звёзды
1 августа 2024 г., 04:21
Сокджин входит в здание мёндонского стриптиз-клуба свободно. Через черный вход, поскольку цель его визита — вовсе не ночное развлечение. При себе он даже не держит оружия; один только скромный кинжал, спрятанный под поясом брюк. Он не готов к схватке и в физическом плане: тело до сих пор жутко ныло от полученного совсем недавно наказания. Чонгук бил долго и бил сильно. Он делал это в одиночку, поскольку такого рода вещи касались только отношений между ними самими. Сокджин принял эту участь с должным терпением, понимая, что это самая легкая расплата за ту небольшую оплошность, которая всплыла наружу.
Он спускается по узкой лестнице вниз, попадая в темное зловонное помещение с громкой, режущей слух музыкой и оглушительным запахом омег, алкоголя и каких-то запрещенных веществ или же последствий их использования.
Несмотря на отсутствие подготовки, он чувствует себя спокойно и лишь улыбается, когда два головореза, завидев такого гостя, скручивают ему руки и готовятся вот-вот разорвать в клочья — они, конечно же, очень хорошо знают, что это за человек.
Джин и не позволил бы хоть целой толпе таких головорезов взять себя так просто. Однако и знал достаточно ясно, что в такой обстановке его никто всерьез не тронет: не по понятиям это — нападать на человека, который пришел с миром.
Об этом напоминает и хозяйка охраны, протягивая повелительным тоном:
— Мальчики, кто вас так дурно воспитывал? Разве не видите, какой уважаемый гость решил порадовать нас визитом?
Фумико выплывает вальяжно. Предводительница «мёндонских рысей», хозяйка этого заведения, она выглядит как всегда безупречно, что кажется даже гротескным: затянутые в идеально вылизанный пучок волосы, красная помада на губах, черное атласное платье в пол и совсем уж выбивающиеся из образа мафии лакированные туфли на высоком каблуке. Она себе не изменяет — думает Джин. Последняя их встреча не была столь дружелюбной, однако скорая возможность оказаться на свободе, по всей видимости, добавила ей благосклонности.
— Рада снова видеть, мой хороший, — голос Фумико звучит наигранно. — Пришел просить прощения, я надеюсь? Проходи. В честь такого я угощаю.
Фумико поворачивается к Джину спиной, коротким жестом призывая идти за собой. Она проходит вглубь заведения.
Джин направляется за ней, невольно оглядывая происходящее вокруг. Толпы обнаженных танцующих омег тут и там и напыщенные толстосумы, которые готовы спускать по восемь миллионов вон за ночь — заведение закрытое, для своих. Подобная клиентская база вызывала отвращение, как и батрачившие до упаду молодые любовницы и любовники. Джин нехотя морщится от неприязни, пока следует за лидером враждебного клана. Она заводит его в просторную комнату с большими диванами и личным баром, мгновенно призывая обслуживающего ее омегу налить выпить.
— Дела идут хорошо, я погляжу, — Джин начинает с напускной светской ноты. Фумико довольно усмехается, элегантно присаживаясь на высокий барный стул.
— Не жалуемся, — подтверждает она. — Знаешь, правда, в последнее время есть дефицит хороших омег. Девки приходят абсолютными дурами, ничего не умеющими, а среди парней сложно найти хоть сколько-нибудь приличное личико, — она отпивает мартини без спешки и строит самодовольное выражение лица. — Мечтала бы я увидеть на своем шесте одного хорошенького омегу, да он, правда, все не наиграется в свои самурайские мечи да пульки. А жаль, из него получилась бы очень сносная шлюха.
Сокджин ухмыляется. Он понимает, что за такие слова в сторону своего названного брата по всем правилам ему бы полагалось как-нибудь проучить ее, но обстановка не располагала. Он ответил лишь:
— Губа не дура.
Она улыбается в ответ:
— Если и мечтать, то мечтать по-крупному, не так ли? А мы умеем ждать, чтобы получить желаемое. В отличие от вас.
— Вышла небольшая оплошность, соглашусь.
— Оплошность, — она наигранно смеется, поднимая лицо к потолку. — А я так удивилась. В жизни бы не подумала, что вы можете оказаться такими недальновидными придурками, — женщина лукаво улыбается, заглядывая Джину в глаза. — Неужели действительно думали, что удастся взять нас так просто?
Джин пожимает плечами, одаривая ее улыбкой не менее лукавой.
— Да прослышали вот, что вы оказались в несколько уязвимом положении. Грех был не воспользоваться шансом, не думаешь?
Она смеется. Глаза ее блестят дьявольски, зубы скалятся. Она чувствует себя безнаказанной в толпе ничего не смыслящих альф-идиотов, и ей в самом деле кажется, что вся власть принадлежит только ей одной.
— Нравишься ты мне, Джин. Лидер «бешеных», — ее голос звучит вычурно, она чересчур любит из светских бесед делать театральные представления. — Ненадежный ты, как сволочь, с двойным или даже тройным дном, но что-то в этом определенно есть. Слишком интересно наблюдать за тобой, поэтому и не так сильно хочется прямо сейчас щелкнуть пальцами, чтобы всадить в твое тело пару приятных растворов, — она поднимает пальцы и глаза, указывая в определенную точку на потолке. Джин поворачивает голову и обнаруживает на стене совсем небольшую выемку с устройством. Один только отточенный годами тренировок взгляд позволяет увидеть острие маленького дротика, который мог бы выстрелить в него прямо сейчас, если бы она того захотела.
Он реагирует на это почти что лениво и медленно поворачивает голову обратно к ней, легко приподнимая бровь.
— Любопытно, что ты станешь делать дальше. Вполне неординарный ход событий, — ее поза выглядит горделивой и величественной, и она неторопливо делает еще один глоток. — Поэтому и позволю тебе поговорить с твоим человечком, из-за которого у тебя наверняка руки чешутся.
Джин почувствовал короткую вспышку внутри себя. Смесь адреналинового запала и пытливости.
— Положение наше уязвимым не могло быть долго, как ты можешь догадаться. Интересно узнать, кто теперь нам покровительствует? С удовольствием разрешу вам перекинуться парочкой фраз. Наверное, вы успели друг по другу соскучиться.
Она встает со стула, элегантно поправляя за собой подол длинного платья и плавно отходит в сторону выхода из комнаты, за ней же направляется ее прислужной омега. Остановившись у самой двери, она вдруг положила руку на стену и обернулась к Джину, чтобы сказать:
— О да, кстати, — она повела бровью и хитро прищурилась. — Я все-таки не услышала несколько важных слов. А это, мой дорогой, принципиально.
Сокджин фальшиво улыбается ей в ответ и произносит:
— За то, что пытался убить тебя, я приношу свои извинения, — он коротко кивает и прикрывает веки ненадолго.
Она ухмыляется.
— Ну вот и славно. До встречи. Может быть, в следующий раз будет моя очередь.
Она коротко хмыкает, осматривая его напоследок, и выходит.
Джин остается сидеть на месте и складывает руки на груди. Его интуиция его не обманывает, и появление следующего собеседника не заставило себя долго ждать.
