88 бешеных

      Процедура отстранения — поэтичное название для публичной казни предателей. Нет ничего, наверное, хуже, чем оказаться неверным клану. Не стоит надеяться, что бросить свою преступную семью в попытке обрести мирную жизнь может удаться чересчур легко. Клановцы действительно умели доставать кого угодно из-под земли. А любого рода обман не только карался с особой жестокостью, но и неизбежно сулил получение самой высшей меры наказания — позорной смерти. Но и умереть здесь не получится слишком просто.              Эта процедура проходила в строго установленном порядке. Предателя ставили на колени в центре площади, а клановцы в балаклавах выстраивались в длинную очередь. Каждый подходил к жертве и наносил столько ударов, сколько хотел. Иногда это было пятьдесят, иногда сто, иногда двести и даже триста человек.              Стоит ли говорить о том, что последним в этой шеренге уже нечего было добивать — в такой агонии обычно долго не продерживались. Учитывая, что пытки зачастую предатель переносил еще до реализации обязательной процедуры, если важно было добыть из него информацию перед совершением возмездия.              Проведение кровавого ритуала было принципиальным, и задействовалось в нем максимальное количество людей. Управленцы как и прежде, так и сейчас считали, что даже рядовые бойцы должны знать в лицо не только своих лидеров, но и своих предателей. К тому же наблюдение за таким процессом и прямое участие в нем — лучшая прививка от идеи сбежать из клана или предать его принципы. Такая практика действительно демонстрировала свою эффективность, значительным образом снижая общее количество измен.              Человека, который, по словам Джина, обманул его и заверил в том, что Хаяши мертв, а впоследствии сбежал от «бешеных», звали Ёнсо. Чонгук даже вспомнил лицо этого парня, однако ни одного слова он ему не подарил — ничего, кроме презренного взгляда.              Лидеры наблюдали за процессом с большого общего балкона своего особняка, с которого открывался прекрасный вид на разворачивающуюся прямо сейчас сцену линчевания. Сокджин и Хосок сидели на стульях: один закинул ногу на ногу, другой расставил колени и внимательно всматривался в детали происходящего. Чимин стоял рядом со сложенными руками. Чонгук сидел чуть поодаль от остальных в расслабленной позе и неторопливо курил. Рядом с ним стоял Тэхен, опиравшийся о косяк балконной двери.              Зверская картина не вызвала в нем одобрения, а совсем наоборот. Она шокировала его, хоть это и не был первый раз, когда Тэхен наблюдал за жестокостью.              Парень со связанными руками сначала получал по лицу ногами от безымянных людей в балаклавах, а когда падал на землю в невозможности сопротивляться, начинал пропускать удары по животу, ребрам и спине. Шествие сопровождалось мрачной атмосферой, которую усугубляла черная одежда, абсолютная безэмоциональность тех, кто совершал казнь, и тяжелые тучи, сгустившиеся в небе.       Тэхену очень быстро стало нехорошо. Он осознавал, что человек, над которым в данный момент совершают пытку не только мучительную, но и унизительную, может быть, даже ни в чем не провинился. Акт садизма, к которому Тэхен теперь напрямую причастен, заставляет все волосы на теле вставать дыбом. Незнакомый человек не пытался протестовать и даже не кричал, но после каждого очередного удара издавал громкое мычание, свидетельствующее о нечеловеческом страдании. Тэхен почувствовал, как его начало мутить. Он подошел к Чонгуку и обратился к нему так, чтобы остальные не услышали:              — Мне обязательно на это смотреть?              Чонгук повернул голову. Он отчетливо увидел, как сильно Тэхен побледнел и как на его висках проступили капли холодного пота. Чонгук ответил:              — Нет. Можешь идти, если хочешь.              Тэхен поспешил покинуть балкон. Джин проводил его взглядом и усмехнулся вслед:              — Неженка…              — Не будь к нему так суров, — отвечает Чонгук, продолжив наблюдать за шествием с почти отстраненным взглядом. — К такому любой привыкает не сразу.              Джин ничего не ответил ему и лишь тихо хмыкнул под себя. «Мало ты еще про него знаешь, Чонгук», — подумал он.              Чимин многозначительно смотрел в ту сторону, в которую ушел Тэхен. Он может понять, что тот чувствует. Сам помнит, что подташнивало в первые разы, когда собственными глазами видел, как людям уши отрывают и кости ломают до хруста. Он был тогда сильно младше Тэхена, но чувство шока и оцепенения ощущает до сих пор. Хоть и не вспоминал об этом слишком долго, только в последнее время начав лелеять прошлое в памяти.              «Жаль, что ты позволил ему не смотреть, Чонгук», — подумал Хосок. «Ему полезно было бы привыкнуть».

