обломки
14 сентября 2024 г., 00:27
«Стой» застывает на пальце, держащем курок, и заставляет замереть на месте; будто одно его слово – это священный приказ, который выполнять нужно беспрекословно, бездумно. Чонгук мысленно бесится от своей нерешительности и чертыхается про себя.
– Стой… – Тэхен выставляет перед собой руки в напрасной бессознательной попытке защититься. – Прежде чем ты выстрелишь… я должен сказать… Рюкзак, он где-то… там… – речь становится спутанной из-за охватившего мандража. Страх, что может не успеть. – Флешка… там флешка… Найди ее… Тебе нужно послушать запись… ту, что на ней…
– Что? – Чонгук морщит лицо, держа рот приоткрытым от недоумения.
– Я шел к тебе, зная, что теперь ты, может быть, ненавидишь меня после того, что узнал. Мне было страшно идти сюда, но я выбрал тебя. Я встретил Чимина, и он рассказал мне то, что я обязан был передать тебе. Просто потому, что я должен был попытаться тебе помочь. Это мой долг, поскольку я клялся служить тебе.
В глазах Тэхена ни капли страха, только голая накаленная решительность. Смирение. Преклонение.
Чонгук медленно опускает оружие.
***
***
– Намджун, – голос Сокджина звучит игриво, даже весело, – я могу тебя поздравить. Мы движемся к развязке. Хоть моя шалость с автокатастрофой не удалась, однако все складывается более, чем удачно. – А я говорил тебе, что идея с покушением – не оправданное по рискам предприятие, – голос Намджуна спокойный, размеренный. – Зато это сильно отвлекло Юнги. Ему даже пришлось договариваться с Фумико и Яныном, чтобы те отпустили Тэхена. Он идет на крайние меры из страха за своего пацана. – Что будет делать Чимин? – Я уверен, что он не вернется. Ситуация, я полагаю, ясно показала ему, что бывает, когда нарушаешь правила. Я крайне сомневаюсь, что он продолжит воевать. И если Чимин и Юнги в самом деле сбегут, то у нас будут развязаны руки. По-моему, очень даже славно. – Хосок? – Он всё. – Всё? Что ты имеешь в виду? – Даже если он не позволит Тэхену убить себя, он все равно не останется. – Тоска по несложившейся личной жизни так сильно сожрала его? – Вроде того. – Хм, – Намджун делает паузу. Слышно, как на одном из концов провода что-то наливают в стакан, как поджигают сигарету. – Любопытно. Ну, и..? – Чонгук, – говорит так, что его лукавую улыбку буквально можно услышать. – Я сам займусь им. – Займешься им? – Промыть ему мозги не так просто, но я думаю, что мне хватит пары дней. Знаешь, – Сокджин затягивается и шумно выдыхает в трубку, – когда Тэхен объявился, я подумал, что это еще одна проблема, однако… Я и не подозревал, что он своим появлением поможет убить сразу двух зайцев. Малой оказался полезен, если можно так сказать. – Чонгук стал одержим, не правда ли? – И это нам на руку. – На руку… – задумчиво повторяет Намджун и тяжело вздыхает. – И что он станет делать, как тебе видится? – Это не так важно. Не так важно, что он станет делать, но мы выиграем время. Пока он будет разбираться с собой и со своими чувствами, понимаешь. Он у нас ужасно чувствительный, сам ведь знаешь. И, самое главное… что все разбрелись. По одиночке расправляться с ними гораздо легче. Так что, Намджун. Еще немного, и клан станет нашим. – Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, Джин. Короткая усмешка на том конце. – Будь наготове, Намджун. Две минуты, которые длилась запись телефонного разговора, Чонгук не дышал. Когда запись прервалась, он так и не двинулся с места. Он продолжил сверлить пустым взглядом стену напротив. Когда роговица пересохла окончательно, он стал хлопать ресницами. Рот открыт в немом замешательстве. Очнувшись, он делает вдох и откидывает голову. Предательство – это буря. Когда один в лодке посреди океана, и горизонта не видно, а громадные вихреватые