В комнату входит высокий человек крепкого телосложения с черными смоляными волосами. Одет он так, будто наведался на встречу с президентом, а не в стрипушник: серый однотонный костюм, расстегнутая на верхние пуговицы белоснежная выглаженная рубашка. Начищенные до блеска черные туфли и неизменные круглые очки на носу. Руки в карманах прямых брюк со строчками. Входит он вальяжно, раскованно.
Появление его вызывает у Джина приступ не то истеричного, не то злобного смеха, который он и не попытался сдержать:
— Твою мать, ну как я, блять, и думал, — Джин заливается, после чего делает передышку, потирая переносицу двумя пальцами и странно морщась. — Какая же ебучая бутафория.
Человек напротив усмехается и проходит вперед, не вынимая рук из карманов. Подойдя к Джину ближе, он остается стоять, а тот выгибает спину и опирается локтями о барную стойку, начиная рассматривать персонажа сверху вниз.
— Бодренько выглядишь, как для уголовничка, Сокджин, — человек смеряет его оценивающим взглядом, смотрит с самодовольным прищуром. — Что, даже не попытаешься напасть на меня?
— Да я бы тебе, блять, кадык пальцами вырвал прямо сейчас, Сонхван, — Джин вскидывает брови и смотрит на него почти что устало. — Да обстановочка неподходящая. Не хочется добрых людей беспокоить твоими криками.
Человек напротив легко смеется. Это кажется попросту забавным.
— А я даже удивился этому, знаешь, — он делает паузу, как бы пытаясь подобрать слова, — вашему странному безразличию. Я то думал, что встретите меня с распростертыми объятиями. А нет, просидели год в тишине, как будто и не заметили. На такое, знаешь, можно даже обидеться.
— Да я только и мечтал об тебя руки помарать, сраный ты кусок дерьма, — Джин запускает пальцы в волосы и слегка закидывает голову назад. — Да вот отговорили меня друзья, мол, не руби с плеча. А чего бы было и не рубить, с другой стороны? Все больше убеждаюсь, что слушать по жизни надо только себя.
— Хосок с какой-то стати стал милосердничать? — человек хмыкнул. — Интересно. Настолько, что даже не могу не спросить, с чего вдруг столько снисхождения к моей персоне.
— Не знаю, — как бы буднично отвечает Джин и пожимает плечами. — Он стал мало посвящать меня в свои великие планы. Может быть, хотел сделать это только в присутствии Тэхена. Чтобы он увидел это своими глазами, сечешь? Что-то красивое в этом даже есть.
— Тэхена? — глаза Сонхвана резко полоснули каким-то странным дьявольским блеском, он сжал губы. Эта реакция вызвала у Джина приятные ощущения во всем теле.
— О, а ты не зна-ал? — голос Джина стал звучать совсем наигранно, он даже вскинул руки, как бы изображая неожиданность. — Какая ирония. Странно так, — он выпучил губы и стал смотреть куда-то в сторону. — А вы объявились почти в одно и то же время, я уж было думал, что вы вернулись вместе. Так неловко получилось.
Все мускулы на лице человека, которого Джин называл Сонхваном, заметно напряглись. Он стал странно и медленно двигать челюстью, сжимая зубы. Руки его все так же были спрятаны в карманах, но Джин буквально чувствовал, как сильно они сжимаются в кулаки.
— Мразь… Да он же…
— Умер? — резко вставил Джин. — Было дело, — лицо Сокджина выглядит теперь серьезным и даже кровожадным. — Но тебе ли не знать, каково это — восставать из мертвых? Сам бы мог поучить этому кого-нибудь. Кстати, больше года мечтал спросить: как ты, сука, сумел выбраться тогда живым? — Джин начинает играть желваками, пристально наблюдая за ним. — Я же тебя собственными руками псам на растерзание бросил.
— В полицейской академии учат дрессировать собак, — Сонхван ухмыльнулся.
— Мм, — протянул Джин в легкой задумчивости. — Четыре года раны залечивал, а теперь решил поиграть в плохого полицейского? Ну, здорово. Рад за тебя.
Джин встает со стула — он получил от этого разговора достаточно. Один только вопрос теперь застрял в его голове. Он задает его, когда подходит к самому выходу:
— Что планируешь делать теперь? — спрашивает так, будто они ведут разговор о погоде. — Когда получил такие новые вводные.
— Заберу своё, — хмыкнул Сонхван. Он наконец вынул руки и сложил их на груди, продолжая сверлить собеседника свирепым взглядом.
Эти слова заставляют Сокджина громко рассмеяться. Он даже не удержался и похлопал в ладоши, делая это нарочито медленно и громко.
— Славное бы путешествие получилось у Тэхена, боже мой, даже интересно представить: был бы единственный человек из тех, кого я знаю, кто побывал бы сразу в трех кланах. Вау… — он смотрит себе под ноги и затем переводит взгляд на полицейского, не переставая довольно улыбаться. — Да жаль только, что ты, полковничек, слегка опоздал.
— Хос-сок? — Сонхван не говорит, он шипит.
— Бери выше, — Джин смеряет его проницательным взглядом. Когда он видит непонимание этих слов на лице собеседника, он одаривает его довольной ухмылкой и дарит правильный ответ, который тот, в свою очередь, предложить не смог. — Чонгук.
Джин не стал наблюдать за тем, как острие имени пронзило тело врага насквозь, и, обернувшись, вышел из комнаты.
