88 бешеных

      — Нападай.              Тэхен держит ноги полусогнутыми. Стойка железная, свидетельствующая о напряжении каждой мышцы в теле. Руки держат перед собой меч горизонтально — полоска сияющего металла, за которой режущий не менее остро взгляд.              Хосок усмехается, воспринимая происходящее как игру.              Но Тэхен попросил, чтобы все было «по-настоящему». А его слово стоит дорого. Хосок научился это ценить.              Он делает первый бросок телом вперед, взлет катаны устремляется прямо — громкое лязганье двух заточенных мечей раздается эхом по полю, отчего черные птицы, прятавшиеся в кустах, как маленькие любопытные зрители, паникуют и вихрем разлетаются кто куда; голосят во все свое крошечное птичье горло, как будто предупреждают округу об опасности.              — Твое поведение было мне любопытно, — Хосок говорит так, будто ведет светскую беседу. Мечом он умел управляться бездумно и потому мог сочетать в себе такое противоречие: пока его тело рефлекторно вело жестокий, отточенный многолетней практикой бой, его голова была занята размышлениями. Агрессия рук удивительным образом сочеталась со спокойствием в голосе и чудовищным, уже пугающим спокойствием на лице. — Нравилось тебе пользоваться протекцией Чонгука все это время?              Лязг.              — Заткнись, — лязг. — Я уже говорил тебе не произносить его имя.              Лязг.              — А что было бы, — Хосок не может не удивиться поворотливости Тэхена: его движения маневренные, напористые, — если бы терпение закончилось у меня или у Сокджина? — лязг. — И мы бы решили объяснить Чонгуку еще раньше, — лязг, — как не стоило бы себя вести?              Любимое имя, которым враг распоряжается, как куклой, заставляет испытывать раздражение, переходящее в острую фазу гнева. Тэхен шипит и делает крутой поворот телом, чтобы придать силу предстоящему удару, от которого Хосоку приходится временно потерять устойчивость.              — Да я бы кадык вам зубами вырвал, если кто-то из вас хоть пальцем бы его тронул, — царапает голосом, который звучит так, как если бы разбитое стекло было звуком.              Хосок громко смеется. Катаны сцепляются между собой, издавая продолжительный визгливый скрип, от которого звон в ушах и мурашки по коже.              — Омега, защищающий своего альфу. Как поэтично, — лязг. — А ты понабрался смелости за эти годы.       

***

      

***

      Чонгук чувствует себя не человеком, а массой. Безвольное месиво: тяжесть не поддающегося контролю тела и бремя сложных ощущений и мыслей, которые придавливают к земле.              Веки неподъемные. Чонгук часто моргает, пытаясь бороться с силой притяжения и сохранить способность действовать и мыслить. В ушах гул. Мир он видит искаженным и бессмысленно-серым. Одно броское пятно в виде Сокджина, единственно движущееся в текучей глади пространства. Когда тот делает шаг, Чонгук может увидеть, как россыпь атомов за ним взрывается и ползет причудливыми уродливыми волнами.              Он понимает, что опьянен. Сокджин чем-то явно его накачал. Чонгук бы разозлился из-за этого, привычно бы вышел из себя, но сейчас, вследствие физической беспомощности, он только топит агрессию в токсичном болоте из отходов нефтепродуктов, которые текут у него вместо крови.              — Тэхен предал Хосока.              Три слова как три кинжала, вырвавшиеся изо рта Джина и впивающися прямо под кожу. Но Чонгук не способен почувствовать боль. Ему кажется, что он не чувствует уже ничего.              — Как?              Язык кажется более тяжелым, чем собственная голова, которая безжизненно болтается на плечах, неспособная удерживаться шеей. Чонгук потерял возможность говорить многосложно: он с трудом произносит лишь самые короткие и значимые слова.              — Он ему изменил.

***

      

