выбор
8 сентября 2024 г., 00:21
Шаги даются с трудом.
Около двух дней после ухода Хосока Тэхен провел в лесу. Он много плакал. Он оплакивал свою неудавшуюся жизнь, в которой всегда было так мало проблесков радости.
«Ты человек, рожденный, чтобы чувствовать» — эта фраза оборачивается жутким убеждением: «я рожден, чтобы страдать».
Выбор, перед которым он его поставил, представляется невыносимым. Моральная дилемма невыносима.
Если Кино и вправду мой сын, то я никогда не брошу его.
Быть рядом с Хосоком?
Ни за что — имя этого человека ударом отзывается в ребрах.
Чонгук.
Я чувствовал, чувствую и буду чувствовать.
Повторяя имя и про себя, и вслух, Тэхен принимает его как лекарство: оно растекается, обволакивает раны, заживляет.
Тэхен решает во что бы то ни стало пойти к Чонгуку. Ему нужно его увидеть. Тэхену нужно с ним поговорить. Чонгук выслушает; он защитит, он подскажет, он поймет.
В ногах нет сил, и Тэхен бредет в неизвестность, ведомый одним лишь зовом человека, который непременно его ждет. Он все ему расскажет, все. Скрывать правду нет ни потребности, ни возможности.
Тэхену хочется спрятать свои слезы в плече любимого человека. Сдаться, почувствовать себя слабым рядом с ним — и только оттого таким сильным, воспрявшим, восставшим буквально из мертвых.
***
***
Когда Тэхен добирается до территории особняка, его обдает дрожью и резко подкатившей к низу живота паникой. Все кажется неузнаваемым, чужим, серым. Бесчувственные люди в черных балаклавах с герметичными глазами, запаянными, в которых невозможно обнаружить родство или сходство. Тэхен сосредотачивается на себе, отгоняя угрожающие мысли. Он решает первым делом дойти до дома, в котором жил Кино. Дом встречает его плаксивым холодом. Дом кажется поникшим и брошенным в своем одиночестве. Тэхен окидывает его взглядом и не находит привычно разбросанных вещей, как и присутствия здесь кого-либо живого. Хосок не блефовал. Он действительно забрал ребенка отсюда и ушел сам. Горе. Горе Тэхена раздавливает внутри, как могильная плита, навалившаяся сверху. Мучительно. Сложно, запутанно, тягостно. Тэхен проходит внутрь и оказывается в игровой комнате, где еще тут и там слабо дышало присутствие мальчишеской жизни. Игрушки, мелки, книжки, детские вещи — свидетельства наивной беспорядочности, единственно очаровательной. Тэхен подходит к столику для поделок и берет в руки случайно попавшийся ему рисунок. На нем ребенок со смешным ртом, выгнутым дугой, и двое взрослых, которые держат его за руку: брюнет и блондин. Круг желтого солнца, голубые облака, зеленая трава, цветы. Это творение беспечного ребенка, который всего лишь хочет, чтобы у него была семья. Состоящая из него и двух родителей. Желание, за которое его нельзя осудить. На рисунке Кино стоит посередине, защищая собой двух взрослых, как стеной: через него не пройдут ни взмахи мечей, ни меткие удары, ни желчные слова. Разноцветные линии начинают расплываться, когда на них капают две тяжелые горячие слезы. Тэхен обратной стороной ладони наспех вытирает нос и сырые глаза. Откладывает в сторону рисунок, который, подобный холодному оружию, вонзается остро, под ребра. Делает глубокий вдох и выходит наружу.***
***
Особняк лидеров кажется местом посторонним, незнакомым. Тэхен не обнаруживает здесь присутствие ни Чонгука, ни кого-либо еще. Отрешенная пустота по диагонали и наискосок режет, заставляя испытывать недоброе предчувствие. Тэхену понадобилось время, чтобы собрать вещи. После чего он, готовый к еще пока неизвестному для себя путешествию, начинает обходить территорию дома в попытке найти хотя бы одну живую душу. Единственный управитель, раскинувшийся в кожаном кресле, как в троне, одним своим пребыванием здесь пускает по коже электрические разряды вперемешку с отвратительными субстанциями, разливающимися