***
***
Чимин наведался в единственную больницу, что в восточной части города, которую они держали под контролем, обслуживала нужды клановцев. Чимин всегда входит без стука в нужные двери, а соответствующие люди знают, как таких людей необходимо встречать. В этот день ему понадобилось обследование. Боль во внутренних органах, которую он продолжал чувствовать в течение нескольких дней после полученного наказания, заставила побеспокоиться о здоровье, что он делал довольно редко. Он не был в хорошем настроении, тучи сверкали над головой — настроение его ни разу не приходило в норму с того самого дня. Он успел несколько раз знатно нахамить местной врачебной команде, которая молча проглатывала каждое оскорбление, зная, что за любой малейший просчет они могли бы лишиться головы. Он остался один в палате, когда одевался, получив нужные ему снимки и результаты медицинского заключения. Все оказалось не так страшно, как он мог подумать, — Чонгук умел делать больно, но был опытен и хорошо знал тонкости человеческой анатомии, что позволяло навредить, но не убить. Жгучая личная обида нехотя пронизывала омегу, как и бесконечная злость на все свое существование. Одевшись, он случайно посмотрел на свое отражение в маленьком круглом зеркале, стоявшем на столе. Собственный измученный вид, почти черные синяки под глазами и тонкая полоска запекшейся крови рядом с уголком рта заставили испытывать отвращение — он в бешенстве схватил предмет, заставивший встретиться с самим собой, и с силой швырнул его об стену. — Ну за что ты его так… Голос, который Чимин услышал, не заставил обернуться. Наоборот, Чимин принципиально остался стоять спиной к человеку, зашедшему в палату. Человек умел находить Чимина по одному только сладкому запаху, и сегодня, получив, видимо, благословение самих небес, он сумел найти его на очень даже нейтральной территории. Нет места безопаснее больницы, и даже самым неисправивым клановцам не придет в голову устраивать разборки в месте, где лечат мирных. Человек мечтал найти Чимина давно: что-то внутри, тонкая внутренняя чуйка заставляла его беспокоиться чересчур сильно, отчего он даже бросал рабочие дела, выискивая встречи. Обнаружив его здесь стоящим на двух ногах, вполне даже живым и целым, полицейский почувствовал значительное облегчение, которое приятным теплом разливалось по телу, хоть и человек его не выглядел настроенным на дружелюбный разговор. Юнги ступает ботинками прямо по осколкам. Он коротко окидывает взглядом папку документов с результатами обследования, вмиг начиная испытывать злость. Желая оказаться с Чимином в более интимной близости, Юнги подходит почти вплотную. Если честно, хотелось обнять со спины и пообещать, что все будет хорошо. Но Юнги боялся своей неосторожностью разбить то хрупкое, что стояло напротив него. — Помяли они тебя… Голос Юнги прохрипел. В его голосе звучит нота такого отчаянного сожаления, от которой внутри Чимина все скручивается в тонкие, натянутые донельзя струны и жгучей остротой пронзает тело. — Заткнись… Чимин сжимает лицо, делая усердную попытку сдержать все эмоции внутри себя. Он разворачивается резко и, убежденно не смотря Юнги в глаза, пытается покинуть больничную палату, однако его внезапно останавливает рука, схватившая за запястье. Чимин остается стоять на месте и сверлит взглядом стену. Он ощущает тело Юнги, стоящего совсем рядом с ним и крепко держащего его руку. Он смотрит в ровно противоположную сторону и говорит: — Не сбегай. Мне еще нужно поблагодарить тебя… — А толку, — вымученно хмыкает Чимин. — Даже дело до конца не довели. Только руки развязали им. Бесполезный мусор, все вы. — И все же, — отвечает Юнги, пока что не решаясь повернуть голову и посмотреть на Чимина. — Ты жизнь спас мне. А тебя подставили. — Я сам себя подставил, — Чимин говорит шепотом. То, что пытался скрыть, выползает наружу и фонит горечью. — Идиот. — Самый прекрасный в мире идиот. Чимин медленно поворачивает голову, и Юнги делает то же самое. Встреча взглядов, тепло от руки, сжимающей запястье, произнесенные слова — все это заставляет травмированные внутренности сделать кульбит и начать прыгать в странном эмоциональном танце, вызывающем не то удовольствие, не то тяжелую муку. Чимин утопает в темных глазах напротив, как в мрачном болоте, и с трудом продолжает удерживать скопившуюся в глазах раскаленную влагу. — Отпусти, — шипит тихо, безвольно. Вместо этого Юнги резко разворачивает к себе и обнимает, прижимает одной рукой светлую голову к своей груди, а второй — туловище, не принимая попытки протеста. Юнги упирается щекой в голову Чимина, который совсем недолго пытается отпихнуть себя от запретного, но в конечном итоге сдается. Когда Юнги чувствует это ослабевшее, измученное тело в своих руках, когда чувствует, как тело начинает содрогаться, когда он слышит всхлипы, переходящие в откровенное рыдание, — тогда Юнги, внутри которого этот плач заставляет старую ненависть проснуться, думает о том, что готов прямо сейчас плюнуть на все должностные запреты, поехать, достать из-под земли и перестрелять каждого, кто посмел сделать больно. А затем вернуться сюда, обернуть в одеяло и на руках унести от всего этого ада, укрыть у себя, обещать долгожданный покой, безопасность. Только вот он и вправду идиот. И в этом самая большая их трагедия. Чимин растворяется и забывает себя, позволяя ненадолго показать истинную свою слабость, пока он окружен защитой крепких мужских рук, сжимающих его. Хочется побыть маленьким, хочется пренебречь, хочется бросить — но внутренняя борьба со своим бессилием заставляет начать отодвигать от себя, начать отпираться. — Нет, нет… — он мотает головой. Руки Чимина оказываются выставленными между своей грудью и грудью Юнги, но тот и не думал расцеплять хватку, делая попытку вернуть к себе обратно. Это начинает превращаться в нечто, похожее на потасовку. — Нет, Юнги, отпусти, нельзя… Нам нельзя… Нет… Юнги! Чимин отталкивает грубо. Он горбится. Делает нехилое усилие, чтобы поднять голову и медленно посмотреть из-под ресниц. Слезы начинают сохнуть на чувствительной коже раскрасневшихся щек. — Нельзя, Юнги, — голос звучит тверже. — Они убьют меня, если еще хоть раз… В палате повисло напряженное молчание. Юнги сжимал губы, сводил брови к центру лба, пытаясь сдержать поток нахлынувших эмоций. Он произносит тихо, с нежностью и горечью заглядывая в глаза напротив, которые кажутся самыми изможденными, но самыми красивыми в целой гребаной вселенной: — Если бы ты был на моей стороне, я бы отдал тебе целый мир. Эти слова пронзают Чимина стрелой, из которой сочится смертоносный яд. Он отводит взгляд в сторону. Внутреннее «я» ломает эту стрелу пополам, не позволяя ей проникнуть в самое сердце. Чимин собирает себя по кускам. Тяжело вздыхает и медленно распрямляется. Он продолжает не смотреть на полицейского, когда произносит в ответ: — Если бы ты был на моей стороне, я бы давно был твоим.***