***

      Flashback               Тэхен, ощущая слабость в теле и тошноту, опирается руками о стол и стучит ногтями по поверхности. Настроение чернее тучи, и оно держится таким на протяжении уже пары месяцев. Он смотрит в окно, наблюдая за желтой луной — бессмысленным кривым диском, который тусклыми светящимися руками держится за черную ткань неба из последних сил.              Последнее время Тэхен чувствует себя тонкой натянутой проволокой: коснешься не так, и она током прошибет, после чего сгорит сама, обливаясь электрическим соком.              На подъезжащую к дому иномарку знакомого цвета Тэхен реагирует равнодушно.                                          — Что с настроением?              Голос Хосока звучит почти грубо. Раздражает. Раздражает, что тот ведет себя так, когда должен ждать приезда, бросаться в объятия и говорить, что скучал.              Хосок держится рядом с Тэхеном; сложив руки на груди, он терпеливо ждет, пока его ледяная глыба соизволит, наконец, растаять.              — Ничего, — бурчит тот.              Не смотря в глаза, сознательно игнорируя, он проходит мимо Хосока, направляясь в сторону ванной комнаты.              Взгляд задерживается на руке альфы: Тэхен берет ее, коротко осматривает засохшие пятна крови и с нескрываемой брезгливостью от себя отбрасывает.              Делает вид, что вымыть посуду сейчас превыше всего.              — Котенок, — Хосок делает шаги навстречу, борясь с собственным недовольством. Тэхен капризный. И с этой чертой приходится мириться — он для него как очень дорогой и редкий зверек, требующий к себе особого внимания и ухода, — если ты не скажешь, что с тобой, я не смогу тебе помочь.              — Тебя не было две недели.              Вместо реальной причины выдает ненастоящую. И тем не менее. Так и будет? Перспектива серьезных отношений с этим человеком означает вот это? Он будет пропадать неизвестно на сколько, пока ты ждешь его дома в одиночестве. Будет возвращаться с кровью на одежде, и впоследствии каждый раз, провожая, ты будешь думать: вернется ли он в следующий раз живым? Тэхен думает, что это она — обратная сторона того решения, которое он принял для себя, когда впустил этого человека в свою жизнь.              — Зато мы наконец продавили свое влияние в центре.              — Какая радость, — Тэхен выдавливает из себя слова, в которых явная саркастичность, шипящая, обжигающая своей враждебностью.              Хосок усмехается и подходит к ближе, чтобы обнять со спины.              — Неужели ты такой сердитый из-за того, что скучал?              Но зверёк не в настроении, и он ясно дает это понять, пренебрежительно дергая плечами, чтобы отбросить от себя кажущиеся холодными и чужими руки.              — Тэхен, — Хосок терпелив, но у него тоже есть предел. — В чем дело?              Голос строгий, отчитывающий. Тэхен ненавидит, когда с ним так разговаривают. Он стал замечать в этом человеке все больше отрицательных качеств, которые выводят из себя.              Тэхен чувствует, будто прямо сейчас он находится на развилке. Он выключает воду и медленно вытирает руки полотенцем, тщательно обдумывая то, что собирается сказать. Развилка двух дорог, каждая из которых ведет в одну и ту же точку. Выбор без выбора. Не сказать сейчас — значит лишь оттянуть тот момент, когда тайное станет явным.              Тэхен глубоко вздыхает и на одном скомканном полувыдохе выдает разом целую кашу из слов:              — Я не буду делать аборт.              Стекающая по раковине вода и цокающие настенные часы становятся единственными источниками шума, но даже они не способны скрыть то, каким тяжелым грузом повисает вдруг тишина.              Каждое из произнесенных Тэхеном слов необходимо разобрать по отдельности, на что у Хосока уходит время.              Он подозревал, что что-то явно пошло наперекосяк. Замечал изменения в настроении Тэхена, как и в поведении: то, каким он стал отвергающим, не приемлющим близость. Хосок по первости связывал это обстоятельство с его резким и непонятным отказом от употребления: Тэхен настойчиво и убежденно стал отвергать наркотики. Хосок думал, что упадок уровня эндорфина и серотонина является логичным следствием этого решения, которое он в целом поддерживал. Но сейчас вскрылась причина. И она пугает. В этом Хосок себе нехотя признается. Но, чувствуя на себе естественные обязательства альфы, он преодолевает собственный испуг и спешит сказать:              — Ты думал, что я буду настаивать на этом, когда узнаю, что ты в положении?              Тэхен кривит лицо от болезненных ощущений, терзающих изнутри, и поворачивается лицом к Хосоку.              — Я же не дурак, — в глазах самая чистая печаль. — И понимаю, чем ты занимаешься. И чем это чревато.              — Но именно засчет этого я могу обеспечить тебя и нашего ребенка всем. И, как мне кажется, — он приближает пальцы ко лбу своего человека, — моя необходимость отсутствовать время от времени — не слишком высокая плата за это. Но даже это решаемо… — он смахивает светлую прядь, упавшую на веко и мешающую ему наслаждаться видом красивого лица. — Хочешь, я заберу тебя с собой? Прислуга будет исполнять любые твои прихоти день и ночь, а видеться с тобой мы будем каждый день.              — Ни за что, — Тэхен имеет в виду «ни за что» абсолютно категоричное и отходит в сторону, игнорируя попытку физически сблизиться.              Хосок закатывает глаза и глубоко вздыхает. Это бессмысленное упрямство абсолютно во всем уже не привлекает, а значительно надоедает.              — Ты не готов к детям? — предпринимает попытку понять его чувства.              Тэхен делает глоток воды из стакана, стоявшего на столе. Бурит взглядом одну немую точку в пространстве, щурит взгляд, пытаясь найти ответы на вопросы, которые сильно беспокоят. И которые так страшно озвучить вслух.              — Нет, — заверяет он. — Я беспокоюсь о другом.              Хосок выгибает бровь, готовясь внимательно слушать. Тэхен поворачивает голову и смотрит осторожно, из-под ресниц. Как будто вымаливает лучший для себя ответ на предстоящий вопрос. Зная заранее, что получить его нет шансов.              — Что будет, если он родится альфой?              Голос дребезжит, как лист от порыва ветра, и тут же ломается, как утомленная ветка сухого дерева.              — Что ты имеешь в виду?              — Если он родится не омегой… Значит ли это, что ты, как его отец, захочешь, чтобы в будущем он продолжил твое дело? Захочешь забрать его в клан, чтобы растить воином?              — Конечно. Я непременно этого захочу.              Слова — хлесткая пощечина, которая отрезвляет и возвращает к реальности. Грубой, жестокой, бессмысленной. Той, от которой вечно хочется прятаться.              — А если я буду против? — глаза Тэхена вспыхивают молнией, а губы сжимаются. Он начинает вести челюстью, натыкаясь на непроницаемый взгляд человека-глыбы, который стоит перед ним.              — А это, радость моя, уже не тебе решать.              Хосок в секунду начинает казаться Тэхену злодеем, преступником, единственным и главным источником опасности. Источники опасности всегда заставляют хотеть принять одно и то же решение — бежать. Так Тэхен делал до этого. Этого же ему хочется и сейчас. Это его единственный рефлекс, когда он натыкается на что-либо, с чем не может мириться и чему не может противостоять.               — Нет, — но Тэхен не был бы собой, если бы хотя бы не попытался дать отпор.              — Что «нет?» — Хосок почти смеется ему в лицо, изумленно ведя бровью.              — Этого не будет. Если у нас с тобой будет семья, то я не позволю тебе принимать такие решения в одиночку.              Хосоку действительно хочется рассмеяться. Чересчур уверенная в себе семнадцатилетняя сопля слишком много о себе думает…              — И какое решение хочешь предложить ты? — с искусственным интересом протягивает, из последних сил пытаясь не взорваться от раздражения, которое скопилось внутри.              — Кем бы он ни родился, он не окажется причастным к делам клана. Я согласен родить тебе ребенка, только если ты пообещаешь мне это.              Тэхен не скажет ему о том, что он уже делал УЗИ, которое показало вероятность.              — Я даже не собираюсь обсуждать это с тобой, — альфа несдержанно прыскает, и от этого демонического смеха у Тэхена мурашки ползут по коже. — Ты родишь мне мое продолжение, — не вопрос, а жесткое утверждение, — и я буду распоряжаться судьбой своего ребенка так, как посчитаю нужным.              — Тогда мы расстаемся, — выпаливает в сердцах.              Тело колотит, а мышцы сводит изнурительной болью от одной только идеи, что его ребенку, который прямо сейчас растет внутри него, придется пройти через то же, что прошел и он сам. Тэхен готов сделать что угодно, лишь бы воспрепятствовать этому.              — Малыш, я надеюсь, я неправильно расслышал, — Хосок демонстрирует напускное спокойствие, но желваки играют на лице. — Что ты сейчас сказал?              — Мы расстаемся, — констатирует Тэхен. — Я не буду строить будущее с человеком, который считает меня своей собственностью и планирует подвергать моего ребенка опасности. Все кончено!              Тэхен делает попытку сбежать в комнату: он хочет собрать вещи и уйти, чтобы никогда не вернуться. Поступает безрассудно, потому что его тут же хватают за руку и выкручивают запястье до хруста, заставляя вскрикнуть.              — Тэхен, я даю тебе минуту, чтобы взять себя в руки и извиниться за свои слова, прежде чем я не выйду из себя и мне не придется заставить тебя пожалеть о сказанном.              — Я не собираюсь извиняться за свои слова, — Тэхен дрожит всем телом, но сохраняет твердость в голосе — его единственном оружии прямо сейчас. — Я не хочу быть с тобой. Отпусти меня, — слезы сочатся в покрасневших глазах. — Я тебя не люблю.              Этими фатальными словами Тэхен проворачивает ключ зажигания. Электроцепи замыкаются, и искра в цилиндре воспламеняет смесь: внутри Хосока что-то, подобное двигателю, с шумом, треском и мощным давлением тут же заводится:              — Неблагодарная малолетняя дрянь…