вместо желудочного сока. Сокджин сидит расслабленно, одна нога на другой, в руке держит стакан с виски. Оценивающим взглядом он смеряет младшего брата — бледного, худощавого. Со стороны кажется, будто он не ел и не спал уже несколько дней. Может быть, недалеко от правды. — Выглядишь неважно, — констатирует, смотря на того с наглостью и напускной надменностью. — Где Чонгук? — Тэхен стоит полубоком, не приближается, сверлит косым взглядом. Сокджин усмехается. Это первый и, кажется, единственный вопрос, который того беспокоит, — ожидаемо, предсказуемо. Как и планировалось. — Хосок..? — вопросом на вопрос. — Ушел, — ответ короткий, исчерпывающий. — Понятно, — Джин улыбается одним уголком. Разглядывает брата, анализирует. Интересно. — Насовсем? — Сказал так, — Тэхен сохраняет холод в голосе, как и во взгляде. — Где Чонгук? — Так ты, значит, выбираешь его? — Сокджин интересуется почти искренне. — Просто скажи, где он, — произносит устало. Слегка качает головой. Так раздражает с силой добиваться ответов на простые вопросы. Сокджин глубоко вздыхает и переставляет ноги, ненадолго путая глаза в них. — Он у Духана, — поднимает голову и впечатывает в Тэхена неприветливый взгляд. — Мы поссорились. Думаю, он на меня немного обиделся. Мурашки по коже. Тэхен застывает, как от резкого мороза. Слюна во рту покрывается инеем — ни вздохнуть, ни проглотить. Тэхен на брата не смотрит, фокус во взгляде теряет. — Ясно, — бросает опустошенное. Направляется к выходу. — Имей в виду, — когда Тэхен открывает дверь, Сокджин останавливает его зловещим голосом, — он вряд ли будет рад тебя видеть. Слова врезаются в спину, как ножи. Тэхен, чувствуя их буквально, ведет лопатками. Ежится. Поворачивает голову только слегка, смотреть на брата боится. — Ты ему рассказал? — слишком тихое и сдавленное. Сковавший ужас снижает громкость до минимальной. — Рассказал, — расправляет медленное, довольное. Хищную улыбку растягивает, давится ей. — Всё? — три коротких звука, за которыми бездна. — Всё, — три коротких звука, за которыми приговор. — Прощай, — Тэхен правит себя, мускулы напрягает, внутренне готовится к чему-то. — Прощай, — почти что смешанное со смехом. Отпивая глоток виски, Сокджин кидает вслед быстрое, но многозначительное: — Смерть всю жизнь гонялась за тобой, брат мой. Ты для нее, кажется, самая желанная цель.***
***
Успокоиться мы сможем только в гробу. Не в этой жизни ему, видимо, суждено обрести покой. Тэхен выходит на новый путь. Я тебя выбираю, Чонгук. И дело не в том, что там дьявол на той стороне выбора, не в том. Будь там хоть сам Бог — пусть даже он заставил бы меня выбирать между собой и тобой, я бы все равно выбрал тебя. Я тебя люблю, и этим чувством я продолжаю дышать. Он плетется вдоль автотрассы — пустой и бессмысленно-серой. Впереди одна только цель, а сзади подгонящее плетьми обещание. Ветер от редко, но быстро проезжающих навстречу машин вскидывает волосы, треплет их, будто гонит назад. Ты узнал. И как ты чувствуешь себя сейчас? Мне срочно нужно к тебе. Мне нужно тебе объяснить, мне нужно тебя успокоить. Бесы не будут терзать твою душу, я их всех перебью сам. Мне нужно к тебе, мне нужно с тобой поговорить, мне нужно к тебе прикоснуться. Что ты чувствуешь сейчас, мой любимый? Ты горишь ревностью? Гори. Я потушу. В тебя впрыснут укол обиды? Чувствуй ее пока что. Я приду и выну ее из тебя, и брошу тем, кто в тебя ее всадил. Ты считаешь меня лжецом? Считай. Ты не обязан меня понимать. Я приму все твои чувства — все в порядке, мой милый. Ты не заставишь меня испытывать вину и раскаяние, поскольку я уже с ними, я с ними на «ты» всегда. Ты ненавидишь меня? Ненавидь. Я перетерплю. Я переживу. Тэхен внезапно останавливается, будто застигнутый врасплох сам собой. Растерянно смотрит на макушки изумрудных