***
Свободное время Тэхен тратил на тренировки. Он ходил в «поле» и подолгу отрабатывал удары, методично колотя руками и ногами груши для битья. Брался и за свой меч, который теперь всегда носил с собой. Смесь тревоги и ненависти никогда не позволяла найти себе места. Чонгук, источник тревоги, заставлял хотеть бесконечно скулить. Тэхен ощущал растущее безостановочно чувство внутри себя, которое до этого он, кажется, испытывал только к одному человеку. Чувство зависимости от Чонгука болезненным волнением отдавалось в теле: он боялся разочаровать его, и от этого ломало. Чувство ненависти было вызвано личными целями. Тэхен знал, что момент надвигается, и испытывал внутреннюю готовность и необходимость скорее приблизить его, однако знал, что время должно быть выбрано верно, и сейчас еще рано. Сгораемый внутренними терзаниями, он тупыми и сильными ударами молотил тряпичный манекен, не способный ответить ему мольбой о пощаде, и не замечал собственную боль в перегруженных мышцах. Он продолжал с упорством оттачивать навыки, как вдруг тонкий и высокий голосок заставил его остановиться и обернуться. — Тэхен!!! Откликнувшись на призыв, Тэхен замечает в метрах ста от себя знакомого маленького человека, по которому успел ужасно соскучиться. Тэхен даже отбрасывает свой драгоценный меч в сторону и без памяти бежит навстречу ребенку, а тот, заметив это, начинает бежать в ответ. Тэхен хватает его за туловище и сразу отрывает от земли, прижимая к себе, а малыш обхватывает старшего друга руками и ногами и охотно отвечает на объятие. — Ты не забыл меня? — Тэхен смеется. Он чувствует, что обнимать Кино ему так же приятно, как обнимать Чонгука. Странная корреляция. — Нет, — отвечает Кино. — Я тебя ждал. Папа сказал, что ты ходил в горы и учился убивать врагов, это правда? Тэхен осторожно ставит его на землю и следом присаживается на корточки, чтобы сравняться с ребенком в росте. Он заметно вырос за год, однако речь еще не была до конца поставленной, из-за чего его слова звучали, скорее, так: «голы», «влагов», «пвавда». Это было слишком очаровательно, и Тэхен не мог не улыбнуться от умиления. — Да, это правда, — он усмехается, видя вспышку восторга в блестящих круглых глазах. — Теперь ты убьешь всех своих врагов? Кино говорит с с воодушевлением, а Тэхен вдруг чувствует, как сильно от этого защемило в сердце. — Ты так подрос, — Тэхен намеренно меняет тему разговора. Кладет руку на голову Кино и с нежностью гладит его по темным волосам. — Совсем большой. — Папа говорит, что еще немного мне осталось вырасти /выласти/, и тогда я тоже смогу начать драться. Тэхен рассматривает будущего воина с сожалением. — Кино, сколько тебе лет? — Тэхен спрашивает с некой опаской в голосе. — Я не знаю, — пожал плечами тот. Тэхен тяжело вздохнул. У ребенка никогда не было даже простого Дня рождения. У этого ребенка, казалось, вообще не было ничего из того, что должно быть в детстве у каждого. Это вызывало чувство сильной горечи, злобы и тоски. — Тэхен, пойдем стрелять! — А у тебя хорошая память, правда? — Тэхен улыбается. — Всё помнишь. Я бы с радостью, Кино, но мне нужно продолжить тренировку. Мальчик резко поджал брови и громко топнул ногой по земле со всей силой. — Ты обещал! Тэхен, внутренне сдаваясь безжалостному манипулятору, выдохнул. Чувство жалости защемило внутри. Так сильно не хотелось его расстраивать. К тому же он действительно обещал… Выбора не было. — Ну хорошо, маленький провокатор. Идем, — Тэхен поднимается на ноги и протягивает свою руку Кино, которую тот охотно берет. Тепло маленькой ладошки в своей кажется подобным объятию с каким-то ангелом, спустившимся с небес. Кино чувствует себя уверенно и сам ведет Тэхена под руку в сторону стрельбища. Склад с огнестрельным оружием самого разного вида тщательно охранялся толпой специально поставленных сюда клановцев. Местный учебный тир предлагал целое разнообразие вариантов: стрелять можно было и по статичным, и по двигающимся мишеням; стрелять на дальнюю дистанцию, стрелять на короткую дистанцию; стрелять из пистолета, из автомата, из винтовки и даже из пулемета. Клановцы хорошо знали неприкосновенных в лицо. Кино был известен им давно: сын одного из их лидеров всегда разгуливал по тренировочному лагерю «бешеных» и свободно разговаривал с людьми, которых встречал. У клановцев ребенок вызывал много умиления, хотя чужеродная для столь юного возраста любовь к оружию порождала у многих чувство некоторого внутреннего диссонанса. Имя Тэхена также быстро разлетелось и вызвало даже споры, которые тщательно, безусловно, скрывались от тех клановцев, кто занимал более высокие должности. Все быстро успели прознать, что парень, еще год назад бывший новобранцем, стал жить в особняке лидеров и, кажется, является теперь омегой самого Чонгука. Эта новость не могла не стать громкой — как минимум потому, что ранее таких прецендентов не случалось. Не было ничего удивительного в том, что у лидеров появляются омеги. Однако обычно членов семьи прятали от внутренностей преступного мира, чтобы обеспечить им безопасность. А селить своего омегу на территории — это решение означало лишь то, что Тэхен к деятельности клана хочет или вынужден быть причастным. Это добавляло любопытства, которое разделяли многие «бешеные». — Я хочу глок, — говорит Кино, уверенно подходя к стойке с оружием, за которой присматривал один человек. Пальцем он указал на пистолет модели Glock 34, хорошо известный тем, кто с оружием на «ты». Букву «л» ребенок выговаривал хорошо, отчего его голос и вид казались авторитетными, и это казалось милым. — Да, мой господин, — произносит прислужной альфа, не сдерживая улыбки, но с некоторым испугом поглядывая на Тэхена. Однако Тэхен коротко улыбается человеку, заверяя тем самым, что все в порядке. — Дай мне тот же, Минхо, — Тэхен успел выучить имена многих клановцев, с которыми так или иначе сталкивался каждый день. Тэхен не мог не поразиться тому, как хорош Кино в стрельбе. Этого не хотелось признавать, однако у ребенка был природный талант. Он держал настоящий пистолет так, как будто это какая-то погремушка, однако знал в деталях, как с ним нужно обращаться, а в процессе стрельбы становился похожим на реального маленького гангстера. Много противоречия было в этом, однако Тэхен вынужденно признавался самому себе, что ребенок, выращенный в обстановке насилия, не сможет не испытывать в нем потребность. Что-то внутри Кино уже успели сломать, и попытаться сделать из него нормального человека — задача совсем, совсем непростая. Кино стоял на высоком стуле за стойкой, в пятидесяти метров от которой были мишени, ставшие на время стрельбы его реальными врагами. На нем были большие защитные наушники и специальные очки, защищавшие от угрозы. А сзади от нее защищал Тэхен. Он стоял вплотную к ребенку, аккуратно придерживая его тело и руки; говоря, что будет направлять его, он по большей мере стремился, чтобы Кино ненароком себе не навредил. — Твоя очередь! — кричит Кино довольно и сползает со стула, обращаясь к