***

      

***

      Наши дни              Волосы путаются от неразберихи движений, кожа липнет к одежде из-за обильного пота. Тэхен чувствует себя загнанной в угол жертвой, рядом с которой плюющийся ядом дикий хищник.              — Знаешь, что меня до сих пор раздражает? — впрыскивает яд, от которого Тэхен отбивается руками: катана брошена в стороне, и это заставляет чувствовать себя уязвимым. — Что ты до сих пор не можешь признать, что сам во всем виноват.              Слова бьют больнее, из-за чего Тэхен теряет координацию, чем мгновенно пользуется Хосок.              Тэхен на спине. Отбиваясь, он пытается встать, но Хосок безжалостно прижимает его ногой к земле.              — Виноват в том, что хотел, чтобы мой ребенок не знал насилия и боли? — выдавливает слова из легких, в которых почти не остается воздуха.              — В том, что думал только о себе. Был высокомерным. В том, что решил уйти, оборвать связи и предать.              Хосок давит ботинком в грудь Тэхена, который извивается под ним придушенной змеей. Тяжелая подошва готова раздробить ребра, а несправедливые слова наровятся расплющить сердце. Слова, которые ножом режут по живому и солью сыпят на открытые раны. Нечестно.              — В том, что слишком много себе позволял.              Слова, которые может сказать Хосок. Слова, которые никогда бы не сказал Чонгук.              Тэхен начинает задыхаться, обхватывая пальцами кожаный ботинок и пытаясь оттащить его от себя, — голова кружится от боли и недостатка кислорода.       

— Когда противник загоняет тебя в угол,

самое важное – не почувствовать себя жертвой

и самому не поверить в то, что у тебя нет выхода.

Чонгук одной рукой удерживает Тэхена за руки,

а второй — за черные волосы.

Сильная хватка лишает рассудка,

заставляя внутренне кричать от мучительных спазмов и судорог.

Тэхен оказывает сопротивление,

но каждое очередное движение усиливает нарастающую в теле боль.

— В момент, когда тебе кажется, что ты обречен,

ты не должен позволить своему сопернику

одолеть себя ни физически, ни – что важнее – морально.

Во время боя непозволительно чувствовать себя слабее.

Если ты посчитал себя беспомощным, ты проиграл.

Как бы ни был силен твой противник,

у каждого есть уязвимые стороны.

Твоя задача — включить голову и начать думать.

Осмотри соперника и найди его слабые места. Действуй.

Тэхен смотрит на учителя,

стараясь внимательно впитывать каждое его слово.

— Не позволяй себе думать о боли.

Не позволяй себе думать о том,

в чем пытается убедить тебя твой враг.

Думай только о его теле. Обнаружь его дефициты. И сражайся.

Сражайся до конца. Позволь ненависти управлять тобой.

             Слова — спасительное нахлынувшее воспоминание — гремят сейсмическими толчками адреналина и заставляют воспаленную лаву вместо крови плескаться по телу.              Тэхен чувствует ее везде: ненависть, ненависть, ненависть — она разлетается по каждому органу, вдыхая ощущение всесилия, и глаза начинают бегать из стороны в сторону, пытаясь выудить хоть что-то, что может помочь.              Идея — яркая вспышка. Тэхену в голову приходит идея. Он вдруг вспоминает, как они часто делают. Надеясь, он хватается за края ботинка, который сдавливает его грудную клетку, и заползает пальцами внутрь.              Сработало.              Тэхен выуживает перочинный нож — все они часто носили такие в своих ботинках с толстой подошвой на крайний случай. «Действуй».              Он полосует острием по икроножной мышце, заставляя Хосока дернуться, — этим мгновением Тэхен пользуется, ловко отбрасывая ногу от себя и тут же поднимаясь на ноги.              — Ты попытался уйти от меня с моим же ребенком в животе, и я отреагировал, — слова вразрез действиям. Хосок игнорирует стекающую по ноге кровь. — Да, признаю: я поступил жестко. Но чего ты ожидал?              Ненависть. Она ярким костром горит внутри, раскаляя органы. Она гудит в ушах. Она пламенем выходит наружу вместе с рваным горячим дыханием. Тэхен дышит огнем. Она вместо мыслей и слов. Тэхен подбирает свой оброненный меч.              

Я ненавижу тебя.

             — Ты думаешь, твой Чонгук поступил бы иначе? — Хосок инстинктивно повторяет действие, поднимая свою катану с травы. — Если бы оказался на моем месте?              Я запретил тебе произносить его имя.              Чонгук. Это имя вместо глотка воды и порции жизненно необходимого кислорода. Оно — напряжение в мышцах. Оно — острота взгляда и трезвость рассудка. Оно — данное обещание. Обещание, произнесенное вслух и потому обязанное быть исполненным. Я обязательно вернусь живым. Я обязательно вернусь к тебе.              

Я люблю тебя.

             Тэхен принимает стойку и держит катану перед собой, готовясь нападать.              — Он никогда бы так не поступил хотя бы потому, что он никогда меня не обманывал, — Тэхен напрягает мускулы и прожигает вытекающей из глаз жидкой ненавистью лицо Хосока. — Ты же обманул меня. Сначала пообещал защищать, а затем растоптал меня собственными ногами. Не я предал тебя. Это ты предал меня, — глубокий вдох, и пальцы крепкой хваткой на рукояти. — Защищайся, — Тэхен делает выпад и непромедлительно наносит удар, полосующий кожу до крови.