сосен, растущих вдоль дороги и сгущающихся к горизонту. Они покачиваются от ветра, жмутся друг к другу. Вечернее небо опускается низко, давит на глаза, заставляет испытывать панику от нависнувшей так резко угрозы. Ты ненавидишь меня? Три слова лишают возможности идти дальше, вынуждают стоять вкопанным, припечатанным ступнями к земле. Ты ненавидишь меня? Три слова стужей по венам расходятся — от них зима в теле. Ответь мне, прежде чем я тебя найду. Я переживу? Я этого не переживу. Он ошеломленным взглядом окидывает пейзаж вокруг себя, не замечая его: все внимание занимают мысли отталкивающие, леденящие, разом материализующиеся. Перед глазами начинает мягкими линиями плыть образ ребенка. Маленького, уязвимого, настойчиво нуждающегося в любви, в защите — в нем самом. Кино вспоминается заливистым смехом, блеском в наивных глазах, тянущимися к теплу руками, развевающимися волосами цвета смолы. Кино считает меня папой. В носу резко щиплет. Тэхен поджимает губы. Он стоит на перепутье, ощущая на себе чудовищное давление выбора. Быть рядом с ребенком, оказавшись в лапах хищника, или вернуться к своему человеку, который, может быть, уже и не хочет его видеть? Выбор невозможный: за любым из решений яма, целая яма тьмы. Тэхен чувствует себя перевязанным железными цепями, и каждая из перспектив тянет на себя, разрывая пополам. Больно. Тэхен садится на корточки прямо у трассы, беспомощно обнимая себя за колени. Ветер усиливается, начинает раскачивать тело из стороны в сторону. Подобный громогласному богу, решившему объявить свою волю, белый автомобиль, ехавший в противоположную сторону, вдруг останавливается, разворачивается и, пересекая сплошную, выезжает на обочину, останавливаясь впереди Тэхена. Ловящий за шкирку свет фар слепит, вынуждает поморщиться. Тэхен непонимающе окидывает взглядом машину, не осознавая сперва, что некий человек замедлил свой путь ради него. Он чувствует себя отрешенным, отчужденным, замкнувшимся в себе и своих сомнениях, и не реагирует на гудки, призывающие его обратить внимание. — Тэхен! Знакомый, но уже позабывшийся голос заставляет встрепенуться и вернуться к реальности. Тэхен переводит взгляд на боковое зеркало заднего вида у водительской двери и распознает в нем кажущееся встревоженным лицо, из-за которого инстинктивно поднимается на ноги и в спешке направляется к салону. Садясь внутрь, Тэхен начинает испытывать прилив неожиданной нежности и сразу бросается обнимать за шею. Разливающийся аромат сладкого миндаля кажется мягким, обволакивающим. — Чимин… — Тэхен льнет к нему, ненадолго зарываясь в плече. Не натыкается на сопротивление, а наоборот. — Как ты? — беспокойство искреннее. — Обстоятельства вынудили не болеть долго, — усмехается двусмысленно. — Куда ты идешь? И почему сидишь тут один у дороги? В ответ Тэхен тяжело вздыхает и отводит взгляд в сторону. — Ты едешь в особняк? — вопросом на вопрос. — Да, — голос Чимина становится более твердым. — Мне нужно закончить там кое-какие дела, а потом срочно уезжать. — Уезжать?.. Теперь вздыхает Чимин. — Я больше не вернусь в клан. Эта фраза ударяет в Тэхена и размазывается по сознанию, превращая и так спутанные мысли в одно громадное пятно грязно-серого цвета. — Что произошло? — спрашивает так тихо, будто боится услышать ответ. — Я узнал кое-что, — лицо Чимина выглядит серьезным и чересчур таинственным. Он прячет взгляд где-то в районе руля. — Все изменилось. Для меня. Но прежде чем я уеду, я должен найти Чонгука, чтобы предупредить. Это имя застывает у Тэхена в венах, преграждая путь потокам крови, которая разносит по организму жизнь. — Ты его там не найдешь. Чимин поворачивает голову, чтобы посмотреть Тэхену в глаза. Чимин кажется Тэхену обескураженным и мятежно-взволнованным. Тэхен кажется Чимину мрачным, обреченным, подавленным. — В