уже другому человеку: — Минхо, дай мне патвлоны! У ребенка кончились патроны, поэтому он передал старшему своеобразную эстафету. Тэхен усмехнулся, наблюдая за ним, после чего взял в руки оружие и прицелился. Держать пистолет непривычно, однако звук выстрелов и попадание по цели доставляют извращенное удовольствие. — У-вау! — ребенок не может сдержать восторг, подбегая обратно к своему хёну. Кино рассматривает месиво, в которое Тэхен превратил совсем небольшую картонную голову, имитирующую силуэт реального человека. — Ты столько раз попал! Тэхен смеется. Он думает в этот момент, что ему совсем неважно, чем именно заниматься с Кино, главное, что проводить время вместе чудовищно приятно. — У тебя лучше получится, давай залезай обратно, — говорит Тэхен и помогает ребенку заползти на стул. Тот надевает очки, сразу же тянется к пистолету, самостоятельно загружая его патронами, и почти мгновенно начинает стрельбу по новой мишени; Тэхен вмиг чувствует прилив тревоги, потому что малыш забыл про наушники. Тэхен надевает ему их сам, пока тот в адреналиновом азарте продолжает расстреливать воображаемых противников, не скрывая собственного удовольствия. Тэхен улыбается, наблюдая за ним со спины. Кино не отвлекается ни на что, пока стреляет, как самый настоящий боец. Тэхен не может сдержать своей нежности от близости с ним, поэтому слегка прикладывается собственной щекой к спине, продолжая придерживать его тело, чтобы он не упал и не навредил себе. Тэхен ненадолго закрывает глаза, ощущая тепло маленького тела, которое неслабо потряхивает каждый раз, когда тот совершает очередной выстрел. Отдача у пистолета не такая высокая, однако для ребенка является чрезмерной, и Тэхен поражается тому, как уверенно с этим справляется Кино. Голова Тэхена оказывается повернутой в сторону из-за того, что он прижался щекой к спине юного альфы. Открыв глаза, Тэхен чувствует резкий прилив страха и неприятия. Его взгляд упал на двух людей, что вошли на территорию тира. Они пока что стояли поодаль, однако рассмотреть их удалось довольно прицельно. — Тэхен, ты смотришь?! — интересуется мальчик, продолжая с остервенением расстреливать мишени. — Да, Кино, — врет старший, поскольку с сильной неприязнью рассматривает двоих. Правая рука Хосока все еще перебинтована, Намджун помогает ему прикурить. Хосок тянет сигарету вальяжно, без стеснения рассматривая, как его сын вместе с Тэхеном стреляет по мишеням. Тэхен замечает, как Намджун складывает руки на груди и что-то говорит Хосоку. Тот кивает, слушая второго, и продолжает засматриваться на омегу. Тэхен нервно сглатывает. — Ты не смотришь! Смотли! — Кино продолжает кричать, требуя внимания к себе, а Тэхен перестает испытывать страх от этих двух, что появились так неожиданно. Он прижимает к себе Кино крепче — это маленькое сокровище, которое потянулось к нему само, хочется охранять до последнего, даже если ради него придется пожертвовать жизнью. Хосок с интересом усмехается, видя, как Тэхен перекрестил свои руки на груди его сына. Тэхен же отворачивается и начинает смотреть вперед, на мишени, которые Кино совсем не щадил. — Тэхен, ты не смотрел! — Кино отбрасывает пистолет в сторону, когда у него кончаются патроны, и агрессивно снимает с себя наушники и очки. Кажется, он обиделся, потому что обернулся к Тэхену и топнул ногой. — Куда ты смотрел?! Старший не успевает ответить, поскольку Кино поворачивает голову в ту сторону, в которую до этого оглядывался Тэхен. — Папа! — обида сменяется искренней радостью, отчего Тэхена словно начало подташнивать. — Идем! — Кино быстро сполз со стула, чтобы побежать к отцу, и стал тянуть Тэхена за собой. Но тот аккуратно выпустил его руку, сказав: — Иди к папе, Кино, а мне нужно убрать пистолеты на место. За отговоркой скрывает собственное нежелание встречаться один на один с ними. Тэхену абсолютно не хотелось лишний раз сталкиваться с этими людьми. Он чувствовал внутреннее негодование от того, что ребенок сам направился в сторону источника зла и сделал это с нескрываемым весельем. Тэхен начал испытывать сожаление и подумал о том, что важно не забывать, что это за ребенок и кому он принадлежит. Тэхен чувствовал, что чрезмерно привязываться к малышу опасно. Это может навредить и ему самому, и, в частности, Кино. Это осознание заставляет испытывать досаду и даже угрызение совести.***
***
Намджун сидит в черном кабинете, освещаемом одной тусклой лампой на столе. Он раскинулся в кресле и курил сигарету, не слишком беспокоясь о пожарной безопасности и других подобных мелочах. Когда в комнату без стука входит человек, Намджун не может не усмехнуться. Давненько он того не видел, отчего даже начал испытывать нечто, похожее на исковерканную радость. — Юнги-и, — протягивает Намджун, расплываясь в улыбке. Капитан полиции встает у стола, прямо напротив Намджуна. Он одет в форму. Руки сложены в карманах брюк. Из-за отсутствия нормального освещения фигура Юнги выглядит темной и, может быть, даже устрашающей. Он смотрит на Намджуна сверху вниз, не одаривая того ответной улыбкой, поскольку на душе невесело совсем. — С чего вдруг в столь поздний час? — Намджун делает попытку затеять светскую беседу. — Дела вынудили работать до ночи? Не бережешь ты себя, Юнги, а твоем возрасте уже стоило бы. — Если перестанешь пороть чепуху, лучше будет, — холодно отвечает капитан. — Но я рад, что ты в последнее время стал думать не только о работе, — продолжает Намджун, намеренно игнорируя реплику полицейского. — И что же заставило тебя совершить визит? — произносит, делая вид, что не понимает, в чем дело. Он тушит сигарету в пепельнице и величаво складывает локти на столе. — Разговор есть, и ты сам знаешь, какой. — Догадываюсь, — произносит Намджун. — Ну так говори. — Чимина ты подставил, — Юнги продолжает и делает паузу, чтобы взять стул. После того, как он садится напротив, он начинает сверлить Намджуна ледяным взглядом, который способен охладить чей угодно пыл. — Не дело. Намджун хмыкает в ответ: — И? — ведет бровью. — И больше я такого не допущу, — Юнги серьезен. Он полностью осознает, насколько нешуточно происходящее, как и то, что он готов предпринять. — Просишь меня остановиться? — почти шутливо спрашивает Намджун. — Не просто, — Юнги немного откидывается на стуле. — Ты не только не будешь вредить Чимину больше, но и станешь за ним присматривать. Чтобы больше с ним никакого дерьма не приключилось. Намджун рассмеялся. — Видел уже, значит, как его проучили? — Намджун возвращает локти на стол и вглядывается в лицо Юнги. — Поделом ему. Знать должен, что под копов ложиться — гиблое дело. А невысокого ты о нем мнения, раз думаешь, что он сам за себя постоять не может. — Отказываешься? — Юнги складывает руки на груди. — Я знаю, что имеешь право с меня спрашивать, — Намджун коротко кивает. — Однако не кажется мне, что мы с тобой сможем договориться. За парнишей своим приглядывать будешь сам. Если думаешь, что я успокоюсь, зря питаешь надежду. Я свое кровью