***

      

***

      Flashback              Младший сотрудник в темно-синей форме заваривает быстрорастворимый кофе, отчаянно борясь со сном в период ночной смены.              Размеренную тишину, прерываемую лишь редким топаньем чьих-то ног и стуком металлической ложки о стенки кружки, прерывает резко открывшаяся входная дверь, которая приносит за собой поток шумного уличного ветра.              Сонный работник в приемном отделении полицейского участка сперва не до конца осознает, что именно сейчас он видит перед собой. Вид еле плетущегося по кафельному полу человека заставляет оторваться от своего занятия и начать усиленно моргать в попытке разобраться.              Молодой — похоже, что очень молодой — омега стоит напротив. Вся его одежда вывалена в какой-то пыльной земле, как будто его долго и усиленно по ней таскали. Тут и там пятна запекшейся крови. Шаги, которые даются с трудом, свидетельствуют о явном наличии травм. Заплаканные красные глаза громко сигналят о том, что человеку нужна помощь. Человек держится руками за живот.              — Ааа… эээ… — произносит незрелый, еще совсем зеленый сотрудник полиции, пытаясь отойти от шока. — Чем я… могу вам помочь? — голос срывается, переходя в нелепый растерянный визг.              — Я хочу сообщить о преступлении, — голос, не соответствующий возрасту. Голос серьезный и твердый.              — Д-да… — эксцентричный, выходящий за рамки нормального вид вынуждает запаниковать и вмиг забыть о всех должностных инструкциях. Неопытный блюститель общественного порядка начинает неуклюже копаться в каких-то бумагах. — Ч-что… что с вами произошло?              Тэхен садится напротив. Он оставил за собой целую дорожку грязи, которая и сейчас падает с его одежды на чистый, недавно вымытый пол.              — Я хочу заявить на человека, которого зовут Чон Хосок. Он напал на меня и нанес умышленные телесные повреждения. Помимо этого, я располагаю информацией о его причастности к деятельности преступной группировки, которая орудует на востоке города.              Голос Тэхена звучит жестко, но бесцветно. Лицо практически не выражает эмоций.              Человек напротив начинает моргать слишком часто, а его рот открывается от изумления. Теперь он и не пытается скрыть собственного замешательства из-за незнания, что нужно делать в таких ситуациях.              Произнесенные Тэхеном слова заставляют другого полицейского, который до этого копался в каких-то папках, остановиться и обратить на него внимание.              Человек в круглых очках начинает смотреть на Тэхена из-под ресниц с повышенным интересом.              — Ёншик, иди-ка попей кофе, — человек подходит к младшему сотруднику, который сперва переполохнулся, а затем поспешил исполнить приказ начальника.              Тэхен переводит взгляд на второго. Он садится в кресло.              — Прошу прощения… Меня зовут Сонхван. А вас?              — Меня зовут Тэхен.              — Тэхен. Простите, не могли бы вы повторить имя человека?              — Чон Хосок.              Действительно это имя. Он не ослышался.              — Он сделал это с вами? — полицейский окидывает взглядом с головы до ног.              — Да.              Сонхван тяжело вздыхает и откидывается в кресле — он напряженно о чем-то думает.              — Тэхен, вы идти можете? Мы не могли бы поговорить с вами в более уединенном месте?

***

      

***

      Чонгук лежит на полу. Он держит руки перед собой — они связаны в новом положении. Он чувствует себя неспособным говорить или двигаться. Он не понимает, сколько минут, часов или дней он провел здесь; не понимает, когда последний раз спал или ел. Бетонные стены пыточной больно давят на сознание своей однотипностью и упрямой неизменчивостью. Сокджин Чонгука не пытал физически, заставляя его время от времени спать, пить и принимать пищу; но Чонгук чувствует, что никогда еще не испытывал на себе пытки более суровой, чем эта.              Сокджин открывает дверь шумным проворотом ключей и входит в помещение мерными шагами, сразу же осматривая Чонгука на предмет вменяемости. Тусклое выражение лица и явно обессилевшее тело заставляют думать о том, что все это дается тому тяжелее, чем можно было представить.              — Ну… — протягивает Джин, медленно подходя к Чонгуку. — Что надумал?              «Надумай возненавидеть Тэхена уже сейчас. Так будет проще для всех».              — Если Тэхен бросил Хосока, значит, на это были причины.              Сокджин хочет пробить себе лоб рукой от силы того раздражения, которое он непременно начинает испытывать.              Впрочем, он заведомо предугадал и это.              Сокджин берет стул, пододвигает ближе и садится совсем рядом. Чонгук видит перед собой подошвы его ботинок и не реагирует.              — Как ожидаемо, — театрально растягивает Сокджин. — Тот факт, что ты доверяешь действиям какого-то омеги больше, чем действиям собственного друга, меня разочаровывает, но ты реагируешь именно так, как я и предполагал. Тогда, Чонгук, если с первым этапом мы разобрались, то время перейти ко второй части. Я и Тэхен.              Чонгук, делая усилие, переворачивается на бок, чтобы начать смотреть на Сокджина снизу-вверх. Взгляд измученный, призывающий к помощи. Он боится слов, как острых копий, которые вот-вот снова вонзятся в него. Он мысленно умоляет Сокджина не продолжать все это, но:              — Именно Тэхен заложил нас всех, из-за чего мы поимели большие проблемы тогда, уже почти шесть лет назад. И, в частности, именно он был тем человеком, который помог Сонхвану посадить меня в тюрьму. Он сдал каждого, кого знал, в отместку Хосоку. Вот и вся высота его принципов. После первой же ссоры с Хосоком он, поджав хвост, маленькой трусливой крысой побежал к копам, лишь бы защитить свою собственную задницу. Он удачно встретил Сонхвана, который, как ты знаешь, копал под меня и до этого. И твой любимый Тэхен с большой радостью рассказал ему все, что знает, в обмен на укрытие. Вот такая у него цена. Теперь суди сам.              Сокджину искренне не жаль Чонгука, который в этот момент готов завыть: беспомощное тело пронзает остротой слов, и он, кажется, физически может чувствовать, будто в самом деле истекает кровью.              Отрицание. Горькое болезненное отрицание, встающее поперек горла. Огромный ком, провоцирующий каменный спазм, блокирует дыхание. Чонгук чувствует, как все вены на его лице напрягаются.              

Этими отравляющими словами тот маленький зверек,

которого на время удалось заткнуть, питается —

нет, он обжирается ими,

мгновенно разрастаясь до крупных размеров,

несовместимых с размерами тела.

Зверек чувствует себя в теле Чонгука как дома.

Он ползает и голосит,

задевая грязными когтями нежные слизистые,

что отдается в туловище чудовищной,

несовместимой с жизнью болью.