доме остался только Джин? — угадывает, связывая все факторы в единое. — Да, — отвечает коротко и сглатывает слюну. Чимин тихо чертыхается и трет рот обратной стороной ладони, пытаясь что-то очень срочно придумать. — Чимин, что случилось? — Мне нужно заехать в особняк, мне нужно найти Чонгука и мне нужно срочно уезжать отсюда. Но у меня нет времени. Тэхен ощущает слишком быстро подступившую решительность и поджимает губы. Он щурит взгляд, а на лице множится неумолимая твердость. — Я иду к Чонгуку. — Правда? — Чимин цепляется за слова Тэхена, и его глаза вдруг вспыхивают. — Да. Я знаю, где он. Ты можешь передать мне то, что ты хотел передать ему. — Это выход, — Чимин второпях тянется к бардачку, заставляя Тэхена податься назад, и выуживает из него маленький конверт. — Отдай ему это. Внутри флешка, на которой хранится аудиозапись — ему обязательно нужно ее послушать. И скажи ему вот что… <…>***
***
Когда Тэхен добирается до юга, солнце уже успело подняться высоко. Оно слепит раздражающими желтыми лучами, бесполезной сферой повиснув на ясном небосклоне. Тэхен чувствует слабость. И вместе с ней угрозу, опасение, тревогу, и он подгоняется вперед одним только внутренним зовом: он должен, он должен добраться до Чонгука во что бы то ни стало. Резиденция Духана была спрятана глубоко за чертой города, и снаружи она напоминала обыкновенный, вполне, впрочем, дорогой дом. Ветер за целую ночь успел выветрить из Тэхена все сомнения и проморозил кости, которые сейчас казались ему хрупкими ледышками, что вот-вот разобьются от неловкого движения. Я дойду до тебя. Я тебя обязательно найду. Ты моя единственная цель, мое назначение, мой крест, который я буду бережно нести, как бы мне ни было тяжело. Я тебя выбираю, Чонгук. Я от тебя не откажусь, в каком бы смятении ты сейчас ни находился – я буду с тобой. Чимин и Тэхен прощались долго, оба даже пустили слезу. Но они пообещали друг другу, что все будет хорошо. В эти слова вкачивали собственные упорство и героизм: каждый из них решил, что они хотя бы попытаются сделать все, чтобы спасти своих людей. Тэхен теперь нес на себе это бремя знания, которое вручил ему Чимин, но оно обернулось приливом уверенности и мужества. Теперь выбор перестал быть мучительным; и насколько бы истощенным ни чувствовало себя его тело, он стал ведомым одним только духом, в котором букетом расцветает имя его человека. Чонгук. Тэхен добирается до логова Духана, руководителя южного клана, не встречая сопротивления. Люди с огнестрельным оружием наперевес провожали его только взглядом, будто предупрежденные заранее. Тэхен косится на них с опаской, но не подпускает угрожающие мысли ближе — панику топчет собственными ногами, оставляя мокрые лужи позади себя и продолжая смело шагать вперед. Он добирается до самого крыльца, окруженного густой полосой деревьев, которые высажены здесь как будто для того, чтобы скрывать собой то зло, что хранится внутри. Силуэт. Знакомого размера и высоты. Стоящий спиной человек медленно курит. Когда мозг сканирует фигуру и выдает готовый результат опознавания, Тэхен сильно вздрагивает. Биение сердца становится громким барабанным боем, который охватывает тело — и оно начинает стучать, а ноги подкашиваются. Глаза Тэхена тут же наливаются влагой, а мышцы стягивает мучительный спазм — их словно обвили веревками, крепко стянули в готовности подвесить верх головой. — Чонгук… Я так давно тебя не видел. И я так ужасно соскучился... Детско-щенячьи эмоции выливаются из глаз и обжигают пересохшую от ветра кожу щек. Тэхен, завидев его только, тянется, как магнитом, — это притяжение не остановить, не нарушить, ни с чем не перепутать. Ему хочется подбежать и капитулироваться в теплых руках, закрыться от всего, как горой, но что-то, как бетонная стена, преграждает путь. Все