88 бешеных

      Тело трясется.              Тэхен лежит на полу, всматриваясь в немую черную пустоту. Она как вязкий, практически жидкий туман разливается по помещению и обволакивает, засасывает, подобная бездне.              Скрежет стона через каждый вздох.              Тэхен разглядывает случайную точку в углу комнаты, и ему кажется, что темнота сгущается и образует неопознанный силуэт. Безымянный черный человек стоит и бессовестно пялится, высасывая жизненные соки.              Черный человек пришел за мной.              Боль по коже, боль по венам, боль по суставам, боль по костям.              Черный человек хочет забрать мою душу.              В этом бессмысленном злом силуэте застывают и уплотняются все страхи, все невоплощенные надежды, все сожаления, все кривые и детско-наивные желания и вся, вся… вся-вся-вся боль. Силуэт крепчает, густится. Угольным дымом, как ворон, подлетает, подплывает, укутывает холодом, обнимает, не спросив согласия.              Черный человек пришел за мной.              Черный человек хочет забрать мою душу.              Тэхен хрипит, используя сдавленную глотку, глаза пытается сомкнуть, но за ними чернота еще более тягучая, еще более усасывающая, цепкая, давящая.              Месяц умер.              За окном.              Сколько я здесь?              Сколько прошло дней?              Я здесь один. Наедине с дохлой пустотой, наедине с липкой и удушающей темнотой, наедине с колющим холодом.              Одна измученная слеза из уголка, в которой едва-едва моросится тепло.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Духан выходит на крыльцо своего дома, обнаруживая сидящего в кресле человека.              Человек сгорблен, локти утыкает в колени. Обдирает тупым взглядом поверхность ночного неба. Свет луны, падающий на роговицу, делает глаза еще более стеклянными, которые и без того напоминали два хрупких бокала, в которых плещется мгла. Человек держит тлеющую сигарету пальцами, наросший формой цилиндра пепел сдувает легким вздохом ветра. У ноги ютится полупустая бутылка с алкоголем янтарного цвета.              Духан смотрит на это и думает о том, что давно не видел человека настолько подавленного, опустошенного, убитого тоской.              Духан считает себя ценителем эстетики и задерживает взгляд: вид этого человека кажется ему красивым. Есть в этом какое-то странное заключение художественности жизни.              — Луна сегодня интересная. Словно кривится. Диск точно перевернут и висит вверх головой, — говорит многозначительное, садится рядом, перекидывает ногу на ногу и поджигает сигарету. Проявленное отцовское чувство заставляет как будто беспокоиться о состоянии этого человека, чей пребывающий в истерике внутренний ребенок так и рвется наружу все эти дни.              Духан не задавал вопросов, не вдавался в детали, не осуждал. Знал, что такое было, есть и будет. Знал, что такому суждено время от времени случаться.              Чонгук встрепенулся от внезапного обращения, и, кажется, только когда он услышал голос, он заметил присутствие. В секунду он будто ожил, вернувшись к реальности от мучительного полузабытья, и, стряхнув лишний пепел, затянулся дымом.              — Мучаешь его и мучаешься сам, — констатирует лидер «умиканцев», щуря взгляд, которым ясно сканирует состояние человека напротив, и смакует вкус любимой кубинской сигареты. — Не проще ли закончить?              Говорит легким тоном голоса, кажущимся почти безучастным.              И так зная ответ на свой вопрос.              Не проще.              У самого Донджэ ушло на это больше десяти лет. Больше десяти лет, в течение которых он издыхал ненавистью из-за предательства, совершенного любимой женщиной. Больше десяти лет, чтобы прийти к решению завершить круг возмездия и поквитаться. (А может быть, он все те годы ждал, что она вернется? В таком случае он был неописуемо терпелив). Даже у самого Донджэ. Человека, слывшего своей кровожадностью, непримиримостью, упрямой бескомпромиссностью. И даже он, совершив свою праведную месть, после ее смерти выбрал для самого себя единственный жизненный сценарий, который мог вынести: умереть самому. А ведь он был человек жестокий, несгибаемый, категоричный.              