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Несколько недель спустя              Тэхен впервые за долгое время находился в особняке один. Чонгук оставил его, сообщив, что придется уехать на пару дней: он рассказал ему о лидере южного клана и необходимости договориться о сотрудничестве. Тэхен знал, что для этого Чонгуку пришлось отправиться на Чеджу. Вначале молодой боец даже испугался перспективы оставаться в доме наедине с Джином и Хосоком, но судьба оказалась благосклонна: те уехали почти сразу после Чонгука на некое личное дело, о деталях которого Тэхен не знал. Он понимал лишь, что лидеры что-то предприняли по причине активного восстановления здоровья Хосока: его рука практически пришла в норму после той серьезной травмы. Когда он смог взяться за катану и начать орудовать ей так же, как прежде, четверка провела собрание и приняла ряд стратегических решений. Это значило, что момент близится.              Тэхена почти не щемило одиночество, поскольку свободное время он проводил со своим любимым ребенком. Кино, кажется, привязался к нему даже больше, чем сам Тэхен. Он сильно расстраивался и беспокоился по этому поводу, поскольку чувствовал, что подставляет этой близостью и себя, и его.              Оказалось, что Кино живет в специально отведенном для него доме неподалеку от особняка с целой четой нянь, которые за ним присматривали. Оказалось, что Кино не испытывает дефицита хотя бы в игрушках: у него их была целая гора, которая занимала не одну комнату. В основном они так или иначе были связаны с войной или, по крайней мере, чем-то традиционно маскулинным: солдатики, пистолеты, игрушечные мечи, машинки. Тэхену был не близок этот подход к воспитанию, но он обрадовался тому, что за ребенком приглядывают: хотя бы так.              Кино не был воспрещен вход в особняк, тем не менее, хоть по своим причинам родитель и не селил сына рядом с собой. Тэхен думал, что в таких обстоятельствах это даже правильно: во-первых, он не мог считать Хосока хорошим отцом, во-вторых, практически смердящий запах омег, который Тэхен невольно чувствовал, когда проходил мимо флигеля того лидера, не свидетельствовал о подходящей ребенку атмосфере.              Сегодня вечером Тэхен играл с Кино в общей гостиной, почувствовав свободу действий из-за отсутствия нежелательного надзора: они притащили сюда игрушечную железную дорогу, которая Тэхену показалась наименее безобидной.              Но сценарий игры, который пришел ребенку в голову, не оказался чересчур радужным: Кино захотел разыграть сцену крушения поезда, развернуто и красочно представив, как множество людей из-за катастрофы задыхается в дыму.              — Сдавайся, иначе я отрублю тебе голову! — кричит малыш, изображая сцену драки с двумя пластмассовыми человечками в руках. Получилось похоже на «я отлублю тебе голову». Тэхен наблюдал за этим с сожалением и все больше убеждался в мысли, что у ребенка нет шанса вырасти другим. Жажда крови и насилия в нем была воспитана с младенчества — и это ужасающее обстоятельство заставляло кровь в жилах стыть.              Ему стало обидно до жути. Кино увлекся самостоятельной игрой, и Тэхен отошел в соседствующую с гостиной кухню, чтобы выпить воды. Проникающая во всё присутствующее в клане атмосфера тирании и кровожадности заставляла испытывать потребность в чем-то светлом и безопасном. Тэхен чувствует, как сильно скучает по Чонгуку: хотелось бы сейчас прижаться к нему всем телом, положить голову на плечо, почувствовать тепло родных рук и подумать о том, что у них двоих все может быть хорошо.              — Няней подрабатываешь? — Тэхен оборачивается на голос и видит перед собой Чимина, который беззлобно усмехается и педантично застегивает пуговицу на манжете рубашки.              — Это мне вполне по душе, — улыбается Тэхен в ответ и отпивает глоток воды.              Они успели поладить. Не сказать, что они начали считать друг друга друзьями, однако и не были слишком далеки даже от такого статуса. Тем не менее пока что они держались на расстоянии, потому что так было проще для всех. Чимину Тэхен казался фигурой безобидной: он не чувствовал в нем двойного дна, которое могло бы насторожить, а внешние дружелюбие и доброта казались искренними. Чимину даже стало нравиться разговаривать с Тэхеном время от времени. Он не мог считать его плохим или подозрительным человеком.              — Не заигрывайся с ним слишком долго, — советует Чимин. — Полагаю, они должны вернуться завтра. Лучше бы убрать игрушки до их приезда. Мне кажется, Сокджин станет ворчать из-за того, что из священного логова кто-то посмел сделать детскую.              — Принято, — хмыкает Тэхен. Он с большим интересом рассматривает Чимина, который выглядел нарочито опрятно и утонченно: волосы чистые и уложенные, красивый атласный верх, узкие брюки. Аромат сладкого миндаля был чрезмерно отчетливым: таким, словно Чимин не просто не принял подавляющие препараты, а выпил вместо них усилители запаха. — И куда это ты? В таком виде…              Тэхен начинает смотреть на Чимина с напускной подозрительностью, а тот отвечает ему взглядом хитрым и коротко улыбается одним уголком рта. Он не торопится давать ответ:              — Все тебе расскажи…              — И запах этот, вы только посмотрите на него, — Тэхен специально продолжает издеваться, поскольку стал испытывать любопытство. — Я привык чаще слышать его отсутствие, а тут… Появились неотложные личные дела вследствие отсутствия общих?              — Не стервозничай, — отвечает Чимин, заканчивая поправлять одежду. — Тебе не идет. Я вернусь под утро, так что дом в твоем распоряжении. Можешь успеть позвонить любовникам или переспать с кем-нибудь из прислуги. Камер тут нет, так что…              — А ты не выводи меня из себя, — говорит Тэхен. — Иначе увяжусь за тобой, чтобы посмотреть на твоих…              Любовников, хотел он сказать. Но не стал, потому что они и так все поняли. Омеги стали смотреть друг на друга с многозначительными улыбками. Между ними разгорелся невербальный диалог. Чимин как бы говорил ему: «Если ты расскажешь хоть кому-нибудь, я отрежу тебе язык и глазом не моргну», а Тэхен считывал это и без слов отвечал: «Ничего не бойся. Я сочувствую положению, в котором ты оказался, и понимаю, что ты испытываешь. Ты можешь мне доверять. Я не буду тебя осуждать».