внутри опрокидывается вверх дном, когда Чонгук поворачивается, выбросив сигарету, и Тэхен замечает его лицо. Лицо, каждую клеточку на котором он бы зацеловал, загладил, заласкал. Лицо, к которому хочется, в которое хочется. Но Тэхена охватывает мандраж. — Чонгук… — имя застревает в горле, вставая поперек. И когда Тэхен натыкается на, он застывает одной большой глыбой, глыбищей, по которой бьют тяжеленным молотом и дробят на осколки, обреченные растекаться на обожженной солнцем земле. Когда натыкается на взгляд. Стальной, непроницаемый. Взгляд железной выдержки, взгляд несгибаемой воли. Взгляд гнетущий и тяжеловесный — такой, будто его глаза, налитые свинцом, весят под сотню кило. Тэхен застывает в ужасе. Сознание нервно переворачивает страницы воспоминаний — Тэхен, как за что-то спасительное, хватается за флешбэки о прежнем взгляде. Память о том, как Чонгук на него смотрел раньше и как Тэхен добровольно утопал в тех залитых блеском глазах, нельзя стереть, нельзя уничтожить. Где эти глаза? Что у тебя вместо них? Тэхену кажется, что в его отсутствие глаза у какого-то больного, безумного человека вырвали и пересадили Чонгуку — в глазницах того теперь одно немое безразличие, холод, мерзлая апатия. Страшно. Тэхен на полусогнутых минует испуг и почти что ползет вперед — он надеется, что этот взгляд такой только издалека, как будто это страшная оптическая иллюзия, как будто это сбивающий с толку мираж в пустыне, но никак не непримиримая действительность, в которой оказаться слишком нестерпимо. Подходя ближе, он начинает чувствовать присутствие самого дьявола. Горделивый монстр, однажды предавший самого Бога и проклятый руководить царством мертвых, он словно обнимал его человека за плечо и шептал что-то абсурдное и кошмарное ему на ухо. Иначе Тэхен не мог объяснить этот взгляд и это леденящее душу выражение лица, об которое Тэхен разбивается, как об скалу. — Чонгук, — по буквам выдавливает, — я вернулся к тебе. Заглянуть в глазные орбиты страшно: из них самой смертью веет, черной и сатанинской. Ну скажи мне хоть что-нибудь. Это ты? Я тебя не узнаю. Это ты? Я прошу тебя! Я умоляю тебя! Это в самом деле ты?! — Нет!.. Нет, нет! Нет! Нет!!! — Нет! Пожалуйста, нет!.. Нет!!! Тэхен продолжает кричать истошно, громко настолько, как может. Он кричит, когда его тащит рука, которая стала казаться чужой; рука, которая никогда не касалась его так. Тэхен кричит исступленно, это жадное желание быть услышанным, но он чувствует, как ломается об немое игнорирование — так, как будто тот в самом деле потерял слух. Кошмар, некогда мучивший его во сне, становится трагичной реальностью. Тэхен плачет навзрыд, упирается ногами, умоляет и мысленно, и вслух — но человек, его человек не слышит его, не реагирует, не меняет траекторию движения, утаскивая их двоих по коридору и вниз. Нет… Это неправда. Это не может быть правдой.***
***
Тэхен чувствует, как его тело швыряют об каменную поверхность холодного пола темной и затхлой комнаты — он не сопротивляется, когда чувствует, как спина, голова, ноги и руки больно калечатся об поверхности, в бессилии падая на пол. Слезы душат, затягиваются ремнем на шее — Тэхен жмурит глаза, он не может подавить всхипы. Слыша проворот ключей, он коченеет от ужаса: это с ним делает его человек? Человек, с которым любовь; любовь, которая между ними, как связующая нить, — где она? Тэхен чувствует, как земля уходит из-под ног. Все чудовищно путается, осознание кажется противоестественным. Поджилки трясутся. Тошнота. — Чонгук… Тэхен голосом пытается зажечь спичку — но она тут же гаснет, сталкиваясь с ледяным ветром, сдувающим искру. — Предатель. Голос, произнесший это, не свой. Голос чужой, демонический — такой голос звучит в аду, когда душа вылетает из тела, когда внеземные судьи решают, что