Что в таком случае говорить о Чонгуке, который вобрал в себя только половину его. Вторая половина, пришитая болезненной, истекающей кровью, но все-таки любовной нитью, досталась мальчику от нее. А Духан эту женщину с золотыми волосами никогда не забудет: в ней были только тепло, красота, добро и свет. И этого мальчика явно слепит этот свет, доставшийся ему по праву рождения. Свет, который и заглушает тьму, и подсвечивает ее, не позволяя в нее упасть с головой, как многим другим.              — Почему ты не попытался ее спасти, когда Донджэ захотел убить ее?              В ответ Духан усмехается.              Называет не отцом, а по имени. Обижен. Проклинает его. Так пытается быть непохожим на него.              И все-таки он еще молод. И в этой его мальчишеской наивности, даже очаровательной, есть какая-то своя сила и какая-то почти правда. Духан задумывается о том, что это, наверное, нелегко: нести на себе бремя света, когда вынужден управлять царством тьмы.              — Я не думаю, что это могло быть выбором, — Духан отвечает честно, потягивая сигарету, как какой-то леденец. — Тебе, может быть, это сложно понять.              — Тебе его решение кажется правильным? — Чонгук становится более спесивым. Видно, как злость от одного лишь упоминания о случившемся бурлит внутри кипятком.              — С годами, Чонгук, я научился ко многим вещам относиться философски, стоически. Я, можно сказать, в этом отношении буддист. Мне кажется, есть великий смысл в таком вот круговороте жизни. Есть выборы, решения и их последствия. Последствия логичные и вполне понятные. Относиться к ним каким-либо образом или не относиться — тоже выбор. Но это бесконечный круг, и он не замыкается, и не замкнется никогда. И ты, мой мальчик, втянут в этот круг точно так же, как и все остальные. И прямо сейчас испытываешь это на себе. Попробуешь опровергнуть и сказать, что я не прав?              Духан прищуривается и косит прицельный взгляд на изрытого сомнениями молодого человека, чей вид, как и мысли, бегущие внутри него, кажутся ему безумно любопытными.              Чонгук поднимается с места несдержанно и быстро, неосторожно опрокидывает несчастную бутылку и направляется внутрь дома, где темно.              Духан провожает его всё понимающим взглядом и, начиная смотреть на серебристый круг луны, который висит во мгле неба вот так уже гребаные миллиарды лет, начинает размышлять. Об отцах и детях. О жизненных циклах. О судьбе и ее переплетениях.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Flashback              — Мама, когда папа уже придет?              Чонгук канючит, дергая подол юбки и снимая улыбку с уголков женских губ, как пенку с кипяченого молока.              — Подожди еще немного, мой маленький, — молодая, сияющая от радости женщина умудряется одной рукой приобнять маленького сына за плечо, а второй продолжить помешивать что-то горячее в кастрюле на плите.              Чонгук научен тому, что папа уходит «на работу», и его подолгу, по много недель, не бывает дома. Но Чонгук знает, что папа придет. Чонгук привык, что, когда мама сообщает об этом, она радуется и обязательно начинает что-то готовить. Чонгук всегда ждет его возвращения.                                          — Папа!              Восторженный вскрик после звука открывшейся двери и знакомого топота тяжелых ботинок о деревянный пол. Чонгук любит подбегать и сразу же повисать сверху мартышкой, чувствуя, как большие руки легко удерживают на весу.              — Ты опять подрос, разбойник?              Знакомый мужской хохот, звучащий низко, но ласково.              Чонгук привык после отходить на пару шагов и наблюдать. Смотреть, как сначала мама целует папу. Смотреть, как папа улыбается. Смотреть, как папа целует маму. Все правильно. Все так, как и должно быть.                                          Неторопливый ужин, за которым разговоры, улыбки и обращения к нему, сидящему между родителями. Чонгук любит болтать ногами, сидя на стуле, и играться с едой, из-за чего всегда получает замечание — но учится он всему пока плохо и неумело. В ответ на только пытающийся казаться строгим мужской взгляд Чонгук неизменно всего-навсего заливается детским смехом. Все правильно.              — Идем искать подарок для мамы?              Как всегда.              Конечно, идем — выраженное в активном кивании.              — Погуляйте, но недолго, — об улыбку женщины можно греться, как об солнечный луч. — Уже поздно, скоро ложиться спать.              