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Чеджу              Чонгук заходит в небольшое кафе под названием «Умикан», располагавшееся на пустынной окраине. Внутри он не обнаруживает посетителей, однако не удивляется этому: сеть заведений общественного питания располагалась по всей стране, но деньги они делали далеко не за счет изысканной кухни и хорошего обслуживания. Только причастные к уличной жизни знали, что название кафе напрямую отсылает к человеку, им владевшему. Ким Духан, уроженец острова Чеджу и единоличный управленец «Умиканского клана», который держал под контролем южную часть столицы, любил время от времени приезжать на родину, чтобы проводить время в тишине и уединении. Человек его возраста и статуса мог себе позволить делигировать обязанности и в свободное время заниматься чем-то для души, например, ресторанным бизнесом.              Чонгук садится за свободный столик и терпеливо начинает ждать, когда к нему подойдет неторопливая официантка, которая, кажется, не очень беспокоится о важности вежливого обращения с клиентами. Некрасивая омега начала нехотя обслуживать его, однако даже не поздоровалась и не предложила меню, а лишь встала напротив с блокнотом в руках. Девушка методично жевала жвачку. Ее вид казался старомодным и даже карикатурным, как и вся окружающая обстановка.              — Порцию пульгоги, салат с кимчи и бутылку очень теплого макколи, — говорит Чонгук без раздумий, сразу же видя закономерное осуждение в глазах официантки.              Она скрылась за ширмой, ведущей в кухню. Чонгук и надеялся этим заказом спровоцировать внимание нужного ему человека, предпочитавшего по понятным причинам держаться обыкновенно в тени.              — Очень теплый макколи?! Какой придурок станет пить макколи теплым?!              Чонгук слышит, как за стенкой некий мужчина начинает рьяно ругаться на глупую официантку, принявшую в его понимании абсолютно нелепый заказ. Чонгук распознает знакомый, но давно забытый голос и довольно усмехается.              — Пошла вон, идиотка! Я должен посмотреть этому куску дерьма в глаза!              Из-за ширмы показывается человек, на чьем лице ярость мгновенно сменяется приятным удивлением. Чонгук смело заглядывает ему в глаза и коротко улыбается.              — Быть не может. А чутье не подвело меня… — мужчина начинает смеяться и вытягивает перед собой руки в жесте дружелюбия. — Я знал, что только один кусок дерьма в этой жизни предпочитал пить мое рисовое вино теплым. И он давно мертв, однако посмотрите-ка, какое он оставил после себя продолжение, — он подходит ближе. — Чон Чонгук, сын Донджэ, как же ты на него похож…              Ким Духан стал разглядывать Чонгука с головы до ног почти что любовным взглядом, а Чонгук выдерживал паузу и сохранял невозмутимое выражение лица.              — Здравствуй, Духан, — обращается к нему так, будто это его старый приятель. — Поговорить нужно.              Духан громко рассмеялся. Он уперся руками в бока. Это был высокий и складной альфа, хорошо выглядящий даже для своего возраста. Он был одним из тех мужчин, которые стареют красиво: морщины и шрамы не разрезали точеное лицо, а придавали ему извращенного изящества и загадочности.              — Вечно вы, молодые, торопитесь. Совсем не умеете блюсти правила приличия и ценить этикет. Не тому вас учили, верно… — он задумчиво посмотрел на Чонгука. — Поговорим, мой дорогой, но сначала ты выпьешь и отведаешь моей стряпни. Я обслужу тебя по высшему разряду.                                                 — Не кури эту свою американскую дрянь, лучше позволь угостить тебя моими сигаретами, — Духан садится в кожаное кресло и протягивает Чонгуку металлический портсигар. — Мне привозят их прямиком из Кубы, такого табака не делают даже в Японии.              После ужина Духан завел Чонгука в подпольный кабинет, не предназначенный для чужих глаз и тщательно охраняемый парой личных охранников. Чонгук слегка удивился преувеличенному гостеприимству лидера «умиканских», которое, тем не менее, было ему на руку. Чонгук помнил, что тот и раньше относился к нему с несвойственным дружелюбием, но никогда не задумывался о причине.              Они стали курить в тишине. Чонгук молчал, поскольку знал, что людям возрастным, вроде того, привыкшим в силу опыта чрезмерно размышлять о собственной жизни, всегда нужно давать возможность высказаться, прежде чем приступать к разговору.              — Тебе наверняка, Чонгук, часто говорят, что ты похож на него… — Духан говорит неторопливо, оценивая взглядом каждую деталь внешности молодого лидера. — Но сейчас я смотрю на тебя и думаю о том, что ты чудовищно похож и на нее.              Чонгук чувствует, как начинает невольно напрягаться. Любое упоминание о матери, особенно от посторонних людей, заставляет реагировать остро.              — У тебя его глаза, но ее взгляд. И улыбка ее. Она все свое мягкое тебе отдала. Она была удивительной женщиной… — он задумался и даже отвел взгляд в сторону. — Но не воспринимай мои слова резко. Я относился к твоей матери с глубоким почтением. Как и к Донджэ, Чонгук, хоть мы не поладили с ним в самом конце, но я человек прощающий, понимающий, потому говорю: ты к этому не имеешь отношения. К тебе, Чонгук, я всегда относился как к сыну, всегда. Ты знай это.              Чонгук не нашел нужных слов и лишь коротко кивнул в ответ. Он знал Духана с ранних подростковых лет: его отец считал «умиканца» другом, их кланы долгое время сотрудничали и даже делили прибыль. К моменту прихода Чонгука на место своего отца южные уже перестали считаться своими, тем не менее, «бешеные» всегда сохраняли пиетет в отношении них и не встревали с ними в дележку власти.              — Ты так вырос, Чонгук, давненько я тебя не видел, хоть и наслышан о твоих делах. Так интересно порасспрашивать тебя о всяком. Отомстил ли ты за ее смерть?              — Я убил Хаяши, — спокойно отвечает тот.              — Убил Хаяши? — в глазах Духана сверкнул блеск любопытства. — Правда? Своими руками? Как здорово. Жалко, что ты не позвал меня с собой. Я бы с большим удовольствием посмотрел на смерть этого япошки.              Чонгук знал, что Духан раньше сотрудничал с Хаяши, как и его собственный отец. Однако Хаяши, кажется, предал вообще всех, кто когда-либо его окружал.              — И он рассказал тебе..?              — Да, — отвечает Чонгук, непроизвольно сжимая руку в кулак.              — Стало быть, ненавидишь отца?              Чонгук ничего не отвечает, но смотрит пронзительным взглядом, по которому Духан все понимает.              — Правильно делаешь, — произносит Духан и растягивает рот в загадочной улыбке. — Я тоже не могу не осуждать Донджэ за то, как он обошелся с ней. Мое личное к ней отношение заставляет испытывать к нему презрение даже теперь, когда он мертв. Рад, что мы с тобой солидарны в этом, — он задумчиво затягивается сигаретой, не переставая рассматривать Чонгука. — Однако в некотором роде это было справедливо. Они сильно любили друг друга, и ты доказательство этому, — Духан кивает, продолжая пытливо вглядываться. — Донджэ убил ее за то, что она предала эту любовь. Знакомо ли тебе это чувство? Прости за личные вопросы, мой мальчик, но тень этого затейливого аромата, который я слышу от тебя, заставляет питать любопытство.              — Мой омега убивал Хаяши вместе со мной, — Чонгук откровенничает.              — Ничего себе, — Духан вскидывает брови, изображая искренний интерес. — Твой омега тоже бежал из его клана? Да ты продолжаешь окружать себя наследниками Хаяши, и я тому подтверждение, не правда ли? — лидер начинает странно усмехаться. — Отчего же Сокджин не изъявил желание поучавствовать в его смерти?              — Он не знал, — отвечает Чонгук.              — Немного в его стиле… — произносит Духан многозначительно. — Однако не пойми меня неправильно, — он как бы поспешил успокоить его. — Я был погружен в дела Хаяши довольно плотно в те годы, и я не думаю, что Сокджин мог бы испытывать к нему меньше ненависти, чем ты. Всегда она достигает своего пика у нас, когда дело начинает касаться любимых омег. Не так ли?              Чонгук промолчал, однако внутренне согласился.              — Но позволь мне помучать тебя еще немного, прежде чем расскажешь, что привело тебя ко мне. Как поживают остальные? Как там этот твой взбалмошный омега? Знаешь, я не на шутку поразился, когда мои псы рассказали мне об этом. Это заставило меня подумать о том, что ты довольно оригинален, Чонгук. И умен… Так искусно отодвинуть от себя своенравного Намджуна — это надо уметь, — слова прозвучали вновь многозначительно. Это заставляло Чонгука сосредотачиваться еще больше. Он понимал, что Духан знает про них ровно столько, сколько ему было нужно.              — Чимин — отличный боец, но ему необходим присмотр, — Чонгук отвечает лаконично.              Духан начинает протяжно кивать.              — Ожидаемо. А Хосок?              — Не так давно он получил травму руки. Его чуть не убил Янын.              Духан заулыбался.              — Ах, Янын… — кажется, ему тут же стала ясна суть дела. Духан недолго подумал в тишине, после чего завел монолог. — Знаешь, Чонгук… Твой отец придумал хорошую структуру, эффективную. Четыре лидера — это в четыре раза больше силы. Четыре мозга — в четыре раза больше интеллекта. А доверие, свойственное людям семейным, позволяет полагаться друг на друга… Из-за разнообразия появляется больше возможностей заниматься тем, чем хочется. И отсутствие одного на месте не вынуждает приостанавливать общее дело, правда? — спрашивает Духан, имея в виду не то Чонгука, не то Сокджина. — Да и если умрет один из, не так болезненно будет ощущаться утрата. Плюсов у такой системы много, — он кивает. — Но и минусов… Донджэ стал первой жертвой недостатков лично придуманной им схемы. Когда вас четверо, возникает конкуренция. Когда вас четверо, у вас появляются друг от друга секреты, которые в такой системе неизбежны. Когда вас четверо, кто-то рано или поздно предает общие интересы… Я, как и другие, предпочитаю действовать в одиночку лишь потому, что невозможно предать самого себя. Никогда не знаешь, насколько близко может подобраться враг.              — Я предпочитаю доверять членам своей семьи, — спокойно отвечает Чонгук.              — Доверие — хрупкое слово, мальчик мой, — Духан достает еще одну сигарету. — Ты поймешь это рано или поздно. Каждому из нас, клановцев, суждено испытать это на собственной шкуре, такая у нас фортуна. Хоть ты и наивен в силу молодости, однако поступаешь грамотно, приходя ко мне в одиночку. Ты молодец, Чонгук. Ты умен. Можешь не рассказывать мне обо всем, однако заверяю тебя, что я все понимаю и без твоих слов.              — Я не пришел к тебе, чтобы начать вести дела втайне от остальных. Они знают, что я здесь.              — Пусть так. Но, мой дорогой, когда близкий человек всадит нож в спину, ты должен будешь знать, к кому тебе можно пойти. И таким человеком для тебя буду я. Я гарантирую тебе покровительство, Чонгук. Из уважения к тебе. И из уважения к смерти твоей матери.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Чимин не скрывает от себя собственный мандраж, покалывающий тело от самой макушки до пальцев ног. Он понимал, что, решаясь на такой шаг, он рискует собственной жизнью. Однако единственная возможность не попасться, которая выпала ему вследствие отсутствия остальных на месте, заставила совершить этот отчаянный поступок, поскольку терпеть больше не было сил. Чимин был истощен. Ему казалось, что он уже готов поставить на кон всё, лишь бы.              Чимин подъезжает к коттеджу, который был спрятан за чертой города. Узнать этот адрес не составило большого труда. Вокруг не было соседей: уединенный дом располагался в самом конце дачного поселка и был отрезан от остальных длинной дорогой и чащей густых деревьев. Чимин глушит двигатель и выходит из автомобиля, продолжая ощущать дрожь. Назад пути нет, а решительность одолевает страх. Он идет вперед, к входной двери, и жмет на кнопку. Раздается звонок.              Лишь бы увидеть, лишь бы оказаться рядом, лишь бы прикоснуться.              Когда полицейский открывает дверь, Чимин успевает произнести лишь:              — Юнги, я…              Но оказывается перебитым спешным крепким объятием. Юнги мгновенно притягивает его к себе, заставляя переступить через порог своего дома, и захлопывает входную дверь. Чимин сразу же чувствует, как ком встает в горле сам по себе. Он начинает вдыхать напитавший дом родной воздух, чувствуя, что впервые за долгое время он может наконец вздохнуть. Он воинственно прижимается всем телом, впервые за долгое время чувствуя, что может согреться от тепла рук. Он устал испытывать холод. Ему нужна была эта запретная близость как самый редкий наркотик.              Чимин чувствует, что готов взлететь на выросших за лопатками крыльях, когда Юнги встает на одно колено, чтобы бережно снять с него уличную обувь. Из глаз вытекают слезы, которые Чимин не в силах остановить. Эта забота способна исцелить от всех полученных ран. Чимин готов вытерпеть любую боль, если только затем его шрамы будет залечивать Юнги вот так.              Он проводит рукой по щиколотке Чимина, пытаясь убедить самого себя в том, что он настоящий. И что он действительно приехал к нему сам. Юнги медленно поднимается на ноги и заглядывает в мокрые глаза, которые, оказывается, могут смотреть вот так.              Юнги поджимает брови и выдавливает из себя тихое, но чудовищно мягкое:              — Знаешь, когда я начал жить здесь, я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке. Но теперь ты здесь, и все встало на свои места. Теперь я дома.              Чимин шумно вздыхает. От этих слов хочется раскрошиться на сотни тысяч маленьких осколков и рассыпаться по полу от неописуемого приступа нежности. Чимин начинает смотреть на него очень серьезно и говорит:              — Юнги… — выдыхает в лицо. — У меня есть всего несколько часов…              Юнги не нужно повторять дважды.              И без призыва Чимина он сделал бы это незамедлительно.              Юнги берет его за подборок и накрывает губами. Поцелуй получается глубоким и пронзительным: он ждал своего часа слишком долго. Они бережно сминают губы друг друга, и Юнги чувствует солоноватый вкус, так как слезы Чимина стали закатываться в рот. Но эта горечь мгновения сейчас кажется вкусной и чрезмерно желанной. Юнги проталкивает язык внутрь, ощущая, как мокро и горячо внутри, а температура тел начинает стремительно повышаться. Чимин чувствует, как жар распаляется под кожей лица, рук, живота. Нет места нерешительности и страху, и омега запускает ладони под футболку Юнги, желая почувствовать тепло выбранного им альфы.              Юнги понимает намеки мгновенно и с легкостью берет тело на руки, чтобы отнести в одну из комнат, минуя коридоры еще незнакомого Чимину пространства.              Юнги закрывает за собой дверь одной ногой и спешно бросает Чимина на кровать, не желая терять ни минуты из того времени, которое у них есть.              Юнги раздевает Чимина, а тот усердно помогает ему. Когда перед Юнги открывается вид худого и бледного туловища, хранящего на себе следы прежних физических испытаний, он бросается залечивать раны и избавлять от страданий, покрывая кожу проникновенными поцелуями и проводя языком по соскам и ложбинке между ребрами и пупком. Чимин начинает задыхаться, закатывает глаза и запускает пальцы в черные волосы, осознавая беспорядочность собственных движений.              Чимин помогает раздеться им обоим. Он начинает испытывать внезапный страх лишь тогда, когда Юнги готов, чтобы. Лишь тогда Чимин замедляется и берет лицо Юнги в руки, не находя слов, но испытывая легкую панику от того, что должно случиться вот-вот.              — Юнги… — произносит и робко заглядывает в глаза.              Альфа замечает в нем трепет иного рода, начинает рассматривает лицо Чимина и пытается разобрать его эмоции. Юнги вдруг понимает что-то и говорит, не веря созревшему в голове предположению:              — Я твой первый..?              Чимин нервно сглатывает. Он стискивает брови и боится ответить, сгорая от стыда и волнения. Он находит в себе силы лишь для того, чтобы коротко кивнуть.              В ответ Юнги тепло улыбается. Сокровище, которое и до этого казалось самым дорогим, в эту секунду начинает казаться бесценным. Он неспешно целует его, переставая торопиться, и спрашивает шепотом, заглядывая в глаза:              — Ты хочешь этого?              — Очень сильно, — отвечает Чимин убежденно, выигрывая внутреннюю битву с собственным сомнением.              Юнги снова целует его и шепчет уже в самое ухо, приближаясь губами совсем близко:              — Все будет хорошо.              Чимин успокаивается от этого имеющего невероятный дар убеждения голоса и чувствует, что готов сдаться полностью. Он ложится и закрывает глаза, полностью расслабляясь всем телом и позволяя Юнги делать с ним все, что тот захочет.              