эта душа обречена целую вечность мучиться в преисподней за совершенные на земле грехи, когда оказываешься рядом с бурлящими котлами, которые теперь у тебя вместо дома. Это слово застревает ножом посреди грудной клетки, проникая в уже израненное сердце, которое продолжает трепыхаться в жалкой попытке качать кровь. Волосы встают дыбом. Сознание мутнеет, как при обмороке. Конечности начинают неметь, будто их прижали наковальнями, а порции вдыхаемого воздуха ощущаются ядовитыми парами, отравляющими стенки легких. Нет… Тэхен мысленно упирается, но в это новое имя Чонгук облекает его, как в латы, которые лишают возможности двигаться. Предатель. Тэхен чувствует себя загнанным в «железную деву» — средневековую конструкцию, металлический шкаф, внутри которого острые гвозди. Этим словом дверь закрывается, и ржавые наконечники впиваются во все тело, причиняя страшную боль. Запредельная пытка. — Предатель. Он говорит еще раз, и Тэхен замирает от невозможности нормально вздохнуть. Он теряет координацию от удара: то ли от вербального, то ли от физического — Чонгук нанес ногой в центр живота, из-за чего тот рефлекторно обнял себя руками. Слезы стекают на пол. — Что он тебе наговорил… — спутанный шепот, скопищем вырвавшийся из приоткрытых сухих губ. — Замолчи. Глухой удар, от которого темнота. Тэхен закрывает глаза не в силах мириться с этим страшным, ставшим явью. Удар отзывается звоном в ушах и разрастается острой фазой воспаления. Сколько ты оставишь мне таких? Тэхен не может осознать, что его человек поступает с ним так. Тэхен Чонгука на самом деле не узнает: он кажется ему звероподобным существом, сохранившим от его выбранного, единственного, любимого одни только едва узнаваемые черты. Это жестоко. Ты собираешься пытать меня? Делай это, но только не смотри такими глазами. В них нет тебя. Когда Чонгук наносит удары, Тэхен чувствует, как каждый из них в теле застревает, запаивается на коже печатью. Когда Чонгук выжигает взглядом, Тэхен чувствует, что сгорает быстрее клочка скомканной бумаги. Когда Чонгук связывает руки, скручивая запястья намеренно, жестоко, чтобы причинить больше страдания, Тэхен чувствует, как веревки пережимают не только тонкий слой эпидермиса, но и глубинные сети, которые опорой служили и по которым разливалась жизнь. Когда Чонгук показывает звериный оскал, пока только обнажая зубы, Тэхен чувствует, будто его уже растерзали в клочья, мясо прожевали и выплюнули — и ему остается только гнить здесь, в этой холодной чужой комнате, под давлением холодного чужого взгляда. Продолжай. Я заслужил это. Если ты так решил. Тэхен чувствует себя неопознаваемой субстанцией, смешанной с пылью, грязью и кровью. Он бессилен, он перед ним абсолютно и убежденно бессилен — он не сопротивлялся и не будет; на это у него нет духа. Истерзанная кожа на выступающих скулах и впалых щеках дергается; она краснеет и раздражается от высыхающих слез, которые вытекали из глазниц бессмысленно, бесцельно. Если ты решил распять меня – распни. Я приму участь, которую Ты для меня выбрал. Ты – мой Бог. Я выбрал служить тебе, и я повинуюсь Твоей воле. Я сдаюсь. Чонгук точно слышит эти мысли и останавливается, отворачиваясь. Он стоит так с минуту в попытке перевести дыхание — оно сбитое, рванное из-за не прекращающего стучать под ребрами, налитого кровью сердца. Встречное отсутствие протеста вынуждает ужаснуться и не узнать себя — Чонгук поддается этому ощущению лишь на мгновение и тут же давит его, заставляет задохнуться. Разворачивается на пятках, грубо хватает за светлые волосы. Голову прижимает к стене, призывает посмотреть на себя, нависая сверху вниз. Видит лицо бледное, с красными пятнами на щеках и зелено-синими расплывающимися кругами под нижними ресницами. Глазам сверкающим, измученным, темным, некогда теплым не