Все так, как и должно быть.                                          Папа ведет под руку к полю — неизменно, как всегда, чтобы собрать цветы. Красивый большой букет, который еще долго будет стоять на кухонном столе. Сухоцветы мама никогда не выбрасывала — придумывала из них поделки, которые делала вместе с Чонгуком, собирала гербарий или еще что-нибудь.              Отцовская рука кажется несравнимо огромной в сравнении с собственной; сухой, но теплой. Чонгуку нравится держать папу за руку, и он всегда едва поспевает за его широкими шагами, отчего приходится подпрыгивать. Но Чонгуку нравится следовать за родителем, который по пути всегда рассказывает ему истории про самураев и их мечи. Папа говорит, что у него тоже есть такие мечи. Чонгуку отец кажется самым невероятным человеком на свете.              С поля через лес домой. И в лесу тот обязательно разыгрывает это представление с поиском сокровища — подарка для мамы. Чонгук ведется на это каждый раз, самым предприимчивым образом обыскивая все кусты и ямки. Но папа каждый раз его обыгрывает и с громким ликованием выуживает из-под какого-нибудь листа колечко, браслет или кулон. Чонгук немного расстраивается, но слепо верит, что в следующий раз сам сможет найти украшения, которые, по легенде отца, разбросаны здесь духами леса.                                          Они возвращаются и всегда застают маму на кухне, которая кипятит воду и заваривает чай. Каждый раз Чонгук завороженно смеется, когда видит, как мама ахает, принимая сверкающий подарок, и всякий раз испытывает пытливую внутреннюю гордость, когда папа говорит ей, что «Чонгук практически нашел его сам».              Мама купает его в ванной, пока отец выходит на крыльцо с керамической чашкой и поджигает одну из своих толстых сигар, которые Чонгук всегда разглядывал с придыханием и которые казались ему огроменными, размером с собственную ладонь.              Чонгук любит играться с пеной и плескаться в воде, видя, как мама морщится от брызг, но никогда не убирает с лица своей священной улыбки.              Все правильно.              Мама обязательно читает книжку перед сном, и ее мягкий, похожий на залитый солнцем луг голос убаюкивает и бережно сопровождает в царство сна.              Так, как и должно.              Видя, как сын закрывает глаза, и слыша, как его дыхание становится глубоким и медленным, женщина тихонько встает, оставляет печать на лбу в виде невесомого поцелуя, в котором концентрированная нежность, и выходит из комнаты. Дверь оставляет приоткрытой. Чонгук никогда не попадается на том, что на самом деле еще не заснул. Через открытую щель он начинает наблюдать за двумя темными силуэтами, мужчиной и женщиной, которые обнимаются, гладят, касаются друг друга губами. Чонгук улыбается и, удовлетворенный всеми галочками, поставленными в расписании дня, связанного с приездом домой отца, закрывает глаза, чтобы погрузиться в крепкий детский сон.              Все правильно. Все так, как и должно быть.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Тэхен чувствует, как непроизвольно оживает, а затем заново умирает, когда слышит глухой звук приближающихся шагов.              Слыша, как запертая дверь открывается, он вздрагивает, невольно дергает конечностями, которые тут же стягивает болью из-за веревок.              Неожиданно включенный свет бьет по глазам, отчего приходится морщиться, но Тэхен рад этому неживому освещению, которое одним своим наличием вытягивает из обители темноты, мучащей не хуже побоев.                            Чонгук непроизвольно ежится, когда запах ветивера проникает в ноздри. Сейчас он кажется диковатым, смешанным с металлическим запахом крови и затхлости. Он окидывает кажущимся равнодушным и пустым взглядом тело на полу: тонкие перевязанные линии исхудалого силуэта, яркие продолговатые вены, налитые жилы, красноватые припухлости вокруг укрытых тенью глаз, свидетельствующие о продолжительном плаче.              Жалость Чонгук хватает за горло и душит, не позволяя ей выдать и писка.              Не посмотришь на меня в ответ?              Не заглянешь мне в глаза?              Слишком много гордости?              Чонгук чувствует, как бешенство внутри начинает прогреваться, заводясь, как старый мотор в период морозной зимы.                            