волны взмываются ввысь и намереваются утащить за собой в пучину. Предательство – это метель. Когда пробираешься сквозь снег, и ноги утопают в сугробе, а ледяной вихрь промораживает до костей. Предательство – это когда стоишь на краю скалы, и вниз посмотреть страшно, но тебя уже толкают в спину, и ты падаешь. Предательство. Истинное, неподдельное. Самое настоящее. Только сейчас. Чонгук прикрывает веки и зажимает ладонью рот. Джин никогда не был другом. Джин никогда не был братом. Джин обманывал с самого начала и до самого конца. Джин преследовал свою цель, как и Намджун. И я не замечал этого. Я позволил себя обмануть. Я доверился не тому. А в того, кому нужно было, я целился. Чонгук начинает тереть ладонями уши, как бы пытаясь унять громкий гул. Что же я наделал. Он мотает головой в попытке разогнать воспаленные мысли, но это тюрьма: не убежать от себя, не убежать от сожаления, не убежать от отчаяния, не убежать от ужаса. Что мне теперь делать… Чонгук нагибает спину и упирается ладонями в колени так, как будто его сейчас стошнит. У кого спросить? К кому обратиться? Лицо побледнело и покрылось холодной испариной. Я остался один. Я здесь один. Волосы встают дыбом, сердце начинает колотиться в безумной попытке справиться с чувствами, которые управляют и разумом, и телом. По своей вине. Нахлынувший смерч из эмоций заставляет рвать на себе волосы, заставляет подняться и начать ходить взад и вперед, заставляет ломать руки. Чонгука штормит, и перед глазами встает Тэхен, который остался в той комнате. И он пришел сюда, зная, что тот все мне рассказал. И он пришел сюда, потому что захотел меня спасти. Что же я наделал… Чонгук выбегает в коридор. Что же я натворил. Это я его недостоин. Это я. Чонгук достигает нужной двери, но чувство отвращения к самому себе не позволяет зайти внутрь. Невозможно посмотреть в глаза. Невозможно справиться с собственным чувством вины, с чувством раскаяния – они острые, они режут кожу и заставляют хотеть выть. Руки дрожат, как у напуганного ребенка, и Чонгук не решается. Он открывает замок и оставляет дверь открытой, а сам выбегает на улицу – к воздуху, ему нужно на воздух.***
***
Тэхену кажется, что прошла целая вечность. Стрелки внутренних часов тикают, и время кажется замедленной до невозможного текучей массой – секунды, минуты вытягиваются, как пластилин, и становятся тягучими, тянущимися непозволительно лениво. Распахнутая дверь, напротив которой Тэхен себя обнаруживает, вводит в состояние безмолвного шока и ступора. Тэхен слышит отдаляющиеся шаги своего человека, и щемящее сочувствие охватывает его. Он ощущает неспособность приподняться, потому что эмоции висят тяжелой ношей. Тэхен смотрит на стол, на котором Чонгук оставил заряженный пистолет. Необдуманное действие, совершенное им бессознательно в порыве узнать правду, но свидетельствующее о слепом доверии – еще оставшемся. Тэхен переводит взгляд на открытую дверь: ты отпускаешь меня? Нет, это неправильно. Проем, за которым целый мир, предоставленный самому себе. Проем, за которым возможности выбирать и действовать, исходя из собственных желаний. Мнимая свобода. Тэхен смотрит то на пистолет, то на дверь. Два бездушных, наблюдающих происходящее, два равнодушных сами по себе символа. Перепутье. За каким из них большая свобода? Это серьезный вопрос. Может быть, дотянуться и сделать то, на что ему, милосердному и слишком чувствительному, не хватило духа. Избавиться от бремени, избавиться от мучающих, терзающих тягот, которые уже часть днк. Но нет. Пока в этом мире есть два человека, которым я сильно нужен. Может быть, они и обошлись бы без меня? Но нет. Я знаю, что я безумно им нужен. Это мой долг. Перед собой, перед ним и перед еще одним. Умирать не положено, пока не рассчитаешься со всеми долгами здесь, на абсурдной земле. Неписаный закон жизни, который переступать так же кощунственно, как и убивать невинных. Я должен хотя бы попытаться. Хотя бы попытаться хоть раз в своей жизни что-то поправить и в чем-то помочь, а не только ломать и рушить, что удавалось мне так хорошо. Дыхание долга расцветает в легких и заставляет голову кружиться.***
