольство, а собственная боль отходит на второй план. — Но ты даже не даешь мне побеседовать с вами, моими милыми гостями, напоследок? Столько лет прошло, столько воды утекло. Мне так интересно, — Хаяши двигает языком внутри своего рта, пытаясь вылизать оттуда мешающую говорить кровь, — как сложилась твоя жизнь, мой маленький? А как поживает твой братец? — Заткнись, — шипит Тэхен и наносит еще два удара по лицу врага, отчего один глаз Хаяши закрывается, по всей видимости, навсегда. Вся его одежда, как и одежда мстителя, в крови, и стол также испачкан ею. Но Тэхену ее мало. Ему хочется видеть и чувствовать еще больше его крови и хочется услышать, наконец, возглас боли и просьбы о пощаде, а не нарочитое спокойствие в голосе, которое выводит из себя. Чонгук застыл на месте. Он выжидает, внимательно наблюдая за тем, как двигаются тело и руки Тэхена. Ненависти в нем точно предостаточно. Ее хватит не на одну месть. Чонгук с немой жутью про себя понимает, что это только начало. — Прежде чем убьешь меня, дай мне сказать пару ласковых сыну Донджэ, раз выпала такая возможность, — Тэхен отходит на полшага в сторону, чуть запрокидывая голову. Он остановился не из-за просьбы Хаяши, а из-за собственной необходимости отдышаться. Такие удары быстро выматывают. — Я и не надеялся, что смогу увидеть его перед смертью, но боги благосклонны ко мне, — Хаяши остался лежать на столе, не способный приподняться, и смотрел в потолок, как вдруг рассмеялся, после чего ему пришлось откашляться и отхаркнуть кровь. — Знай, друг мой, что твою мать заказал у меня твой собственный отец, — он вновь громко смеется, после чего делает попытку приподняться. — Мне она к черту не сдалась, помимо того, что она была действительно красивой омегой. Хороший вкус передался тебе по наследству. Чонгук вспыхивает, как спичка. Еще секунда, и он ногтями бы впился в глотку этого человека, но его снова опережает Тэхен. Он хватает Хаяши за волосы и стаскивает со стола, заставляя встать на колени. Изо рта Хаяши всё это время продолжает доноситься уродливый демонический смех. — Твой отец любил её, поэтому так сильно возненавидел. Это два чувства, которые всегда идут рука об руку, — он шипит тихо, чувствуя крепкую хватку на своем горле, принадлежащую Тэхену. — Он заказал её, попросив меня убивать её медленно и мучительно. Чонгук дышит неровно и тяжело. Его зубы, кажется, сейчас раздробятся друг об друга от того, с какой силой он их сжимает. Одно только обещание, данное Тэхену, сейчас сдерживает его. Он хочет сделать Хаяши больно. Очень больно. Так же, как он делает ему. — Подожди еще минуту, мой прекрасный воин, — Хаяши как будто умоляет Тэхена, жалко хватаясь своими руками за его руку, пытаясь вдохнуть и продолжить говорить. Тэхен ослабляет хватку совсем немного, даря возможность произнести последние слова. — Знай, сын Донджэ. Я не последний, кому ты должен отомстить за её смерть. Твой путь еще не окончен. Ты знаешь, что её убивали по кругу, мои бойцы наносили удары и калечили её тело. Ты нашел каждого из них и всем отомстил, об этом я знаю. Но ты не нашел одного только человека. Самого последнего. Того, кто всадил нож прямо ей в сердце. Какая ирония судьбы… Всего одного человека ты упустил… Держи друга близко, а врага — ещё ближе… Хаяши снова делает попытку засмеяться, но Тэхен, разъярённый до предела, не дает ему этого сделать, с силой отбрасывая в сторону и нанося беспощадный удар ногой под ребра. От этого Хаяши действительно замолкает, но руки, которыми он тянется к своему животу, свидетельствуют о том, что он все еще жив. Тэхен не замечает, как и когда начал плакать. Он испугался того, что подумает Чонгук, если заметит это. Тэхен отходит на шаг назад, оставляя тело врага корчиться на полу от боли. Тэхен делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Он чувствует, что его безбожно трясет. — Чонгук, — он обращается к нему жалостливо, он не в силах сдержать всхлип. — Пожалуйста, сделай это сам. Я не смогу жестоко, я не умею. Я хочу, чтобы ты сделал это жестоко. Я хочу, чтобы он страдал. Чонгук смотрит на него и хочет благодарить вслух за приподнесенный столь неожиданно подарок. Чонгуку самому не хотелось ничего, кроме этого. Он чувствует себя бешеным голодным псом, готовым зубами разорвать добычу в клочья, чтобы почувствовать каждую каплю крови на вкус, чтобы услышать звуки рвущихся тканей и адских воплей боли, и его человек сам просит сделать это. Чонгуку не нужно повторять дважды. Поднимая катану, он подходит вплотную к лежащему на полу Хаяши и ногой наступает на его плечо, переворачивая врага на спину.***