и потом заработанное место под солнцем никому не отдам. Тем более такой выскочке, как он. Симпатичной выскочке, не спорю, даже понять тебя могу. Почему ты ради него готов так вдруг на кон всё поставить, все карты из рукавов повынимать. Но ему не суждено быть там. Клановцами просто так не становятся. Это надо через такую кровь и боль пройти, чтобы на вершину забраться. Столько подонков поубивать. Историю борьбы нести за собой. А не как он, — Намджун откидывается в кресле, ненадолго задумываясь, и не перестает смотреть Юнги в глаза. — Я бы на твоем месте это бы ему объяснил. Что не его это поприще. Ему бы сбежать оттуда, детишек бы тебе родить. Ты бы спрятал его. Я, может быть, в этом даже помог. Но не в том, о чем ты просишь меня сейчас. Я свое никому не отдам, Юнги. Никому. Даже близким не чужих мне людей. Так что требование твое удовлетворять я не буду. — Отказываешься, — в этот раз Юнги говорит утвердительно. — Выбор твой. Юнги встает, собираясь уходить. — Убивать я его не собираюсь так просто, не волнуйся, — Юнги останавливается, выбирая дослушать то, что Намджун ему говорит. — Я более тонко предпочитаю действовать. Может быть, грязновато, но что поделать. Если омега твой тупым не окажется, сам сможет предусмотреть это. Но, судя по тому, как он ведет себя, чрезмерно сообразительным его, конечно, не назовешь. Как и тебя, раз ты приперся сюда ради такой мелочи. — Убивать не собирался, — Юнги раздраженно хмыкнул. — Да если я узнаю, сволочь, что ты хоть пальцем его тронул, я тебя сам убью, — Юнги бросает на Намджуна самый холодный взгляд. — Действительно теряешь голову, — Намджун говорит задумчиво, начиная слегка покачиваться в кресле. — Очень интересно. Не видел я тебя таким еще. — Ты вынуждаешь меня идти на крайние меры, — констатирует Юнги. — Побоялся бы ты лучше за свою собственную задницу, Ким Намджун. — Угрожаешь мне? — голос Намджуна стал звучать грозно. — Подставляя его, подставляешь и себя. Знай это. Как и то, что я за тобой слежу. Как и ты за мной. Думаешь, не знаю об этом? А зря. Поберегись самого себя, Намджун, и не охуевай. Меру знать надо. Не будь дураком. Юнги собрался покинуть комнату, и, уже почти закрыв за собой дверь, услышал брошенное практически в спину: — Пристрастие к омеге никого до добра еще не доводило, Юнги. Будь поосторожней, а то сведешь вас обоих в могилу.***
***
Сегодняшняя вылазка «бешеных» не считалась ими самими чересчур серьезной или опасной. Это было «тотальное вынюхивание», как выразился Чонгук. Задача была напасть на членов клана «шести звезд», чтобы выяснить, собираются ли они мстить за расправу над северными, которую «бешеные» учудили больше года назад в том самом ресторане с принцессой, а также разузнать, сотрудничают ли они с Яныном и Фумико. Клан «шести звезд» — никто доподлинно не знал, почему группировка носит такое название. Как, впрочем, никто не знал, почему именно «88» бешеных — говорили, мол, может быть, это просто звучит круто. Клан «шести звезд» держал под контролем западную часть города, и они были знамениты двумя вещами. Во-первых, они занимались шантажом: угрожая, они вымогали большие деньги у крупных компаний, за что у соперников получили унизительное прозвище — «воришки». Во-вторых, у них была репутация своеобразных дипломатов: они часто вступали в сотрудничество с соперничающими кланами, предпочитая кровавым расправам мирные коммерческие договоры, из-за чего владели и другой унизительной кличкой — «трусишки». Однако Ким Тэчон, единоличный управленец клана западных, кажется, не слишком сильно беспокоился о том, какого мнения о нем придерживаются коллеги. Это был человек темный, опасный как минимум из-за того, что никто не мог в деталях знать, какую паутину соглашений он сплел с совершенно разными людьми. Говорили даже, что у него есть свои договоренности не только с полицией, но и с правительством непосредственно. Впрочем, это могли быть только слухи. Доподлинно узнать об этом было практически невозможно. Практически. Суть сегодняшней операции заключалась в следующем. «Бешеные», благодаря своей разведке, выяснили, что Тэчон временно отсутствует: это означало, что в штабе не будет ни его, ни его буйных псов, которых он, естественно, возил собой, если отлучался. Отсутствие лидера на рабочем месте означало, что можно совершить облаву и устроить временную пыточную в их офисе с целью получить информацию. Офис — это не фигура речи: клан «шести звезд» действительно арендовал в качестве штаб-квартиры офис на верхнем этаже вполне обыкновенной многоэтажки в деловом районе города. Это казалось попросту смешным и нелепым: помимо того, что застекленный со всех сторон офис — место неудачное для обороны само по себе, так еще и в этом здании ежедневно ходят тысячи самых обыкновенных людей в пиджачках, занимающихся простой канцелярской работой. Однако в этом и был определенной замысел западных: ни один из преступных кланов не мог себе позволить просто так убивать мирных жителей. Это неписаное, но незыблемое правило соблюдалось практически всегда. Так, клан «шести звезд» только наращивал свою репутацию «трусишек» и не вызывал восхищения: какой уважающий себя гангстер станет использовать мирное население в качестве собственной подушки безопасности? Наличие в здании гражданских доставляло некоторые неудобства: верхние этажи пришлось полностью оккупировать, чтобы люди снизу ненароком даже не услышали посторонние звуки сверху. А звуки не обещали быть приятными для простого человека. Решили так: Чонгук и Чимин должны были заняться основной задачей — добычей информации. Хосок и Сокджин же должны были быть на подхвате, вместе с тем провести эвакуацию гражданских с нижних этажей и осуществить зачистку, всегда неизбежную в таких делах. Хосока договорились лишить необходимости сегодня заниматься делами кровавыми, поскольку рука его все еще не позволяла вести бой; но оставлять его одного не вариант, поэтому к нему и присоединился Джин. Тэхену поручили не только участие в проведении зачистки, но и слежку за Кино. Да, Хосок решил, что операция вовсе не опасная, поэтому взять любопытного ребенка с собой показалось ему просто отличной идеей. Тэхен, конечно, был в ярости, когда узнал об этом, но к статусу неприкосновенного не добавлялось, к сожалению, право голоса. Проводить операцию решили в девять вечера, коллективно обдумав, что это идеальное время: большая часть офисного планктона к этому моменту успевает разойтись по домам, а клановцы никогда не приходят «на работу» слишком рано и традиционно продлевают свои рабочие дни допоздна. Тэхен должен был по окончании зачистки и получения соответствующего сигнала спуститься вместе с Кино вниз и ждать. Тэхена выбесило, что значительную часть усилий ему пришлось прикладывать не к расправе над противниками, а к желанию спрятать глаза ребенка от вида крови. Он был рад, что его часть дела не заняла много времени. Уже через час после начала он получил разрешение спуститься на подземную служебную