Юнги нежен. Нежен настолько, что Чимин готов разрыдаться уже из-за этой гребаной нежности, когда Юнги помогает ему быть готовым физически с помощью собственных пальцев, а другой рукой бродит по его телу. Он водит ладонью и щекочет дрожащую от возбуждения кожу, покрывает поцелуями чувствительную шею, стараясь не оставлять засосов.              Чимин тонет и сгорает одновременно, ощущая, как мокро и жарко ему становится. Чувство смущения, которое он открыл для себя практически впервые, смешивается с чувством сильного желания, и это похоже на состояние опьянения. Он еле слышно мычит себе под нос, стесняясь издавать звуки, которые могут показаться пошлыми, но, когда движения Юнги становятся более настойчивыми и он задевает точку внутри тела, Чимин неожиданно для себя вскрикивает и дрожит, чувствуя, как легкая волна наслаждения растекается по внутренностям.              Юнги умеет ждать, но Чимин гораздо более нетерпелив.              — Умоляю… — произносит на шумном выдохе, отвечая на поцелуй, и Юнги готов выполнить просьбу, он готов сейчас сделать вообще что угодно, о чем бы тот его ни попросил.              Юнги нависает над Чимином и входит плавно, внимательно наблюдая за каждым оттенком его реакции: лишь бы не навредить, лишь бы не сделать больно, потому что это противопоказано, это запрещено.              Чимин пугается новых ощущений, которых прежде не испытывал и мог только представлять в своей голове. Он держится пальцами за предплечья Юнги, стараясь не зажиматься, что получается непроизвольно. Чимин прячет взгляд, стесняясь из-за крайней степени интимности происходящего, а Юнги находит это невероятно очаровательным. Так сильно расплывается, что начинает заботливо зацеловывать глаза и щеки, продолжая медленно и осторожно двигаться.              Чимин хватается за плечи партнера, громко втягивая воздух из-за интенсивности наступивших ощущений, пытаясь не расколоться на части. Юнги ощущает, что это создание является самым хрупким из тех драгоценностей, с которыми ему когда-либо приходилось иметь дело. Кажется, что одно лишнее движение — и он и впрямь рассыпется на мелкие осколки, о чем свидетельствовала усиленная дрожь.              Юнги наращивает темп, чувствуя, что Чимин справляется и подается навстречу. Когда тот закрывает глаза и позволяет себе начать еще сдержанно, но протяжно стонать, Юнги ловит себя на мысли, что ничего похожего на опыт взаимодействия с этим человеком он никогда не испытывал.              Продолжая совершать толчки неспешные, но глубокие, задевающие все самые чувствительные точки внутри, Юнги всматривается в необъяснимо красивое лицо и начинает издавать низкие сдавленные стоны. Перламутровая кожа, сияющая в темноте, жемчужины слез, вытекающих из-под густых бархатных ресниц, блестящие от слюны розовые губы и отливающие белым золотом волосы, растрепавшиеся от спутанных движений — это сокровище кажется неоценимой реликвией, артефактом, который может достаться только самому пытливому и талантливому профессионалу, у которого развито чутье на ювелирку.              Юнги ускоряется и становится настойчивым в совершаемых им движениях, но, как опытный сыщик, он продолжает изучать редчайшую ценность, исследуя руками стройное глянцевое тело, покрывавшееся мурашками и испариной.              Чимин проявляет несдержанность и обхватывает рукой шею Юнги, чтобы притянуть к себе ближе для напористого поцелуя, глубокого и жадного, в котором топит свои отчаянные всхлипы.              Когда Чимин начинает хныкать, прося о большем, Юнги впивается носом в самую шею, нагло втягивая запах сладкого миндаля, от которого пьянеешь в секунду и теряешь самообладание. Это то же самое, что занюхнуть дорожку белого порошка. Это самый тяжелый из возможных эйфоретиков, который разливается по телу безудержной пульсацией от желания получить еще. Этот запах хочется превратить в жидкий концентрат, чтобы пустить сироп по венам и всегда ощущать его в себе.              Юнги стервенеет и чувствует самый настоящий экстаз, когда заводит руки Чимина над головой и начинает двигаться основательно, увлеченно поглощая стоны и плач не боли, а наслаждения. Экстаз, переходящий в состояние аффекта, когда Чимин, сжимаясь всем телом и ломая поясницу до хруста, успевает произнести сорвавшееся с уст: «Юнги…» Альфа впервые за целую жизнь чувствует, как будто он реально под чем-то — это состояние тела и разума не описать иначе. Он начинает подминать под себя ослабевшее тело и с жадностью добивает до конца, доводя самого себя до высшей точки, с которой возвращаться к реальности трудно чрезвычайно.                                                 Юнги лежит на боку и наблюдает за лежащим в таком же положении Чимином, который, кажется, начинает бороться со сном. Сильный оргазм превращает его в усыпленную размазню, но он ни в коем случае не может позволить себе остаться здесь на ночь.              Юнги любуется им. Пушистая ресничка упала на кожу — он сдувает ее совсем легко и подушечкой пальца еле прикасается к щеке, боясь неосторожным движением разрушить целостность эстетического единства.              Чимин улыбается искренне и как-то измученно, с трудом разлепляя глаза. Он чувствует, что собственное тело превратилось в вязкое желе; оно стало неимоверно грузным, таким, будто он весит теперь целую тонну и больше не может собой управлять. Эта тяжелая нега, но чудовищно приятная, в которой хочется продолжать увязать.              Чимин делает усилие, чтобы заставить свои связки выдавить хоть сколько-нибудь членораздельный звук:              — Не дай мне уснуть… Мне нельзя засыпать здесь…              — У тебя еще есть время. Поспи немного. Тебе нужно отдохнуть. Я разбужу тебя через пару часов.              — Обещаешь? — совсем тихо усмехается Чимин.              — Обещаю. Ровно через два часа.              — Хорошо, — Чимин шмыгает носом. — Но тогда обними меня.              «Все, что прикажешь, любовь моя», — хочет сказать Юнги, но сдерживается и только ласково улыбается, протягивая руки к своему сокровищу, источающему неповторимый аромат.              Юнги бережно держит Чимина в своих руках, и тот чувствует, как все тревоги на время покидают его тело. В этих руках безопасно и тепло, как в руках матери, которой Чимин даже не помнил. Он быстро проваливается в тягучий, как мед, сон, полностью доверяя обещанию, которое дал ему Юнги.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Тэхен спал беспокойно на кровати в своей комнате, как вдруг распахнул глаза от подозрительного короткого шума, донесшегося с первого этажа. В тот момент, когда жизнь вынудила стать воином, сон его стал чутким, поскольку ни в один час своей жизни нельзя позволить себе потерять бдительность: никогда не знаешь, в какой момент тебя настигнут враги. В отсутствие Чонгука он чувствовал себя незащищенным.              Тэхен приподнялся на локтях и стал прислушиваться. Сердце начало колотиться от предчувствия опасности, но он дышал ровно, проявляя концентрацию, свойственную самураю.              Он заслышал шаги человека, поднимавшегося по лестнице. По одним только их очертаниям он ясно понимал, что они точно не принадлежат его человеку. Это был кто-то, кого он считал чужим. Чувство забившейся маленьким зверьком паники застало врасплох, и Тэхен подскочил с кровати.              Раздался громкий стук в дверь.              Человек, по всей видимости, хочет показаться вежливым.              Тэхен сглатывает и неслышными шагами пробирается к двери. Он не знает, что за человек нагрянул к нему в гости в столь ранний час, и по отсутствующему запаху он не может сделать предположение. Тэхен стоит напротив двери, не решаясь открыть ее. Стук не унимается. После чего раздается как гром среди ясного неба знакомый до боли голос:               — Открывай, братец. Пора вставать.              Тэхен раздувает ноздри и морщится, медля. Сокджин быстро теряет терпение и сам распахивает перед собой дверь, не желая церемониться.              — За мной, — приказывает.              — Никуда я с тобой не пойду, — огрызается Тэхен, всем видом показывая недовольство.              — Хватит из себя недотрогу строить, бесишь уже, — Джин шикает на него в ответ и грубо хватает за запястье, заставляя идти за собой. Тэхен упирается ногами и начинает активно брыкаться, отчего Джину приходится его тащить.              — Отпусти! — Тэхен срывается на крик, но тот отвечает голосом, который окатывает с головы до ног ледяной водой:              — Закрой рот. Никто к тебе на помощь не придет.