***
Первые лучи красного солнца начинают дрожать, показываясь из-за горизонта. Они, укрытые до этого полосой густого холодного леса, просыпаются и вытягиваются, освещая небосклон. На улице прохладно и свежо настолько, что чувствуешь себя несколько пьяным, когда пропускаешь в себя столько чистого кислорода. Плотное одеяло тумана застилает серовато-изумрудное поле, на которое открывается вид. Чонгук сидит на ступеньке крыльца, обнимая себя за колени. Выражение его лица обнажено – оно без масок, без тщетных попыток скрыть то, что творится внутри. Переживание новой боли рассекает кожу и ложится на нее цветущими шрамами, уродует. Его брови сведены, а губы поджаты. Кажется, еще немного, и он заплачет. Кажется, он больше не сможет чувствовать себя сильным и могущественным – таким, каким привык себя чувствовать. Ощущение мнимого всевластия держалось на столпах, которые оказались очень хрупкими. Которые, как оказалось, очень нетрудно сломать. Несколько прицельных ударов – и вся конструкция рушится, становясь жалкими обломками. Чонгук чувствует неспособность бороться с отчаянием, и в сильном упадке духа он прижимает ладони к лицу, упираясь локтями в колени. Он кажется совсем уязвимым, когда сидит так. Ветивер смешивается с тонкой струей воздуха и проползает в ноздри, на безжизненной почве легких прорастая бутонами – там, где невозможна жизнь, там, где она не может уже зародиться. Его приближение вызывает в Чонгуке чувство настолько острое и саднящее, что он сцепляет зубы и усиленно морщится, будто пытаясь от себя отогнать. – Уходи… Говорит, слыша только запах, чувствуя мурашками на собственной спине его взгляд. Человека, на которого он посмотреть не может, не может себя заставить – уродливое чувство вины, как обезображенный младенец, ревет и мечется внутри. Но Тэхен делает шаги навстречу. Смотрит на сгорбленное тело, которое страшно хочется пожалеть, которое хочется обнять и защитить. – Уходи, уходи отсюда. Тэхен опускается на колени рядом и боится прикоснуться. – Что ты собираешься делать? Шепотом, в страхе спугнуть. – Я ухожу. И ты уходи. Иди далеко и не оглядывайся. Просто иди, – Чонгук слабо бормочет, а в глазах проступают вскипяченные слезы. Их много: одна слеза – раскаяние, вторая – отчаяние, третья – сожаление, четвертая – скорбь, и так до бесконечности. – Я иду с тобой. «Исключено», – проносится у Чонгука в голове. – Нет, нет… Нельзя… Просто уходи отсюда, Тэхен… Каждое слово Чонгук выговаривает с трудом. Его тело начинает извиваться в судорогах, изнемогая, и, замечая это, Тэхен необдуманно и жадно обнимает его одной рукой за шею и прижимается щекой к спине, закрывая глаза. – Нет, Тэхен, – Чонгук начинает мотать головой из стороны в сторону, его голос похож на скулеж. Он задыхается от слез, которые словно напали на него, безоружного и вовсе не готового к схватке. – Нет, нет… – Если ты уйдешь, я уйду за тобой. И если ты станешь прогонять меня, я, как преданный пес, буду продолжать пресмыкаться возле тебя, потому что я могу быть только рядом с тобой. Я тебя не брошу. Я останусь с тобой. Тэхен произносит слова тихо, но уверенно, аккуратно всаживая их в уши Чонгука так, чтобы он точно слышал силу его намерений, его убежденность. – Нет, Тэхен, нет… Я прошу тебя… Уходи… Ты свободен теперь… – Я люблю тебя. Я тебя люблю, и поэтому я чудовищно несвободен. Но это