             — Он не мог так поступить с тобой, — Чонгук буквально выдавливает из себя слова, борясь не то с внутренним чудовищем, не то с комом, стоящим поперек горла. — Хосок наверняка сделал что-то ужасное, раз Тэхену пришлось обратиться в полицию, — Чонгук готов заплакать, когда произносит все это: чахлое сознание рисует картинки Тэхена, своего Тэхена, семнадцатилетнего, беззащитного, не знающего, что делать и к кому пойти. Хочется визуализацию превратить в реальность, чтобы прижать к себе, обнять, успокоить, защитить. — Но зачем ему предавать родного старшего брата… Ты сделал ему что-то плохое?              Сокджина эти слова слишком сильно выводят из себя. Он не сдерживается и в отместку за произнесенную чушь больно пинает Чонгука в живот:              — Я сделал ему что-то плохое? — ярость заставляет голос звучать громко и почти истерично. — Да пока эта тварь малолетняя жила в розовых очках и фыркала, я все делал для того, чтобы у него все было хорошо. Он меня осуждал за мой выбор, он считал себя лучше меня, и он даже не захотел подумать о том, что я — причина, по которой он все еще жив. И это я сделал ему что-то плохое! Да это я лично просил Хаяши не убивать его. Это было мое единственное условие, Чонгук. И я тоже предал тебя! Знаешь, когда? Когда не убил Хаяши, хотя должен был. Я знал, что старый ублюдок до сих пор жив, и не сказал тебе об этом, из-за чего ты справедливо разозлился, но знаешь, как так вышло? Мой клан должен был вымереть. Полностью. Все должны были сдохнуть до единого. Это было условие Донджэ, которое он предъявил мне. Только так я мог остаться здесь, среди «бешеных». Ты же помнишь об этом? И я пошел на это, потому что Хаяши меня предал. Только вот мне пришлось обмануть сначала твоего отца, а потом и тебя, поскольку я так и не убил его, а позволил скрыться в Окинаве. Знаешь, почему я так поступил?              — Почему? — давит из себя Чонгук. Злость и ненависть колючими шарами разрезают кожу изнутри.              — Потому что это был единственный сценарий, при котором Тэхен мог выжить. Мои родители, — Сокджин испытывает ядерную смесь эмоций, из-за чего начинает ходить взад и вперед по комнате, — я ненавижу их. Они чуть ли не главные предатели в моей жизни. Они отказались следовать за мной и не позволили мне забрать брата с собой. И я встал перед выбором. Перед таким выбором, Чонгук, перед которым, я надеюсь, ты никогда не встанешь. Но я сделал его. Я оставил Хаяши жизнь, а взамен он пообещал оставить жизнь моему младшему брату. И старый засранец сдержал обещание, надо отдать ему должное! В ту ночь сдохли все, кроме Хаяши и непосредственно самого Тэхена. И это стоило мне обмана самых близких людей: тебя и твоего отца. Мне пришлось обмануть вас ради человека, которого я тоже когда-то считал близким. Ради… нет, не человека. Ради жалкой маленькой мрази, которая приходится мне родственником. Которая сдала меня при первой же возможности, позволив Сонхвану сделать то, что он сделал. И если бы я не успел покалечить Сонхвана до того, как сел в тюрьму, будь уверен, он бы пошел и дальше.              Сокджин останавливается и думает с минуту. Затем он опускается на колено, чтобы заглянуть Чонгуку в глаза, в которых слишком много всего. Термоядерная отравляющая смесь из токсичных веществ.              — Мне непросто было, Чонгук, скрывать от тебя правду, потому что я считаю тебя своим братом. Настоящим братом, понимаешь? Мы с тобой вместе росли и вместе прошли весь этот путь. И знаешь, насколько мне было неприятно, когда этот выблядок стал ошиваться рядом с тобой? Как я огнем горел изнутри, когда ты сказал, что уходишь с ним в горы? И я так хотел, я так хотел вмешаться, но я уговорил себя не делать этого. Спросишь, почему? Я отвечу. Из-за Хосока. Потому что я понимал, что он захочет разобраться с ним сам, когда придет время. Но знаешь, как тяжело мне было на душе, когда я видел, какую власть Тэхен стал иметь над тобой? Как в твоих глаза образовалась эта бесящая слепая пелена? И я знаю, что тебе сейчас больно, когда я срываю ее. Но если ты поймешь, какими чувствами я руковожусь, когда обхожусь так с тобой, ты согласишься с тем, что все, что я говорю и делаю сейчас, справедливо. Прости меня за то, что я обманул тебя. Это того не стоило. Лучше бы я не заступался за него. Лучше бы он просто сдох той ночью.              Чонгук морщится. Голову ведет от слишком большого количества нахлынувших эмоций, в которых он не может разобраться. Он чувствует внутри себя ненависть, в огонь которой подбрасывают топливо бесчисленные злорадствующие бесы. Но он сталкивается с самым невыносимым: он не понимает, кого ненавидеть.              — Ты не ответил на вопрос, — хрипит.              — Почему Тэхен сдал меня, а не только Хосока? — голос Джина звучит тише и даже ласковее. Он как будто пытается приручить дикое животное, которое с большим трудом поддается дрессировке. Сокджин садится полностью и обнимает себя за колени, словно он ребенок. — А это было просто ему удобно, понимаешь, Чонгук?              — Не понимаю.              Сокджин шмыгает носом:              — Тэхен и Хосок в какой-то момент из-за чего-то крупно поссорились, как я уже и сказал. Хосок, может быть, и перегнул, но Тэхен не смог придумать ничего лучше, чем сбежать к полицейским. Так он и нашел Сонхвана, с которым впоследствии начал вполне удачно ебаться, только вот перед этим он сдал и меня. Просто потому, что так удачно сложились обстоятельства. Сонхван хотел закончить начатое, используя новую информацию, которую передал ему Тэхен, и все-таки посадить меня в тюрьму, а потом уже взяться за Хосока. Мы с Юнги, кстати, говорили на этот счет. Но наш добрый полицейский тогда развел руками и сказал, что не собирается нам помогать. Потому что мы якобы нарушили договоренности, покалечив мирного. Сечешь? Я Юнги, надо сказать, еще с тех пор недолюбливаю. Ну, типа, реально: какого хуя? Но Юнги любишь ты, поэтому и тут я не стал встревать. Тебя мы нарочно не стали в это все втягивать. А может быть, и стоило.              — И что было потом?              — Когда все это вскрылось… Ну, тот факт, что Сонхван укрывал у себя Тэхена, а тот заложил нас… Когда все это вскрылось, мы отреагировали.              Чонгук смотрит на Сокджина недоверчиво. Вены и мышцы на лице как натянутые канаты, которые дребезжат и дергаются под электрическим напряжением.              — И не надо на меня так смотреть, Чонгук. Мы решили так: я беру на себя Сонхвана, потому что это мой враг, а Хосок берет на себя Тэхена. Потому что это его враг. Я натравил на Сонхвана собак, но этот засранец каким-то чудом выжил. Кстати говоря, Тэхена он и в самом деле перед своей смертью предал. Не выдержал пыток. Они друг друга стоили в этом плане. Так вот… Как я выяснил, все четыре года, пока я сидел за решеткой, он откисал в больничке и восстанавливался. А когда я вышел, Хосок сообщил мне, что тот вернулся к делам. Так и было… Я взял на себя Сонхвана, а Хосок…              — А Хосок?              Чонгук спрашивает с опаской. Боится, что это имя окончательно раздробится на осколки, которые вопьются в и так измученную плоть.              — Он хотел убить Тэхена еще тогда. За измену и предательство. Справедливо, как по мне.              — Но?              Чонгук цепляется за короткий слог.              — Но он, по всей видимости, был тогда относительно него таким же мягким, как и ты сейчас. Я не могу вас понять, но вы в этом удивительно похожи. Я не знаю этих деталей, Чонгук, но Хосок Тэхена тогда не добил. Очень зря. Очень зря. Во мне лично ни капли милосердия не осталось уже к этому человеку, к которому вы оба применяете слово «любовь». Паршиво. Мне мерзко за этим наблюдать, но я пообещал себе сделать все, чтобы вас обоих из этого вытащить. Это мой долг. Я хочу освободить тебя, Чонгук, от этих уз. Ты должен, наконец, понять, что Тэхен — это тот человек, который всегда ходил по головам, и ты не являешься исключением.              — Я не..?              