***

      

***

      Чимин сидит прямо на столе и обнимает, как ребенок, Юнги, который стоит между его ног. За окном теплятся краски рассвета, вместе с первыми лучами солнца просыпается и страх, прошибающий тело. Чимин дрожит и плачет, утыкаясь в плечо.              — Я не хочу уходить… — воет размазанным в нежности голосом, пока Юнги гладит его по голове и заботливо целует в макушку.              — Оставайся со мной. Мы придумаем что-нибудь.              — Нет, Юнги, ты не понимаешь…              — Я знаю, но…              — Нет, Юнги, нам нельзя. Нам нельзя больше никогда…              Чимину от собственных слов становится больно и тошно, он начинает задыхаться от слез и скулит, абсолютно сдаваясь, обнаруживая неспособность казаться сильным и бесстрашным.              Юнги покрывает поцелуями его лоб, виски, спускается к щекам, нащупывает губы — питается ими, как в последний раз, не позволяя себе думать о том, что этот раз в самом деле может оказаться первым и последним. Нет, этого не может случиться. Запретный плод не кажется запретным: он самое нужное и самое необходимое, предназначенное только ему. Неправилен и поломан тот вариант вселенной, в которой они не могут быть вместе.              — Юнги, отпусти меня, — Чимин делает над собой усилие, чтобы отстраниться. — Мне нужно идти. Забудь меня. Прошу, отпусти. Не вспоминай обо мне никогда.              — Не позволяй себе говорить так…              — Это неправильно… Тебе нужно бояться так же, как и мне. Это слишком опасно.              — Это правильно, — спорит Юнги. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.              Старается убедить себя в собственных словах.

***

      

***

      Тэхен едва не падает на кафельный пол, путаясь в собственных ногах, когда Сокджин приволакивает его на нейтральную часть особняка, в общую прихожую, в которой стоял еще один человек. От вида его Тэхену хочется закричать и начать звать на помощь, но от осознания бесполезности этого кровь стынет в венах.              Хосок толкает язык за щеку, руки на груди сложены, он с большим интересом наблюдает за раздражением, которое так и брызжет из Тэхена, и это кажется в извращенном смысле заманчивым.              Джин отходит от Тэхена на несколько шагов, и они стоят треугольником, а в центре, между ними, располагается ящик.              Тэхен громко дышит и сжимает зубы, отчего нос дергается и приподнимается. Он не на шутку взбешен. Тэхен переводит взгляд то на одного, то на второго, желчь в его глазах и голосе становится ядовитой:              — Нахуя вы меня сюда притащили?              Хосок делает два шага вперед и с силой толкает коробку навстречу Тэхену, которая оказывается возле его ног. Что-то тяжелое, ударившееся о стенки, не предсказывало ничего приятного. Хосок кидает в лицо Тэхену не менее желчное:              — Открывай, радость моя. Это тебе.