Когда Чонгук подходит близко, Тэхен машинально сжимается, предчувствуя боль от очередного удара, которых испытал на себе за эти дни бесчисленное множество. Некогда гладкое, как бежевый бархат, тело стало уродливой россыпью фиолетовых синяков и кровоподтеков — на коже, кажется, не осталось живого места, как и внутри: там еще хуже.              Тэхен с силой зажмуривает глаза не в силах наблюдать за этим, но вместо удара чувствует, как что-то полоснуло по шее и с треском оборвалось — кожа на этом месте начала неприятно жечь, громко заявляя о позорности произошедшего.              Чонгук держит в руке кулон с двумя цифрами, когда-то подаренный в знак. В знак того, что теперь ты свой, теперь ты часть семьи, теперь ты с нами, а мы с тобой.              Чонгук смотрит на две выгравированные восьмерки, которые кажутся ему несусветно уродливыми и ничего не значащими. Отбрасывает в сторону, как что-то раскаленное и намеревающееся оставить на ладони ожог.                            Тэхен давит все звукообразное, что хочет вырваться из гортани, ощущая сильное мышечное напряжение в области горла. Давит все мокрое, что непрошено пытается вытечь из-под ресниц: все слезы — только в себя, исключительно внутрь. Думает не о себе, а о Чонгуке: невыносимо, непозволительно разрешить ему видеть собственную агонию. Сострадание, которым он болен, повиснет на нем тяжестью, а Тэхен хочет только облегчить.                            Чонгук садится поодаль на стул и раскидывает ноги. Взгляд двух глаз, который Тэхен на себе ощущает, двумя тяжелыми гирями ложится на слабое тело и давит, давит, давит чугунным прессом, обременяет, заставляет испытывать груду ненавистных визгливых эмоций.              Я виноват, я виноват, я виноват.              Избавь меня от этого груза.              Закончи начатое.       Дело не в физической боли, дело в невозможности продолжать испытывать эту вину перед тобой.                            — Прежде чем я закончу с тобой, я хочу услышать, как это было.              Слова Чонгука как медные. Тэхен пробует на вкус этот металл, и его лицо импульсивно сокращается, демонстрируя неспособность теперь проглатывать чувства.              Этот вердикт, эта страшная резолюция кажется самой садистской из пыток, которые Тэхен на себе ощущал. Погружаться в сумрачный омут тех воспоминаний — то же самое, что душить себя собственными руками до потери сознания. Невыносимо, невозможно. Невмоготу.              Но если Бог изъявил волю.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Flashback              Эмоция — страх.              Он везде и повсюду. Он снаружи вместо кислого спертого воздуха. Он внутри вместо крови и слюны. Он когтями впивается, он бьет ногами под коленные чашечки, заставляя терять равновесие. Он шепчет на ухо и безобразно смеется, он порождение сатаны. Он обвивает грязными руками и обнимает со спины, его дыхание мурашками расползается по лопаткам и ниже, к пояснице.              Черная комната, внутри которой черные люди стоят кругом. Одиннадцать человек в черной одежде с открытыми лицами. И еще множество черных людей по периметру, чьи лица скрыты под масками. Изможденная, истощенная, истерзанная женщина в центре.              Ее тело и лицо покрыты ссадинами; уродливыми, идущими вразрез с ее красотой ранами и безобразными кровоподтеками. Ее руки связаны, она на коленях. Ее рот кривится, губы нервно подергиваются. Взгляд опущен, длинные ресницы прикрывают два узких зрачка; душа бы разодралась, если в них заглянуть: они два прохода в засасывающую бездну, две черные дыры, за которыми целая вселенная боли.              Расставленные кругом для сатанинского обряда восковые свечи подрагивают и подсвечивают и без того золотистые волосы: они будто вспыхнут прямо сейчас и сгорят за мгновение, оставив после себя пепел.              Тэхен себя не осознает, бездумно болтает головой, взгляд ни на чем задержать не может: все либо черное, либо огненное, и все похожее на картинки ада, которые он видел в книжке под авторством Данте Алигьери. В глазах копятся слезы; он не замечает, как в руку кто-то вкладывает кинжал.              — Распни, распни.              Шепот со всех сторон, призывающий к чему-то, что Тэхен не может осмыслить. Он слышит шорох, стуки, чувствует чьи-то руки, подталкивающие сзади.              — Распни, распни.              Тэхен мотает головой из стороны в сторону, тело теряет опору: еще секунда, и он упадет без сил. Страшные черные люди устремляют свои страшные черные взоры прямо на него, выжигают, выжидают, заставляют приступить к кощунственному действу.              Тэхен бормочет в бессознательном состоянии тела и духа что-то неразборчивое. Три коротких звука срываются с губ:              — Нет…              — Распни.              Женщина, кажущаяся такой невинной женщина не шевелится, не подает признаков жизни, смиряется с участью.              Тэхен смотреть не может, безобразное дьявольское шептание отовсюду залезает под кожу и впивается иглами:              — Распни.              Распахивает глаза, из которых две соленые струи, когда его вспыльчиво подталкивают, заставляя оказаться ближе. Руку с кинжалом силком возводят, вынуждают самому держать на весу.              — Нет, нет, нет!              Резко очнувшееся сознание кричит от ужаса, склоняет хотеть убежать.              Его грубо хватают под руку и шепчут на ухо. Тэхен узнает голос одного из соклановцев:              — Ты же слышал, что он сказал? Если не сделаешь это, сдохнешь сам.              И другой голос, перебивающий предыдущий, принадлежащий человеку, который хватает на макушке за волосы:              — Сдохнешь еще мучительнее. Сдохнешь, как позорная крыса. Давай же!              И непрерывные «распни, распни, распни», образующие инфернальную оккультную симфонию, которая звучит безобразно: это музыка, которая звучит в аду. Тэхен чувствует, что он в аду. Жизнь человеческая не может быть такой.              — Прикончи эту суку!                                          Тэхен бежит так быстро, как никогда еще не бежал. Продираясь сквозь ночь, сквозь чащобу леса — ветки и колючие растения, попадающиеся на пути, больно царапают кожу. Страх подгоняет сзади, намереваясь догнать, схватить, повалить, словно хищник. Тэхен бежит в черноту, в пустоту, в неизвестность — глубже в лес, в нем нестрашно, самая сущность страха осталась там, позади, в том доме; там, где. Тэхен бежит долго. Тэхен бежит так долго, на сколько хватает сил, и ему все равно кажется, что он еще не убежал достаточно далеко оттуда, от царства мертвых, от империи зла.              Достигая ручья, преграждающего путь, Тэхен падает на колени без сил. Гул в ушах, и биение сердца, и зашкаливающий пульс. Он бездумно отмывает руки в холодной воде — отмывает руки от крови, пятная серебристую, отражающую свет луны поверхность быстро текущей воды. Руки трясутся, и пальцы дрожат. Тэхен издает немой крик, когда видит, как кровь пачкает сверкающую в сумраке воду. Глаза возводит к небу: кажется, и сама плоскость луны теперь запятнана кровью. Кажется, и она теперь навеки повязана этой кровью, пролитой ни за что, пролитой без причин.              Бессмысленная и уродливая жизнь, не успевшая толком начаться и уже так жестоко закончившаяся в тринадцать лет.       

***

      

***

      — Я был еще ребенком, когда это произошло. Подростком. Хаяши выбрал меня на роль последнего, пообещав, что убьет, если я не сделаю это. Омег в его клане обыкновенно не трогали, не растили воинами, но в тот день я почувствовал, будто всю жизнь меня растили на убой. Я не смог противостоять, не смог отказаться. Я испугался. Испугался пыток и смерти. Я оказался слабым человеком, который не…              Спутанную бормочущую речь затыкает всхлип: несдержанное рыдание бурей крушит и выливается наружу. Тэхен, лежа на полу, извивается, рефлекторно подтягивается ногами, чтобы принять позу эмбриона — беззащитную и безоружную.              И резкая жалость к самому себе и своей судьбе обвивает плющом; не то колет, не то расцветает источающими яд бутонами. Жалость, на которую нет права.              Прости, прости, что я не могу сдержать этих слез.              Прости, что я жалею себя.              Прости, что мне не хватило тогда смелости, чтобы отказаться.               — Год я прожил отшельником, добывая себе хлеб черным трудом, ночуя тут и там, где придется. Но через год меня нашли. Они. И сказали, что пора возвращаться домой. Силком притащили обратно в клан. Я уже себя не осознавал, когда это произошло. Куда-то запрятал все чувства, ходил рабом, ползал, как червяк, пресмыкался. Я себя потерял. Личность моя была стерта, и я не думал, что когда-то смогу ее обрести. Но уже через несколько месяцев случилась та самая ночь, когда Хаяши убил моих родителей, а клан превратился в выжженную землю. Я проскитался еще три года, а затем меня нашел уже Джин. И Хосок. Что было дальше, ты уже знаешь…              Чонгук смотрит на страдание плачущего человека, а событие, описанное словами, расплывается в голове, черными змеями обвивается вокруг сознания. Измученная пытками мать, любимый человек с кинжалом в руке… Ярость полосует внутренности, поджигается, намереваясь огнем спалить эти страшные картинки, которые рисует воображение.              Лицо Чонгука выражает самое страшное ничего. Немое безразличие — маска, умело надетая и призванная утаить все самое уязвимое.              Он встает и медленно подходит к Тэхену, который вдоль и поперек — одна только брызжащая во все стороны мука, которая задевает, попадает на кожу и разъедает ее, как кислота.              Чонгук опускается на одно колено и вынутым из-под ремня ножом разрезает веревки, опутавывшие дрожащее тело.              — Встань.              Пронзительный строгий приказ, который выполнить сложно, затруднительно, но Тэхен собирает остатки себя и, напрягаясь всеми мышцами, сначала опирается на колени, а затем, сделав серьезное усилие, медленно поднимается на ноги. Тело намеревается сдаться и упасть без сил, но Чонгук подхватывает его и начинает держать за горло, заставляя провалиться в свои почерневшие до ночи глаза.              Чонгук видит, как капли просачивающихся слез цепляются за длинные ресницы, и видит, как много он хочет сказать этим хнычущим, скорбящим взглядом.              — И после всего… Урок, который ты для себя вынес… обернулся предательством брата?              Чонгук сжимает челюсти, вместе с тем сжимая всю горечь, которая ощущается неприятным вкусом во рту.              — Предательство брата? — Тэхен вышептывает через силу, ощущая давление на своей глотке. — Я видел только лучшее в том, что он сядет, — он слегка поворачивает голову, пытаясь хотя бы немного освободить горло от хватки, — и станет чуть дальше от этого мира, в котором одна кровь… и боль…              — Ты будешь спорить с тем, что это было предательство?              Чонгук горит яростью, и его кулак, помимо его воли, сжимается сильнее.              Когда Тэхен начинает задыхаться и машинально закашливаться в попытке ухватить воздух, только тогда Чонгук отпускает и отходит на шаг, смотрит брезгливо.              — Но за что мне было уважать брата?.. — Тэхен отводит взгляд, оглаживая сухой поверхностью ладони спазмированное горло.              — За что? — Чонгук склоняет голову.              — Он рассказал тебе правду обо мне, но, готов поспорить, не рассказал правду о себе. Не так ли?              — Что ты имеешь в виду? — из Чонгука извергается пламя.              — Что он сказал тебе… В смысле… что сказал, когда пришел к вам? Почему он решил предать Хаяши? Почему выбрал твоего отца?              — Хаяши убил его…              Чонгук застывает на месте от непонимания, когда Тэхен вдруг разражается странным болезненным хохотом. Он хватается ладонями за глаза и начинает беспорядочно мотать головой.              — Он сказал, что Хаяши убил Кайю?              Чонгук смеряет его недоверчивым взглядом и чувствует, как мурашки бегут по коже, когда натыкается на неожиданно стальной и свирепый взгляд Тэхена.              — Сокджин сам убил Кайю. Хаяши ее не трогал. Я прекрасно помню ее. Она была милой и доброй, и она любила играть со мной, когда я был еще маленьким. За что именно он убил ее, я не знаю. Но я никогда его за это не прощу.              — Ты врешь…              — Ты правда так думаешь? — Тэхен внезапно для себя начинает чувствовать уверенность и бесстрашие. — Думаешь, я стану обманывать тебя? Я сделал это, если молчание считать ложью — так и есть, я и сам считаю так. Но думаешь, я хочу подставить его намеренно? Правда считаешь меня таким? Правда, Чонгук?              Нечаянно проявленная наглость подстегивает гнев, и Чонгук, не успевая обдумать, подходит и наносит пощечину обратной стороной ладони.              Тэхен кладет руку на опаленное ударом место, прикрывает веки, но сохраняет лицо, не позволяя себе проявлять эмоций, которые тому переваривать непросто.              — Неважно, — Чонгук отрезает. — Что ты пытаешься сейчас сделать? Пытаешься обелить себя, доказав мне, что он еще хуже?              — Нет, — Тэхен глаза не поднимает, шепчет тихо. — Я не пытаюсь, Чонгук. Честно, я не пытаюсь. Ты прав, это сейчас неважно. Но я не хочу, чтобы ты окружал себя людьми, которые тебя недостойны. И я в их числе. Это так. Я ужасно виноват: я не подберу слов, чтобы описать, как сильно я это чувствую. Мои слова для тебя сейчас наверняка ничего не значат, но я хочу, чтобы они остались с тобой. Мне очень жаль. За то, как я поступил. И за то, что мне не хватило смелости, чтобы рассказать тебе правду. Я за это себя очень корю. Если ты когда-нибудь сможешь меня простить, я… испытаю облегчение, даже если к тому моменту я уже буду не в этом мире. И я на тебя не злюсь. За то, что ты делал со мной в течение этих дней. Я это заслужил. Я не злюсь. Хочу, чтобы ты знал и это.              Лицо Чонгука кривится, а запах человека напротив проникает через легкие к сердцу, опутывая его, сжавшееся от боли и онемевшее, своими тернистыми сетями.              Он чувствует, что если даст себе слабину, то эти сети он не сможет разорвать, а должен.              Пора заканчивать этот спектакль.              — Ты оказался слабаком, когда принял участие в расправе над невинным человеком, — Чонгук подходит ближе и хватает за подбородок, заставляя посмотреть на себя и тем самым нанося удар еще более хлесткий. — И ты оказался предателем, когда решил не признаться мне в том, что это был именно ты, — фиксирует чужую голову на плечах и отходит, не разрывая взгляда. — И ты оказался лжецом, когда позволил мне полюбить ту версию себя, которой никогда не являлся, — слова полосуют Тэхена хуже кинжала. — И мне тебя не жаль.              Я вру. Мне жаль.              — Того, кем ты на самом деле являешься, я презираю.              Я обманываю. Я к тебе чувствую столько, сколько никогда ни к кому не чувствовал.              — И есть еще одно обстоятельство, — Чонгук тянется рукой к задней части пояса. — Когда я узнал, что мою мать убили, я пообещал себе, что отомщу каждому, кто был причастен к ее казни, — рука достает оружие. — Без исключений. Моя месть завершится сегодня, и я выдохну с облегчением.              Я лгун. Я похороню себя.              Чонгук достает серебристый, как круг луны, пистолет и прицеливается.              Он использовал огнестрельное оружие крайне редко, и ему кажется, что он управляется им непозволительно неумело. Оно ощущается чужим, словно его руки не должны его держать.              Самое противоестественное для себя действие он решил сделать самым противоестественным для себя способом.              Одно короткое нажатие, на которое нужно только решиться, напившись собственной яростью, которой сполна. И Чонгук не смог бы сделать это иначе: лезвие родной катаны не смогло бы подняться, чтобы пронзить. Он пожалел самого себя, когда выбрал именно этот способ — простой и, самое главное, быстрый.              — Чонгук.              Произносит негромко, напитывая каждый звук имени своей любовью, которой через края. Не хочет остановить, но делает это из чувства долга. Задерживается, когда натыкается на черную круглую дыру, которая целится в него. Маленькая бездна, которая призвана подарить путевку в еще более гигантскую и непроглядную бездну, когда душа, наконец, освободится от тела. Тэхен скользит взглядом по бледным пальцам, держащим оружие, любимым пальцам, которые гладили, которые ласкали. Добирается до выставленных прямо рук, которые обнимали, которые держали крепко, которые укрывали. Натыкается на лицо, покрытое сейчас сталью, но сталь которого он когда-то плавил своими поцелуями; лицо, в котором прятался, в которое смотреть хочет бесконечно.              И смерть страшна только тем, что я больше не смогу его видеть.              И Тэхен смотрит на человека, которого безумно, до дрожи, до хрипоты, до немоты. Любит. На человека, который готовится убить его.              Прощает еще до выстрела.              Хладнокровное бесчувственное дуло, из которого сейчас вылетит смерть и обхватит, но он уже чувствует себя мертвым. Заранее. Все внутри похоронено, а тело — лишь бесполезный искалеченный сосуд.              — Молчи.              Чонгук выдавливает хрип, через который мысленно умоляет.              — Чонгук…              Металлический звук.       Взведенный курок.              — Стой!