Зверь, которого не просто зовут, его имя растягивают по слогам,

      

получается: пре-да-тель-ство

      

— этот зверь обретает мощь и силу, разбухая от

питательных для него слов.

      

Чонгуку сопротивляться все труднее, но, ощущая

чужеродность чудовища относительно собственного естества,

он рефлекторно понимает, что должен.

Что еще должен попытаться сразиться с этим

одолевающим дьяволом,

который занимает не положенное ему место в самом сердце,

садясь на этот трон, как будто он здесь король.

             — Готов перейти к заключительной части, или сделаем перерыв?

***

      

***

       Раскат грома словно грозный призыв бога остановиться и прекратить бессмысленное безумие, которое воцарилось в его владениях. Мелкий колючий дождь начинает накапывать рьяно, смывая с двух тел, стоящих друг напротив друга с мечами в руках, потоки крови — словно пытается скрыть следы преступления, стыдясь происходящего.              Тэхен умелым движением руки рассекает правое предплечье Хосока практически до кости — тот хватается за него, мельком осматривая глубокую рану и параллельно блокируя следующий удар человека, который теперь умеет причинять все виды боли.              — У Донджэ хорошие мечи, — Хосок говорит громко, как бы перебивая дождь, который пытается его заткнуть. — Тебе повезло иметь такой, — лязг. — Ты правда собираешься идти до конца, — не вопрос, а утверждение. — Хочешь убить меня? — лязг. — Я не дам тебе сделать этого только потому, что я все еще тебя люблю.              Тэхен хочет закричать. Каждый раз Хосок так умело и бесчеловечно упаковывает слова в пачки с тротиловой смесью и взрывает ими остатки сердца, которое уже безжизненным органом болтается на оголенных артериях внутри грудной клетки.              — Заткнись. И забери свои слова обратно.              Тэхен не узнает свой собственный голос, который в эту секунду становится похожим на звериный рык.              Хосок отчетливо слышит этот голос и видит глаза, в которых искрится ток.              — Ты мне не веришь? — катаны сцепляются между собой, и бьющая по ним дождевая вода образует вертикальные фонтаны.              — Как ты смеешь говорить эти слова после всего, что сделал со мной?              — Злишься из-за того, как я с тобой поступил?              Хосок выбивает катану из рук Тэхена, и они вновь переходят на рукопашный бой. Хосок грубым движением хватает его за ворот и притягивает близко, заставляя самого себя напитываться вытекающим из глаз напротив электричеством, которое вступает в реакцию с текущей с неба водой и пробивает умертвляющими разрядами.              — И даже неспособен поблагодарить за то, что я оставил тебе твою никчемную жизнь? — Хосок цедит сквозь зубы.              Тэхен хватается обеими руками за кулак, удерживающий его, и давит своим взглядом ненавистные глаза напротив, чувствуя силу своей правды.              — Поблагодарить? Ты думаешь, я хочу отомстить тебе из-за себя?              Тэхен бьет ногой в основание живота и отбрасывает противника с силой. Правда, горящая внутри огнем, — еще одно мощное оружие, наряду с любовью и ненавистью.              — Я убью тебя не из-за того, как ты обошелся со мной. Мне давно плевать на свою боль. Но я убью тебя из-за того, что ты сделал с моим сыном!

***

      