парковку, которую «бешеные» заблаговременно оккупировали под свои нужды. Кино сам выбрал машину отца, на которой приехал и сюда. Тэхен не протестовал, хотя находиться в автомобиле Хосока неприятно. Тэхен держал Кино за руку, отвечал на его расспросы, стараясь скрывать пятна крови, которые сумели запачкать одежду. Операция затянулась. Шел одиннадцатый час, когда Тэхен заметил, что Кино начал зевать — он устал и сильно вымотался от количества полученных за сегодня впечатлений. Тэхен усадил его себе на колени, обнял и попросил попробовать заснуть. Кино и не пришлось уговаривать: уже спустя десять минут лежания на коленях Тэхена он подогнул ноги и провалился в крепкий детский сон. Свою голову он доверчиво положил старшему на грудь, а короткими ручками обвил его туловище. От этого Тэхену захотелось буквально завыть от нежности: слишком много тепла он чувствовал от этого мирно спящего на своих коленях комочка счастья. Радость быстро сменяется гневом, когда Тэхен замечает, как к машинам подходит человек со знакомой походкой и силуэтом. Человек что-то быстро сообщает остальным бойцам, которые контролировали все входы и выходы на парковку. Подходя к машине, человек снимает балаклаву. Увидев лицо Сокджина, Тэхен успевает быстро приложить указательный палец к губам, призывая быть тише. Джин хмыкает, открывая дверь. Он даже старается делать это не слишком громко. Он садится рядом с Тэхеном и спящим Кино на заднее сидение. — Так долго? — шепчет Тэхен, не поворачивая к нему голову. — Пытки — дело небыстрое, — сообщает Сокджин тихим голосом и начинает стягивать с рук толстые кожаные перчатки. — У Чонгука и Чимина все схвачено, они там вовсю злодействуют. Хосок наверху один остался, но в здании все чисто, так что. Хрен знает, сколько придется ждать, поэтому я и решил спуститься вот к тебе. Поболтать, так скажем. Мы же еще ни разу с тобой с того момента не разговаривали, если подумать. — Не то чтобы я горел желанием… — шепчет Тэхен и целенаправленно смотрит в окно, выискивая для себя там что-то более интересное, чем человек справа. — Да и я тоже, — хмыкнул Джин. — Это вполне взаимно. Но решил я к тебе спуститься не потому, что соскучился, а потому, что мне важно узнать вот что, пока у нас есть возможность перетереть один на один. Чонгук знает? Этот вопрос заставляет уши Тэхена гореть. Он сжимает челюсти. Рефлекторно притягивает Кино к себе ближе и легонько прикрывает тому уши, хотя ребенок шумно сопит, и не думая просыпаться. — Нет. — «Нет»? — фыркает Джин. — Что значит «нет»? Вообще «нет»? Ну что-то то он должен знать, раз подпустил тебя к себе так близко? — Знает, что я был в клане Хаяши и что Хаяши убил родителей, — нехотя шепчет Тэхен. — И?.. И.. всё? — Сокджин не смог сдержать смех и даже прикрыл рот обеими ладонями, желая не разбудить ребенка. — Интересно. Как интересно. — Если ты что-нибудь расскажешь ему, я не буду себя сдерживать, Сокджин, — Тэхен резко поворачивает голову и всматривается в лицо лидера с откровенной яростью. — По-онял я, понял, — Сокджин поднимает руки в знак наигранного «я сдаюсь». — Как скажешь, Тэхен. Мне-то какая выгода тебя подставлять, хотя, может быть, она и есть… — Джин намеренно изображает задумчивость. Тэхен чувствует, как начинает пылать изнутри. — Окей, тогда следующий вопрос. Ты же в курсе, что Сонхван теперь «рысей» крышует? От этого имени Тэхен теперь не просто сгорает: внутри него что-то взрывается, а осколки от ядерной бомбы больно впиваются в кожу. Один только спящий на коленях Кино сдерживает его от того, чтобы схватить Джина за грудки и выпалить: «Что ты сказал?» — Мне не послышалось? — цедит Тэхен еле слышно сквозь зубы. — Ой и ах, ты не знал, — констатирует Джин, легко посмеиваясь и улыбаясь как-то гадко. — Да, сучёныш выжил, представляешь? Я бы убил его просто так, но его связь с «мёндонскими» ставит меня теперь в несколько неудобное положение, поэтому о своих намерениях я вынужден хотя бы предупредить остальных. — Только попробуй. Голос Тэхена звучит тихо, но озверело. Кажется, даже ребенок на руках не может остановить его от желания вцепиться Сокджину в горло. Но Джин лишь кивает в ответ. — Ты мне не угрожай, а лучше поблагодари за доброту, — Сокджин меняет нарочито игривый тон голоса на серьезный и очень сердитый. — Я бы мог тебя вообще в известность не ставить, знаешь. Можно подумать, сдался ты мне. Но мне показалось, что ты хотел бы о таком знать. Не знаю, правда, что это может изменить, но очень интересно, как ты теперь себя поведешь. Пока, Тэхен. Не охуевай только слишком сильно, а то достанется, — Джин выходит из машины и раздраженно хлопает дверью, отчего Кино немного морщится во сне. Тэхен мгновенно испугался и стал поглаживать малыша, призывая погрузиться обратно в сон. А то, что он услышал, вызвало желание зарыдать прямо на месте. Тэхен провел в непростых размышлениях, терзающих маленькими чертями голову изнутри, кажется, еще не менее часа. Все это время он чувствовал себя невероятно паршиво, и только продолжавший безмятежно спать на руках ребенок давал спасительную надежду на что-то светлое. Тэхен чувствует блаженное облегчение, когда замечает возвращение всех четырех. Они быстро отдают какие-то приказы и что-то говорят своим бойцам. Тэхен, видя человека, чьи походка и силуэт были ему не менее знакомы, испытывает почти детское желание наброситься и зацеловать, потому что с ним все хорошо, потому что он стоит на двух своих ногах, две целые и здоровые руки снимают балаклаву, и он утирает пот ладонью со лба. Чонгук начинает вглядываться в машины, выискивая глазами Тэхена, и, обнаружив, идет в его сторону. Тот опускает окно и говорит: — Можно я останусь тут? Кино уснул. Желание оказаться рядом с Чонгуком сильное, однако нежелание беспокоить малыша оказывается сильнее. Чонгук кивает. На его лице заметны застывшие брызги крови, а сам он выглядит невесело, даже раздосадованно. Наверняка не от того, что ему приходилось делать собственными руками только что, а, скорее всего, из-за того, какую информацию ему удалось достать. Тэхен из-за этого чувствует сожаление. Ужасно горько, когда Чонгук злится или печалится. От этого кошки скребут на душе. Но Чонгук и сам не хочет погружать в свои переживания кого-либо, даже Тэхена — тем более его, поэтому и не спорит с его желанием ехать порознь и отходит к своему автомобилю. Да, это непременно означало, что Тэхен поедет вместе с Хосоком. Тэхен не чувствовал никакой радости от такого расклада — он ведь тщательно избегал встреч с ним, как и разговоров, однако понимал: это вопрос времени. Рано или поздно им пришлось бы столкнуться, а пока его ребенок спит у Тэхена на коленях, все может сложиться вполне безобидно. Однако это не значит, что Тэхен испытывает какое-либо спокойствие, когда ненавистный лидер садится на водительское сидение и заводит двигатель. Тэхен чувствует сразу много всего: и ненависть, и отторжение, и враждебность, и гнев. Он решает ничего не говорить и лишь молча сверлит