***
Один день спустя Тэхен стоит на балконе отельного номера и наблюдает за красотой темной ночи, обнимая себя руками. Он тихо, но надрывно плачет, позволяя себе делать это, не останавливая себя. Он долго и усиленно мылся накануне, но вкус и запах крови, кажется, въелся в кожу слишком сильно. Он почувствовал облегчение, почувствовал вкус победы, вдоволь насладившись болью и агонией того человека, но вместе с тем он чувствовал и огромную боль от встречи с ним и его слов. Чонгук беззвучно выходит на тот же балкон и остается позади, наблюдая за Тэхеном со спины — он не спешит окликнуть его. Чонгук снял для них двухместный номер в небольшом пригородном отеле. Уже послезавтра им предстояло вернуться домой — он уже успел позвонить Джехвану, своему водителю, и предупредить, чтобы тот забрал их из аэропорта. Дома ждало множество дел. И еще много вопросов ему предстояло задать своим братьям, однако сейчас он позволяет себе отложить все эти хлопоты на потом, растворяясь в благоговейном созерцании прекрасного. Облик Тэхена кажется ужасно привлекательным, пшеничные волосы красиво обрамляют овал головы. Чонгуку невозможно сильно хочется подойти и обнять его со спины, но он дает тому время. Он видит, что Тэхен в данную секунду страдает и мучается от встречи со страшными воспоминаниями, и Чонгуку знакомо это чувство, которое испытываешь, когда запал адреналина после битвы иссякает. — Мне было всего четырнадцать, когда он убил моих родителей на моих собственных глазах. Тэхен не поворачивается к нему, а Чонгук со всей нежностью и состраданием вбирает каждое его слово, произносимое вслух. — Чонгук, — он заставляет себя сказать и поворачивает голову. Чонгук подходит ближе, — у тебя есть идеи относительно того, кто может оказаться причастен к смерти твоей матери? — Нет, — отвечает он и глубоко вздыхает. Эти слова причиняют невыносимую боль, — а у тебя? — Я практически не участвовал в делах клана, — говорит Тэхен, его брови стиснуты к центру лба. — Я был слишком молод для этого, к тому же омеги были у них не в почёте. Омег растили для семейных дел, для продолжения рода и прочего. — Тогда всё еще сложнее, — ответил Чонгук, вновь вздохнув. — Им может оказаться кто угодно. Ты, может быть, знаешь, что мой отец, Донджэ, и Хаяши сотрудничали до определенного момента. Когда клан его начал испытывать кризис, многие стали перебежчиками, оказавшись под покровительством моего благородного отца, — Чонгук горько усмехнулся. — Этим человеком может оказаться любой. Этот человек мог стать ронином вроде тебя. Где ты скрывался все эти годы, пока не пришел к нам? — Я не хотел становиться воином, — неожиданно для Чонгука сказал Тэхен. — Я искал для себя мирной жизни. Я хотел семью. Но обстоятельства вынудили меня встать на путь мести. У меня не оставалось другого выбора. Чонгук разглядывает его медленно, осторожно, с чуткостью и сопереживанием обнимая хотя бы взглядом. Его ужасно хочется пожалеть. Беззащитная, чуткая сторона Тэхена сейчас была обнажена; он откровенно демонстрировал ее Чонгуку и не позволил бы никому другому, кроме него, увидеть себя таким хрупким. — Тэхен, — Чонгук заставляет его посмотреть на себя. Тэхен поворачивается к нему, и лицо его теперь выглядит не страдающим, но вдруг успокоившимся, расслабившимся. — Всё позади. Послезавтра мы возвращаемся в клан. Теперь ты становишься его частью. У нас с тобой есть дела. Я должен найти предателя, чтобы отомстить за смерть мамы, но также я помню, что ты тоже планируешь продолжать свой путь мести. Я готов быть рядом и помогать тебе в этом, — Чонгук смотрит на него внимательно. — Приму за огромную честь. Помимо этого, у нас с тобой будет много дел внутри клана. Я уверен, что за год моего отсутствия у них там накопилось много всего, — они коротко улыбаются друг другу. — И ты будешь рядом со мной. Теперь ты становишься частью семьи, — Тэхен воспринимает эти слова с должной степенью серьезности и осознанности. — В качестве символа прими это. Чонгук вытягивает руку и разжимает ладонь. В ней Тэхен видит маленький серебристый кулон. Он осторожно берет его в руки и на обратной стороне видит небольшие выгравированные две цифры — «88». Этот подарок заставляет испытывать трепет. Со вступлением в клан в жизни появляется больше возможностей, но вместе с тем и больше новых обязательств. Тэхен по-честному осознает, что обязан «бешеным», что обязан Чонгуку. То, что Чонгук уже успел сделать для него, неоценимо, и только за это Тэхен готов служить ему до самого последнего вздоха. Он хочет быть верным Чонгуку. Тэхен улыбается и осторожно застегивает цепочку с кулоном на своей шее. Кажется, один только этот маленький акссесуар влил в него необъятное количество сил. Тэхен начинает дышать полной грудью, и все мышцы в его теле, наконец, расслабляются. — Спасибо, — говорит Тэхен Чонгуку. — Я буду служить тебе преданно. Чонгук тепло улыбается в ответ. Он невероятно горд. Ему кажется, что именно сейчас он приобрел то, чего ему не хватало целую жизнь. Этот человек, обещаюший быть рядом, дарит неописуемое чувство внутренней наполненности. Внутри что-то загорается — огонь, не обжигающий больно, а теплый, согревающий. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Чонгук, беззастенчиво заглядывая в глаза напротив. Они стоят совсем близко друг к другу. — Я чувствую удовлетворение, — отвечает Тэхен. — Увидев его смерть, я будто бы полностью перевоплотился в кого-то другого. Что-то тяжелое отпустило меня. Я чувствую себя свободным. Я чувствую себя всесильным. Теперь мне хочется многого. Мне хочется большего. Чонгук понимающе кивает, слушая его. Он может понять его чувства. Лицо Тэхена совсем близко. Тэхен странным образом сверлит его вглядом. Чонгук смотрит в ответ и знает, что засматривается, но делает он это бесстыдно, распуская самого себя. Чонгук уже считает Тэхена своим человеком. Хоть Тэхен ему и не принадлежал. Это так сильно хотелось исправить. Тогда бы всё точно встало на свои законные места. — Тэхен, — Чонгук говорит тихо, но очень серьезно. — Если ты сейчас не перестанешь смотреть на меня вот так и не отойдешь назад, то я… — То что? — Тэхен спрашивает неожиданно игриво. Чонгук замечает вспышки искр в его глазах и какую-то непонятную настойчивость, отчего во рту начинает вязнуть, а по телу пробегает резкая дрожь. — То я не сдержусь и… — И?.. — всё более нескромное. Тэхен улыбается одним уголком рта, жадно проглатывая глаза напротив. – И поцелую тебя. Тэхен безусловно считал Чонгука красивым человеком. Уже больше года он знает его, и он совсем не кажется ему чужим или пугающим. Они провели слишком много времени вместе, и слишком долго Тэхен сдерживал самого себя. Тэхен всегда загонял любые мысли далеко, на задворки сознания, поскольку внутренние но всегда останавливали его от желания сделать шаг навстречу. Но сейчас он действительно чувствует себя всесильным. После того, что произошло днем ранее, после того, как они оказались связанными узами крови, Тэхен чувствует, что теперь воспринимает Чонгука как своего. И ему хочется, ужасно хочется, наконец, сделать этот шаг. Сейчас нет места никаким страхам и условностям. Есть обоюдное влечение, которое теперь они не пытаются скрывать. — Я не отойду, — шепчет Тэхен, и его рот совсем медленно растягивается в широкой самодовольной улыбке. Чонгуку дали зеленый свет. И он не собирается переспрашивать, не шутка ли это. Он подходит совсем близко и берет лицо в ладони, тут же накрывая чужие губы своими. Руки Тэхена мягко опускаются на руки Чонгука, которые держат его так нежно. Губы Тэхена сладкие на вкус, как вязкий сироп, который хочется пить без остановки и не бояться передоза. Чонгук на долю секунды отстраняется, чтобы сделать вдох, и снова погружает их двоих в поцелуй, вместе с этим пропуская запах ветивера через нос по всему телу, вкушая его как пищу, которой сроду не ел. Чем больше он прикасается к нему, тем больше жадности он испытывает, и в этом он пока не может обрести контроль. Он опускает руки и более нетерпеливо прижимает к себе Тэхена за талию, желая ощутить близость тел, и снова утягивает в поцелуй, пока руки Тэхена опускаются ему на шею. Тэхен улыбается, пока целует, пока старается во всех мельчайших подробностях запомнить этот вкус и впечатление. Такого он точно никогда не испытывал. И, кажется, только сейчас он смог достичь состояния, когда в его голове нет ни одной мысли. Он полностью отдается одному только голому ощущению. Чонгука он притягивает все ближе, он хочет чувствовать его рядом с собой, на себе, в себе, теперь он хочет чувствовать его всегда, и пути назад уже нет. Разрешение давали только на поцелуй, и Чонгук чувствует себя маленьким несчастным щенком, когда вынуждает себя оторваться от губ, опустить руки и отойти немного назад. Они жадно глотают воздух, продолжая смотреть друг на друга с неприкрытым бесстыдством. Желание тайного и непристойного витает в воздухе, и никто из них не намеревается его скрывать. Тэхен хочет сделать шаг навстречу. И Тэхен решается его сделать. Со всей уверенностью он берет Чонгука за руку. Он продолжает смотреть в его глаза, полные умоляющих просьб, и довольно улыбается, выслушивая их немое мычание. Тэхен ведет Чонгука за руку — а тот, словно послушный ребенок, потерявший контроль над собой, плетется за ним, еще не успев ничего осознать. Тэхен заводит их двоих в комнату, закрывая за собой балконную дверь. Он задергивает шторы, оставляя лишь узкую щелку с проблеском лунного света. После чего оборачивается и вновь заглядывает Чонгуку в глаза.