***

      Flashback              Тэхен смотрит на болтающуюся в ночном небе луну, качая на руках новорожденного младенца. Каждый раз, когда малыш что-то лепечет во сне, Тэхен произносит заботливое «шшш… шш» и целует в лоб, покрытый тончайшей розовой кожей, сотканной из самого хрупкого в мире материала.              Тэхена терзало множество тревог, из-за которых он плохо спал по ночам. Сонхван увез его далеко и спрятал надежно: Тэхен испытывал глубокую благодарность за это, но он, наученный горьким опытом, нутром предчувствовал, что все не может быть так легко.              И один только ребенок, чьим единственным родителем он стал; ребенок, родившийся вопреки всему здоровым всего пару недель назад; ребенок, который при рождении издал громкий плач, заявляющий всему миру: «Я — живой!» — одно только это беззащитное существо вселило в Тэхена такой объем внутренней силы, с помощью можно порвать голыми клыками хоть медведя или даже целого дракона, если те посмеют хотя бы приблизиться к его драгоценности.              Это глубокое чувство любви и привязанности к своему продолжению лишает страха, который Тэхен привык испытывать, но который почти не испытывал теперь. Он просыпался и засыпал с мыслями только о нем; сразу подбегал к кроватке, стоило открыть глаза, и проверял, все ли в порядке с его крошечным темноволосым мальчиком. Красивым мальчиком. Самым красивым в мире. Который обязательно вырастет счастливым и не будет знать того мира, от которого Тэхен всеми силами пытался его уберечь.              Но он предчувствовал.              Появление огнедышащего дракона.              Когда Тэхен видит свет двух слепящих в окно фар, которые перебивают блеск луны, он сразу же думает, что, если бы в его руках оказался пулемет, он стал бы стрелять без разбора. Но в его распоряжении оружия нет — только голова, в которой сразу же запускаются рабочие механизмы, призывающие инстинкты действовать.              Он уносит ребенка в детскую и укладывает в кроватку, безмолвным шепотом обещая, что скоро вернется. Малыш лишь смешно морщит нос во сне; и, напитываясь жизненными силами от его ровного детского дыхания, Тэхен заставляет себя выйти из комнаты, потому что он должен. Должен защитить любой ценой.                                          — И даже не пригласишь на кофе? — Хосок произносит издевательски, опираясь ногой о бампер собственного автомобиля и наблюдая за своим омегой, которого он не видел больше полугода. Который, выйдя из дома, в спешке надевает на себя куртку и окидывает его непримиримым взглядом.              — Нет, — отрезает резко и грубо. — Поговорим здесь.              Тэхен садится внутрь салона — ненависть голыми руками душит подступившую где-то в основании живота панику.              Хосок хлопает за собой дверью.              — И хорошо же он тебя спрятал, — протягивает как бы лениво. — Пришлось попотеть, чтобы тебя найти, знаешь? Я ехал сюда почти восемь часов.              — И сейчас же поедешь обратно, — Тэхен прожигает взглядом приборную панель, кожаный материал на которой, кажется, сейчас воспламенится.              — Зачем так недружелюбно? — Хосок тянет сатирическую глумливую улыбку. — Я всего лишь приехал узнать, как у тебя дела. Как ты тут теперь обустроился?              — Замечательно, — слово продирается сквозь стиснутые зубы.              — Я увидел нашего сына у тебя на руках, когда подъехал, — «Не смей называть его нашим», — проносится в голове и заставляет ее гудеть от напряжения. — Парень крепкий, не правда ли? — Хосок откидывает голову на правое плечо и поворачивает взгляд на Тэхена, который убежденно не желает посмотреть в ответ. — И как, из Сонхвана получается хороший отец?              — Просто прекрасный, — собственная ложь спазмирует мышцы горла, резкой болью встает поперек слов.              Сонхван принял Тэхена и пользовался им, в чем Тэхен не мог ему отказать, поскольку одолжение, которое тот сделал, было неоценимо огромным. Но Сонхван не принял ребенка, прекрасно понимая, кто является его вторым родителем. Тэхен относился к этому обстоятельству с пониманием. И благодарил хотя бы за то, что тот не вмешивается в жизнь его малыша.              — И что… — Хосок наглеет, чувствуя нарастающую внутри себя злобу. Он кладет руку на ногу Тэхена и начинает собственнически водить пальцами по поверхности бедра. — Вы теперь счастливая семья? Ты, Сонхван и мой сын?              От последнего натянутое и до этого терпение Тэхена лопается, и он хватает ненавистную руку, которая позволяет себе его трогать:              — Это не твой сын, — выплевывает горькое, смешанное с желчью. Тэхен наконец смотрит в лицо Хосока. Глаза щурит, выдавливая из них весь свой яд. — Если ты приехал, чтобы поквитаться со мной, сделай это. Но не смей прикасаться к Сонхвану и тем более к моему ребенку.              Строгий голос и крепко держащая за запястье рука заставляет Хосока самодовольно усмехнуться.              — Я уже говорил тебе это, но повторю еще раз, если ты с первого раза не понял, душа моя: это не тебе решать.              — Я уничтожу тебя и глазом не моргну, если ты позволишь…              — Я подозревал, что ты существо хрупкое, — Хосок перебивает его, легко отбрасывая от себя руку. — Но я не думал, что ты настолько ранимый. Так сильно обиделся на то, что я немножко отреагировал? Отреагировал, когда ты заявил, что собираешься от меня уйти?              — Ты правда думаешь, что это называется обидой?              Хосок горько хмыкает.              — Ты сделал свой выбор, Тэхен, — говорит, выдержав паузу. — Час поздний. Возвращайся к себе «домой» и ложись спать.                                          Тэхен упорно разглядывает автомобиль, который выезжает с участка, и долго провожает его взглядом. Только когда он наконец скрылся во мраке и в воздухе повисла тишина, Тэхен позволяет себе дрожащими пальцами залезть в карман брюк, чтобы нащупать телефон.              Гудки долгие. Слишком долгие. Гудки, гудки, гудки…              — Сонхван, — выпаливает трепещущим голосом, цепляясь за имя, как за спасательный круг. — Он был здесь. Сонхван, он только что был здесь, я…              — Тэхен, ложись спать, — бесцветный голос на том конце провода заставляет испытывать недоумение и тревогу.              — Нет, ты не понимаешь, нам нужно бежать прямо сейчас, он здесь, я!..              — Тэхен, — голос одергивает. Голос звучит сурово. — Все под контролем. Возвращайся в дом и ложись спать. Утром я приеду и заберу вас.              — Утром? Когда? — Тэхен, нервничая, делает шаги взад и вперед.              — Утром, Тэхен.                                          Заснуть он не может и, мучаясь от паники, ворочается на кровати, стараясь лишним шорохом не разбудить младенца, которого положил рядом с собой. Он как преданная волчица — готов хоть голым телом защищать свое единственное в мире сокровище.              Минуты длятся мучительно, и Тэхен думает, что прямо сейчас не выдержит, схватит на руки и убежит прямо в лес: ночью сквозь дебри будет ползти, не думая об опасности, потому что нависающая здесь и сейчас страшнее любой.              — Сонхван? — шепчет в темноту, заслышав глухие шаги и увидев темный силуэт человека, вошедшего внутрь.              — Тэхен, — подходит ближе. Тэхен странным образом чувствует недоверие к человеку, который все это время его защищал и оберегал.              — Мне нужно забрать его.              — Что? — не понимает. Нет… — он кладет свою ладонь, которая кажется крупной в сравнении, на тело своего спящего мирным сном ребенка.              — Тэхен, не глупи. Послушай меня. Мне нужно увезти сначала его. Это сейчас самое важное. А потом я вернусь за тобой и увезу тебя. Нужно поступить именно так.              — Зачем? — Тэхен сопротивляется. Интуиция подсказывает. — Забери нас обоих.              — Тэхен, — одергивает. Руки Сонхвана тянутся к малышу.              — Нет! — шепчет в пустоту, но не позволяет голосу стать громче — нельзя разбудить.              — Жди меня. Я вернусь за тобой.              — Нет… Нет… — исступленно и бессмысленно тянет руки к младенцу.              И вскоре остается один.              То решение, за которое впоследствии Тэхен ненавидел себя больше всего. За то, что позволил разлучить себя со своим собственным ребенком. Если бы остался вместе с ним, то так бы и было: он бы всем глотки перегрыз, если бы посмели приблизиться к его существу.              Ненавидел себя. Все годы. Все долгие годы, каждый день в которых был пропитан воспоминаниями об этой самой ночи, когда его лишили самого дорогого; единственного дорогого, что у него когда-либо было.              Тэхен остался один.              Сонхван за ним не вернулся.              Не успел. Или не планировал успеть. Тэхен так и не сумел спросить.              Немой ужас.                                          Тэхен не помнит, как люди в балаклавах ворвались в дом и как избивали его. Помнит лишь то, как кричал имя своего сына и требовал сказать, где он, требовал вернуть. Тэхен не помнит физической боли — зато помнит, как сердце разрывалось на куски от понимания, что сейчас он не может помочь своему малышу.              Тэхен не помнит ничего, кроме слепящего ужаса от осознания приближающегося конца. Когда он падает в обморок от бесчисленных ударов, которые молотят его плоть и превращают в кашу из мяса и крови, он чувствует, что падает, кажется, прямиком в ад. И думает, что он это заслужил.                                          Тэхен разлепляет глаза и обнаруживает себя привязанным к стволу дерева в каком-то сером и чудовищно холодном лесу. Крики черных птиц заставляют сознание пробудиться от мрачного полузабытья — единственной инфернальной действительности, в которой он может еще пребывать. Ни рая, ни ада, ни этой страшной реальности он вынести не может: либо не заслуживает, либо слишком больно.              Боль облепляет липко и грязно все его существо, которым он является. Боль пронизывает даже крошечные и потаенные клеточки тела; режет, сминает и дергает. Боль стучит вместо сердца по оголенным артериям и венам, которые разносят ее по всем внутренностям. Боль вместо спутанных мыслей, боль — осознание. Грохочет раскатистой бурей, заставляя череп раскалываться и дробиться внутри на куски. Боль — человек напротив, окруженный своей демонической свитой людей, одетых в черное.              — Где мой сын… — хрип из сухого горла, лишь отдаленно напоминающий звук.              — Ты, должно быть, считаешь меня садистом, но не понимаешь только одного: делая это с тобой, я совершаю свой самый великий акт мазохизма. Ты не знаешь, мой мальчик, какое страдание я испытываю сейчас, когда наблюдаю за тобой.              — Где мой сын, — настойчивый хрип. Каждый звук — одна лишь звенящая, искрящаяся боль.              — Я слабый человек, — громогласный голос, который распугивает даже самых далеких обитателей леса. — Я не могу тебя убить. Ты заставляешь чувствовать себя бессильным, даже когда ничего не делаешь для этого. Я оставляю тебе жизнь. Распоряжайся ей здраво. Если однажды захочешь убить меня, я приму твой выбор с честью. Я буду очень ждать тебя, если ты решишь найти меня, чтобы отомстить. А если нет, то я тоже приму это. Я отпускаю тебя, как ты меня и просил. Я дарую тебе свободу, потому что ты что-то значишь для меня.              — Где. Мой. Сын.              Хосок наблюдает за перебитым телом: хрупким, вялым, почти безжизненным; телом, которое крепко связывают веревки. И он думает о том, как далеко может завести любовь, которую он непременно чувствует. Любовь, переходящая в отвращение: к обстоятельствам, к нему и к самому себе.              Хосок многозначительно оценивает исполненный ненависти взгляд в потускневших красных глазах, которые готовы лопнуть и растечься влагой, и в эту минуту совершает свой последний выбор. Заслуживает ли он столкнуться с такой болью, на которую обрек и его? Поберечь его и сохранить надежду, которая будет теплиться внутри, или разрушить до основания, оставив их двоих сломанными, покалеченными друг другом существами, лишь отдаленно напоминащими настоящих людей?              Но ненависть должна расти на основании чего-то. Ненависть должна пустить корни и произрастать крепкими, несгибаемыми стеблями. Ненависть должна поселиться на пустом полигоне, оставшемся у него вместо сердца. Ненависть, которая должна через время вернуться к Хосоку, к нему самому, чтобы все витиеватые сплетения судьбы обрели свое логичное завершение, и каждый из их сценариев окончился справедливо.              Хосок делает выбор.              Он кидает перед Тэхеном фотографию, на которой запечатлены кровавые останки.                                   