покоряется, дергая обрывки связи руками, оттаскивая их от себя. — Ты убил ее. Приговор палача, обрекающий на мучительную агонию и не менее мучительную смерть, после которой нет успокоения даже в аду. Тэхен сжимает все намеревающиеся вылезти наружу попытки сказать, объяснить, оправдаться. Нет оправданию. Превращает собственное лицо в каменную поверхность в жалкой попытке спрятать себя и спрятаться от него. Если ты считаешь меня убийцей, значит, я им и являюсь. Подавленные некогда чувство сожаления и горечь от черного прошлого обрели новую жизнь и, отряхнувшись, воспряли, молоком вскармливая ненависть. — Убей меня. Приговор, который он выносит самому себе и озвучивает вслух. Приговор, за которым та участь, которая все равно лучше, чем эта реальность. Тэхен заглядывает в зараженные ненавистью глаза Чонгука без страха. Упивается ядом, который капает с них, глотая его жадно и бескомпромиссно. Когда-то Тэхен надеялся, что у него может быть другая жизнь. Когда-то он поверил в то, что он создан не только для того, чтобы чувствовать страх, отчаяние и боль. Когда-то Тэхен встретил Чонгука, и он осмелился подумать о том, что у него в самом деле все может быть по-другому. Что в его жизни может быть любовь — искренняя, светлая, настоящая. Та, которую не придумать, не подделать, которую не описать в сказках. Он повел себя эгоистично, позволив себе заплыть в эту любовь, укрыться в ней хотя бы на время. Он безусловно ее чувствовал. И чувствует. К этому человеку, который поступает сейчас с ним точно так же, как все те люди, от которых Тэхен убегал. Тэхен надеялся, он с колебанием в сердце верил, что будет иначе. Что у них все получится, что они смогут, держась за руки, выбраться из тьмы наружу и увидеть долгожданный свет, под которым будут греться. Вместе. Но он был заранее обречен. И знал об этом. И предугадывал это. И пошел на это. И он сам во всем виноват. Он чувствует себя виноватым. Бесконечно, непреклонно, принципиально. Виноватым от начала и до самого конца. Во всем, что случилось. Во всем, на что он их обрек. Вина, вина, невыносимый груз вины… — Убей меня. Повторяет, вымаливает. Упрашивает об окончании муки. Вся его жизнь — уродливая ошибка, страшная насмешка Вселенной над его простой одинокой душой, всю жизнь слепо и стихийно искавшей хотя бы немного тепла. Убей меня, чтобы я перестал чувствовать все это. Я больше не могу. Я скажу тебе то, что должен, прежде, чем ты сделаешь это. А если не дашь мне сказать, мне придется воскреснуть, вернуться к тебе вновь и все равно сказать – потому что я должен тебя спасти. Но после этого убей меня. Еще раз. Потому что я больше не могу. — Пожалуйста. Тэхен обманывал себя из раза в раз, когда думал, что все могло сложиться не так. Когда думал, что Чонгук сможет понять. Когда думал, что Чонгук все равно будет любить. Обманулся. Поранился. Но этих ран уже слишком много, и их количество несовместимо с жизнью. Желание бороться было некогда очень сильным, но сейчас его не осталось — оно даже не догорает, оно промокло насквозь и навсегда затухло. Раньше это желание искрилось на костре ненависти, но сейчас нет ее — ненависти, которая является единственным источником возможности оказывать протест. Я не смогу ненавидеть тебя, даже если ты проделаешь со мной все это еще раз, еще раз и еще много раз. Это не то же самое, через что я уже проходил. В этот раз я действительно это заслужил. Тэхен обманывал себя из раза в раз, когда думал, что все могло сложиться иначе. Но у них слишком другая и слишком ненормальная жизнь. В таких обстоятельствах не может быть счастья, понимания и покоя. В таких обстоятельствах только бесконечно переплетающиеся между собой линии предательств и местей — без места для искупления и прощения, потому это слишком другая и слишком ненормальная жизнь.