взглядом окно, когда они выезжают в город. Хосок же смотрит по большей части не на дорогу, а на них двоих через зеркало заднего вида. Хосок не может не любоваться этой прекрасной мирной картиной: целый и здоровый омега, который так сильно ему нравится, с его собственным спящим ребенком на руках. О таком бы он мог только мечтать. Совсем даже не хотелось разрушать эту блаженную тишину своими словами, однако он не сдержался. — Очень красиво, знаешь, — начинает говорить, рассекая дорогу ночного города. — Ты, такой живой, на заднем сидении моей машины с моим ребенком на руках. Можно даже представить, что мы одна семья. Можно даже представить, что я везу нас троих в наш общий дом. — Заткнись, — прошипел Тэхен и стал смотреть ему в глаза через зеркало, щуря взгляд. — Ну не обижайся. Не мог я отказать себе в удовольствии немного пофантазировать. Хосок ведет одной рукой, поскольку правая не функционирует. Останавливаясь на светофоре, он тянется левой рукой к бардачку, доставая оттуда сигареты, — это неудобно, но Хосок сам отказал своему водителю в его услугах, заприметив сразу, какое сокровище расположилось у него на заднем сидении. — Не кури при ребенке, — командует Тэхен, что вызывает у Хосока лишь усмешку. — Сам решу, — резко отвечает он. — Нравится мой сын? Тэхен отводит взгляд, ничего не отвечая. — Молчишь, — говорит Хосок и делает несколько глубоких затяжек. Когда красный свет светофора сменяется зеленым, ему приходится выкинуть сигарету в окно, чтобы продолжить рулить. — Зря. А ты вот ему очень нравишься. Я лично только за, чтобы вы подружились, если хочешь знать. — Не хочу, — огрызается Тэхен, говоря еле слышным шепотом. — Сколько спеси, — цедит Хосок. Нежелание Тэхена хотя бы притвориться настроенным дружелюбно начинает выводит из себя. — Ожидал чего-то другого? — точно так же цедит Тэхен. — Надеялся, — отвечает Хосок. — Не научили тебя ценить вещи. Высокомерный донельзя. Не умеешь благодарить людей за все хорошее, что они для тебя делают. От этого Тэхен крепко стискивает зубы и поджимает губы. Ему так и хочется прокричать: «Ты сейчас серьезно?», но он сдерживает себя. — Джин рассказал тебе про Сонхвана, да? — Ты знал? — Тэхен не выдерживает и вновь заглядывает в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть ему в глаза. — Знал ли я, — повторяет за ним Хосок и легко смеется. — О, я знал с самого начала. Знал еще год назад. И отпустил его, представляешь? Джин из-за этого очень на меня злился. Но всему, Тэхен, приходит свое время. — Ненавижу, — произносит Тэхен, немного помолчав, произносит почти по слогам.***
***
Тэхен расхаживает по своей комнате, заламывая руки, взад и вперед, мучимый собственными сомнениями и терзаниями. Хранить секреты от Чонгука становится все невыносимее, от этого мерзко, от этого в буквальном смысле тошнит. Больше всего на свете Тэхен боится, что Чонгук за что-либо и когда-либо его возненавидит. Одна только мысль об этом заставляет хотеть рвать волосы на собственной голове. Это всё попросту не дает спокойно заснуть, но Тэхен отчетливо понимает, что пока что не может ничего сделать. Но Чонгук рано или поздно узнает. И Тэхен больше всего хочет, чтобы он узнал от него. Тихие шаги, которые он вдруг слышит за пределами своей комнаты, заставляют машинально принять боевую стойку. Он стал чувствовать больше опасности, витающей в воздухе, чем раньше. Он почти инстинктивно готовился к тому, что ему придется защищаться, и постоянно был начеку. Когда Чонгук входит в комнату, закрывая за собой дверь, Тэхен расслабляется и даже с шумом выдыхает, не скрывая собственного облегчения. — Всегда готов к обороне? — Чонгук легко усмехается. — Это правильно, но я уже говорил, что тебе нечего бояться, пока я здесь. Тэхен сам подходит к нему и кладет руки на плечи. Чонгук обвивает его талию и кладет голову на плечо, закрывая глаза. С минуту они позволяют себе раствориться в заветной близости, такой необходимой им двоим. Тэхен немного отстраняется, чтобы заглянуть Чонгуку в глаза и попытаться выудить что-то оттуда. Тэхен держит его лицо в ладонях, испытывая приступ щенячьей нежности. Он засматривается, думая о том, что все это попросту не заслужил. Чонгук смотрит на него тоскливо, продолжая держать за талию обеими руками. — Ты выглядишь расстроенным, — шепчет Тэхен. Чонгук вздыхает в ответ. — Да… Не очень много поводов для веселья. — Что случилось? Тот пожал плечами. — Тэчон объединился с северными, как мы и думали, и они собираются нам отомстить. Помимо этого, есть подозрения, что он в сговоре с «рысями» — кланом, который держит центр, — Чонгук поясняет, не зная о том, что название этого клана Тэхену уже знакомо. — Это очень плохо. — Ясно, — говорит Тэхен. Он вдруг отходит в сторону, к окну, в которое начинает разглядывать черные макушки деревьев, тревожно покачивающиеся в темноте ночи. Тэхен обнимает себя руками и поджимает губы. Ему кажется, что он больше не может сдерживаться. Не говорить Чонгуку ощущается как врать Чонгуку. Тэхен этого не хотел больше всего. Он ненавидел это виснущее внутри чувство предательства к своему человеку. Непременно своему. Человеку, ради которого он готов бросить всё. — Что с тобой? — спрашивает Чонгук тихим заботливым голосом, подходя сзади. Он аккуратно приобнимает Тэхена, что в нем вызывает еще большее желание разреветься. — Я… я просто… — Тэхен жмет плечи, чувствуя на них тепло родного человека. Он вдруг не сдерживается и начинает плакать, со всей силой жмуря глаза. Хочет, чтобы Чонгук этого не заметил. Но всхлип, вырвавшийся из груди так отчетливо, заставляет Чонгука паниковать. — Что, что случилось? — он обнимает его крепче, желая успокоить как можно быстрее. — Я просто… я так боюсь… что ты станешь… ненавидеть меня. — За что мне вдруг ненавидеть тебя, Тэхен? — Чонгук говорит с лаской в голосе, а внутри начала звенеть нота беспокойства. — Я многое не рассказывал о себе. Я так благодарен тебе за то, что ты не спрашивал, за то, что не лез в душу, но… — Но? — Чонгук не выдерживает и разворачивает его к себе. Держит Тэхена за предплечья, пока тот продолжает обнимать себя руками и несдержанно плакать, хватая воздух ртом. — Что «но»? Тэхен, пожалуйста, скажи мне, если это правда важно. — Чонгук, — Тэхен отстраняется и усиленно вытирает слезы, — мне больно, но я думаю, что ты должен об этом знать. — Ничто не заставит меня тебя ненавидеть, — в эту секунду Чонгук действительно так думает. Ему кажется, что ни одна из тех темных тайн, которые хранит Тэхен, не способна изменить его мнение о нем. Чонгук слишком сильно стал привязан к нему, и он чувствовал, будто ни одно обстоятельство в мире уже не способно это изменить. Слишком поздно. — Я пойму, если после этого ты потеряешь ко мне доверие, разозлишься или даже захочешь поднять на меня руку, — Тэхен говорит более твердо, внутренне собираясь наконец озвучить то, что почти само слетало с губ. — Пожалуйста, скажи! — Чонгук проявляет нетерпеливость. — Сокджин — мой брат. И… <…>