Вопль.

                                  Этот вопль потом будет мучить Хосока в долгих кошмарах и днями напролет звенеть в ушах. Вопль, который он будет топить в алкоголе и который ненадолго удается приглушить в разборках с другими, как и он сам, преступниками, когда те кричат и молят о пощаде.

***

      

***

      Наши дни              — Ты умрешь за то, что убил моего сына.              Тела омыты дождем, потом и бесконечно льющейся кровью. Тэхен совершает удар за ударом, пытаясь закончить это безумие и завершить свою месть. Он делает взмах катаной и натыкается на встречное сопротивление — рука задерживает нападение, а голос звучит громко:              — Я так хотел этого, — Хосок произносит, почти смеясь. — Я хотел, чтобы ты пришел за мной. Я хотел принять смерть от твоей руки и обрести, наконец, успокоение в аду, где мне уже уготовано место, — лязг мечей — причудливая симфония двух катан, которые не то любят, не то ненавидят друг друга. — И если бы ты даже не смог прикончить меня, я бы убил себя сам, — Хосок делает выпад и заставляет катану Тэхена отлететь в сторону. — Я мечтал об этом, Тэхен. Я ждал этого. Потому что не мог я принять ту реальность, в которой мы не можем быть вместе, — он направляет острие меча в своего человека, который в эту секунду усиленно думает, что может предпринять дальше. — Но сложившиеся обстоятельства заставили меня придумать кое-какой другой план.              Он не дает человеку успеть сочинить тактику отпора, решая, что пора заканчивать, и пронзает туловище острием катаны — в боку, в паре сантиметров от жизненно важных органов.              Тэхен издает крик — он хватается руками за рану, из которой усиленно вытекает кровь, и в бессилии падает на землю.              Проиграл…                                          — Ты проиграл, мой хороший.              Дождь перестал. Омытая водой и кровью земля принимает в свои объятия, будто жалея. Хосок сидит на траве и держит на коленях голову своего человека, который щурится, морщится, пытается отсутствием сил сопротивляться, но уже не может.               Тэхен всхлипывает от осознания того, что он так и не смог: он проиграл этот бой. Боль перекрывает все каналы связи, и он чувствует, как силы покидают его вместе с вытекающей из тела кровью. Ненависть концентрируется на макушке: прямо там, где чужие руки по-хозяйски гладят его, как маленького, промокшего под дождем котенка. Руки врага, которые остались висеть и функционировать на своих плечах; руки, которые остались, чтобы продолжить вершить свою дьявольскую волю.              

Чонгук.

Смятый комок букв,

который вместе со слезами выползает

из сомкнутых глазниц.

      

Я обещал…

Тэхен хватается за любимое имя,

барахтаясь в болоте бессознательного,

в которое опускается с каждой минутой все глубже,

начиная тонуть.

             Хосок бережно оглаживает голову, которую держит на своих коленях. Всматривается в мокрые спутанные ресницы, которые дребезжат от невроза напряженных век. Всматривается в дрожащие приоткрытые губы, которые пытаются жадно ухватить хотя бы немного воздуха и которые он когда-то судорожно целовал. Всматривается в пшеничные волосы, вплетая в них свои пальцы. Волосы — рожь; как будто ему уготовано было слиться с этим бесконечным полем и стать с ним единым целым.              — Засыпай… — Тэхен, слушая этот голос, продолжает бороться внутри себя, но сознание покидает его неуклонно; вместе с ним и душа готова вырваться из тела. — Ты хорошо сражался. Из тебя в самом деле вышел замечательный воин. Но ты проиграл… — Хосок шепчет и ласково, и угрожающе одновременно, как самую страшную колыбельную. — А теперь засыпай, любовь моя…