***

      

***

      Чимин стоит на пороге дома и усиленно вытирает слезы, которых выплакал, кажется, уже несколько литров. Он чувствует истощение, когда заставляет себя отдалиться от теперь единственного источника тепла и жизненных сил.              — Чимин, прошу, возьми это с собой.              Юнги протягивает ему простой кнопочный телефон. Чимин морщится, смотря на него — ему сразу кажется, что это очень плохая идея.              — Юнги, нет… Это большой риск…              — Послушай, — Юнги подходит ближе и кладет руку на плечо, немного сжимая, тем самым пытаясь приободрить. — Спрячь его. И пиши мне хотя бы раз в три дня, слышишь? Я должен знать, что с тобой все в порядке, Чимин, я и так трачу очень много времени, чтобы следить за тобой и убеждаться в этом. Такая связь позволит нам быть более незаметными, потому что за мной тоже следят. Это не риск, а подстраховка. Послушай меня, не глупи.              Чимин вздыхает, рассматривая предмет в своей руке. Поддерживать связь хотя бы так — перспектива кажется чересчур заманчивой. Это поможет ему самому держать себя в ежовых рукавицах и не рисковать вот так безрассудно, как сегодня: срываться при первой возможности остаться незамеченным, когда на самом деле такой гарантии нет.              — Раз в три дня, Юнги. И никогда не звони мне. Не подставляйся.              — Но если ты не будешь отвечать, мне придется, — Юнги невесомо и горько усмехается. Какую опасную игру они затеяли… Но отказаться друг от друга — задача невозможная. Они стали быстро зависеть от самых тяжелых наркотиков в мире наркотиков.              Чимин крепко обнимает на прощание, а Юнги жмурит глаза и прижимает со всей силой, хищно втягивая пьянящий цианидный запах, вызывающий озноб во всем теле.              — Ты мне нужен, Чимин. Очень сильно, — позволяет сказать вслух и тут же ругает себя, поскольку эти слова могут причинить боль.              — Мне очень жаль, Юнги, — с состраданием и к нему, и к самому себе.

***

      

***

      Тэхен начинает препираться с обидчиками, отказываясь подчиняться:              — Я не буду открывать.              Его голос прозвучал почти умоляюще, из-за чего он одергивает себя, поскольку не хочет показывать свою беспомощность в окружении двух альф, против которых он точно не сможет ничего предпринять.              — Открывай, — строго приказывает старший брат. — Иначе это придется сделать мне.              — Давай, Тэхен, хоть раз будь послушным, не выводи из себя, — протягивает Хосок не менее строго.              — Нет, я не хочу знать, — Тэхен мотает головой и пытается развернуться, демонстрируя намерение уйти, однако теперь уже Хосок больно хватает его за запястье:              — Отпус-сти, не с-смей меня трогать! — шипит Тэхен злобно, отбрасывая от себя человека, близость с которым была особенно неприятной.              — Прекращай упираться и делай, что говорят! — Хосок повышает голос.                                          Из-за отсутствия выбора Тэхен ощущает, что в легких кончается кислород, чувство обиды и желчи больно сдавливает легкие и ребра. Ему приходится подчиняться им, и от этого хочется инстинктивно бежать прочь.              Тэхен продолжает шумно дышать и поджимает губы, когда вынужденно подходит к покоящейся на полу коробке. Брезгливым движением ноги он откидывает крышку.              Чувство из смеси мгновенного ужаса, отвращения и ненависти полностью захватывает контроль над разумом и телом. Тэхен тут же падает на колени и начинает кричать от увиденного — истошно, надрывно, во весь голос. У лица он держит свои руки — жест, указывающий на слом, на невозможность вытерпеть это.              Слезы сами выкатываются из глазниц, когда взгляд еще раз цепляется за содержимое: отрубленная голова человека, который когда-то был ему знаком.              Тэхен не может сдерживать себя: ему кажется, что прямо сейчас струна напряжения в нем лопнула, и все его содержимое выливается наружу через громкий исступленный вой.              — Ненавижу-у, — отчаянное, пронзительное.              Он вскакивает на ноги и убегает в кухню.              Тэхен огибает столешницу и держится за нее обеими руками, как за спасительный круг. Он источает вражду и омерзение; рот открыт, но зубы плотно сжимают друг друга. Он окидывает взглядом тех, кто последовал за ним, и одним видом дает ясно понять: только попробуйте приблизиться ко мне, ублюдки, и я вас разорву.              — Неужели не понравилось? — Хосок бросает издевательское, спесивое: его лицо горит от адреналинового возбуждения, глаза сверкают дьявольским блеском.              — Ненавижу каждого, — цедит сквозь зубы.              — Неужели ты думал, что мы так просто простим человека, который сначала украл тебя, а потом попытался убить меня и посадил в тюрьму, как какую-то шавку? — таким сердитым Сокджина Тэхен никогда не видел.              Он не может сдержать приступ собственной злости и яростно опрокидывает стоящие рядом предметы, которые разбиваются об пол с оглушительным треском. Он продолжает кричать и не сдерживает себя, давая волю эмоциям. Он складывается пополам в знаке бессилия и вопит во весь голос:              — У вас не было права!              — Ты так злишься из-за того, что сам хотел убить Сонхвана, может быть? — Хосок приближается к нему медленно, как охотящийся хищник. — В таком случае прости, что не поделились с тобой добычей.              Он усмехается и берет Тэхена за волосы, заставляя выпрямиться. Ожидаемо он встречает сопротивление. Тэхен больно бьет его поддых и отстраняется:              — Не тр-рогай меня никогда, — он рычит несвойственным для себя голосом и пытается отойти в сторону, где уже поджидает старший брат. — Никто не разрешал вам убивать его…              — Чонгук твой разрешил, наивный ты мой, — Джин ловит пятившегося назад Тэхена, хватая его за шею, и заставляет посмотреть на себя. — Ты так уверен в его благородстве?              — Заткнись, — цедит Тэхен едко, хватая руку брата, удерживавшую его.              Сокджин усмехается в ответ.              — Ты такой маленький и глупый, Тэхен, как и всегда. Думал, мы так и продолжим сидеть сложа руки и позволять тебе возиться с игрушками, как пятилетнему ребенку? Мы проявили терпение, но ему рано или поздно должен был прийти конец.              — Как и моему, — Тэхен реагирует. — Отпусти меня сейчас же!              — А то что? — Джин вскидывает брови.              — Я отрублю тебе голову точно так же, как ты ему!                                          Мерные тяжелые шаги, приближение которых почувствовал каждый, заставляют Сокджина ослабить хватку и отпустить Тэхена. Тот пятится назад и продолжает сгибаться, поскольку внутренности сводило так, как будто его сейчас вырвет. К чувству ненависти и отвращения прибавляется страх, который сковывает тело.              Его ненароком начинают чувствовать и Хосок с Сокджином. Появление мрачного силуэта в проеме предвещает беду. Хосок втягивает воздух, наращивая внутри себя уверенность в том, что совершил. Все из того, что он сделал, было ему позволено. Кроме прикосновений к Тэхену, которых тот дай бог не заметил.              Сокджин скалится, чувствуя не остывающую внутри себя злость. Чонгук не должен был вернуться так рано. Они задержались, поскольку убить Сонхвана оказалось не так просто, и им пришлось замарать руки. Однако они оба надеялись, что успеют ознакомить Тэхена со своими намерениями до его возвращения. Сейчас же придется разбираться на месте. Джин бесится, неистовствуя, и думает о том, что младший брат сам виноват в том, что окружил себя тайнами и не рассказывал тому ни о чем. Ему не жаль — Тэхен должен наконец повзрослеть и раскрыть глаза.

***

      

***

      Чимин выезжает в город и давит на педаль газа, нарушает правила дорожного движения, минуя красные светофоры, поскольку чувствует, что опаздывает. По дороге он успел закинуть в рот две таблетки препаратов, которые должны были подавить обострившийся запах. Внутренний страх оказаться пойманным с поличным заставляет сильно нервничать.              Он знал заранее, что у него, должно быть, есть время, однако троица могла вернуться домой в любой момент, от этого осознания колотило изнутри. Ему страшно не только за себя, но и за Юнги — странная потребность защищать своего человека была следствием привычки притворяться альфой.              Чимин беспокоится и потому плохо следит за дорогой. Город пустой: в такую рань никто еще не успел проснуться. Он надеялся на это.              Чимин невнимателен из-за роя мыслей, болезненным шумом гудящих в его голове, и он не смотрит по сторонам, совершая тем самым роковую ошибку.              Он останавливается только на одном светофоре, пытаясь этой паузой унять внутренний приступ паники. Увидев зеленый, он уже более плавно давит на газ и выезжает на перекресток.              Лишь в самую последнюю секунду он успел заметить черный внедорожник, который на всей скорости ехал прямо на него. Стекла бронированные, и он не сумел разглядеть того, кто был за рулем.              Реальность замедляется, когда Чимин чувствует удар. В ушах зазвенело, и от сильного столкновения тело отбрасывает в сторону. Он почувствовал отчетливый хруст в конечностях.              Все произошло за мгновение. Пронзительный гудеж, перед глазами начало плыть. Чимин жмурится с силой, пытаясь прийти в себя. Когда он приоткрывает глаза, он уже не видит внедорожник, который сбил его и скрылся с места ДТП, но замечает обломки своей машины, разбросанные на асфальте. Он продолжает осматриваться, щурясь, и видит собственную кровь, растекающуюся по салону. Рассудок начинает покидать тело. Судорожным движением руки он тянется к приборной панели, хватая телефон.              Он успевает нажать на первый попавшийся номер. Гудки, к счастью, длились недолго. Чимин оказывается способным лишь пробормотать адрес и слово «авария». Голос продолжает непонимающе переспрашивать, но телефон выпадает из руки Чимина, а глаза начинают закрываться. Он стал терять сознание, и тело с переломанными костями обмякло на водительском сидении.

***

      

***

      — Что, мать твою, здесь происходит?              Чонгук горит яростью изнутри. Его взгляд непроницаем, он сосредоточен и напряжен. Грозной скалой он стоит напротив трех человек, которые чувствуют нависающее над ними давление.              Чонгук заметил отрубленную голову, которая лежала в коробке рядом со входной дверью. Он понятия не имел, почему Сокджину пришло в голову тащить остатки Сонхвана сюда в качестве мерзкого трофея. Когда он услышал крики из кухни, кровь стала закипать. Эти ублюдки позволили себе приблизиться к его Тэхену — поступок крайне опрометчивый и наказуемый. Но при чем здесь он?              Чонгук не понимает, а вспышка агрессии разгорается ярким факелом.              — Если ты будешь молчать, как тряпка обоссанная, я расскажу ему сам, — гневливо кидает Сокджин в сторону брата.              — Не смей так разговаривать с ним, знай свое место, — предупреждает его Чонгук и скалит зубы.              Тэхен немного приподнимает голову и смотрит на Чонгука из-под ресниц. Каждый мускул в теле сводит от напряжения. «Наконец-то ты вернулся, Чонгук», — проносится в его голове. Но вслед за этим он думает: «Зачем ты вернулся так рано, Чонгук».              — Я вам, блять, обоим ебальники сейчас в мясо раскрошу, если вы не объясните, какого хуя здесь творится, — Чонгук не шутит. Единственной жертвой в этой ситуации ему представляется его человек.              — Будешь молчать, — констатирует Сокджин, с презрением наблюдая за корчившимся в полусогнутом положении младшим братом. — Трус поганый, как же меня в тебе это бесит, — из-за собственного раздражения Сокджин не почувствовал нужный страх от вынесенного Чонгуком предупреждения.              — Давай, Тэхен, заканчивай играть в молчанку, — Хосок грузным голосом нависает над Тэхеном, который, кажется, начинает скрючиваться еще больше и упирается руками в собственные колени, как будто вот-вот упадет от недостатка сил.              — Я, блять, к вам двоим, ублюдки вы драные, обращаюсь! — Чонгук взбешен. Он разбивает об стол фарфоровые предметы интерьера, не замечая, как осколки впиваются в кожу ладони. Это последнее предупреждение — кровь уже пролилась.              — Сонхван был альфой Тэхена, Чонгук.              Произнесенные Хосоком слова заставляют тишину повиснуть мертвым грузом.              Чонгук распахнул глаза. Его брови сведены. Он прожигает друга таким взглядом, от которого можно было бы заплакать, но Хосок выдерживает этот удар, демонстрируя неколебимость и стойкость.              — Тварь… — выдавливает из себя Тэхен еле слышное, после чего падает на колени и начинает плакать от безысходности, стараясь не испустить вопль.              — Что ты сказал? — Чонгук шепчет по слогам, и его голос звучит надрывно.              — Ты не был у него единственным, Чонгук, — Хосок смотрит на него с вызовом и внутренне упивается его шоком и болью. Эта месть кажется сладкой.              Чонгук не позволяет себе подойти к Тэхену, которому, очевидно, нужна помощь. Но выглядел он так, будто и сам бы никого к себе сейчас не подпустил. Чонгук испытывал жалость к своему человеку и вместе с тем жгучую неприязнь, а ощущение предательства больно било под ребра.              — Это правда? — вопрошает Чонгук, смотря только на него. — Тэхен, посмотри на меня!! — голос грозный, суровый. — Ответь мне, это правда?!              Его перебивает раздавшийся в звенящей тишине звук входящего звонка. Сокджин поднимает трубку, и всем невольно приходится обратить на него внимание.              — Что? Что ты говоришь? Чимин, я не понимаю… Авария? Какая авария? Чимин? Алло, ответь! Что произошло? Чимин? Чимин?! Алло?..              Сокджин изумленно смотрит на экран, услышав гудки на том конце провода.              — Нам придется отложить разговор, — бормочет Сокджин.              — Что случилось?              — Нужно ехать срочно. Кажется, он в отключке.