самая приятная из всех несвобод, которая могла мне достаться. Три слова коронуют. Обвиваются вокруг головы терновым венцом. Три слова – и худая теплая рука – вокруг шеи; но не стягивают – обнимают. Три слова через уши проникают и падают вниз, к животу, где разбухают. Три слова, которые побеждают вирус, овладевший воспаленным сознанием; слова как антитела. – Тэхен… – произносит как предостережение. Опускает ладони и устремляет взгляд в даль, к лесу и полю. – Я тебя люблю, – повторяет еще отчетливее. Будто спрашивает: «Неужели ты этого не понимаешь?» Обвивает рукой шею крепче, льнет своим измученным телом к его телу, измученному не меньше. Чонгук распахивает глаза. Видит застилающую пелену – не то от своих слез, не то от того, как сносит вдруг крышу. Этот запах, это тепло кожи, этот голос – самый мягкий на свете. Как… Вопрос встает поперек горла. После того, как я с тобой поступил. После того, как мучил, как избивал. После того, как целился в тебя, намереваясь… убить. Как ты можешь говорить это после всего..? Чонгук в ответ на эти мысли чувствует, как ему в шею утыкается нос. Тэхен жмется и проводит кончиком по родной коже, вселяя тепло, вселяя силы, вселяя надежду. Рукой продолжает обвивать крепко, не давая упасть. Чонгук хватается за держащую его руку пальцами и начинает плакать навзрыд. Судорожно, надрывно, на убой. Он заливается слезами, смешанными со стенаниями, жалобно, позволяя себе так сильно рыдать, кажется, впервые. Тэхен, слыша плач, переходящий в вопль, обнимает обеими руками со спины, притягивая к себе еще ближе. Каждую твою слезинку я соберу, каждую рану буду залечивать… До конца, всегда, без компромиссов, потому что ты – мой мир. Ты и есть мой мир, и только с тобой я чувствую себя живым.***
***
Духан медленно курит, оперевшись локтями о перила своего крыльца, и провожает взглядом двух воинов, отправившихся в путь. Катана покоится у каждого возле ноги, по два рюкзака за спиной, и две эти макушки – светлая и темная – уходят, направляясь в сторону леса. Он видит, как тот, светловолосый, берет за руку и сцепляет пальцы. Духан улыбается, наблюдая за отдаляющимися фигурами, и думает о воле. Той самой, которой Бог наградил первых людей и тем самым отличил их от остальных животных. Все втянуты в этот круговорот ненависти, эта бесконечная металлическая спираль, по которой катились и катятся все, кого он знал. Но человек – существо не инертное, если само не выбирает быть таковым. И если ты решаешься, если объявляешь свою волю, тогда ты способен выбраться даже из такого порочного круга. «Ты победил своего отца, Чонгук», – думает он. Подразумевает не настоящего, погибшего уже слишком давно, а внутреннего – ту тень отца, которую этот человек с поломанной судьбой нес на себе все эти годы. «Ты одолел его, доказав, что ты можешь быть лучше», – эта мысль в голове Духана смешивается с чувством неподдельной гордости.***
***
Чимин подъезжает в загородному дому. Паника кроет: он спешит и продолжает спешить, и ему кажется, что времени преступно мало, что нужно торопиться. К счастью, добравшись до особняка, он не пересекся с Сокджином – эта встреча могла бы стать роковой, если тот вдруг уже догадывается, что Чимин знает все. Он собрал вещи первой необходимости в спешке, думая только о том, что опасность, вероятно, нависла над головой. Чимин чувствует толику облегчения, когда видит, что в окнах дома горит свет. Легкое успокоение, когда в ответ на стук дверь открывает любимый человек, живой и здоровый. Кажущийся сейчас неуместно спокойным. – Юнги, – произносит и тут же бросается вперед, через порог, чтобы обнять руками за талию и прижаться щекой к груди. – Ну и чего ты так запыхался, – мягко усмехается полицейский, чувствуя дрожь, которая колотит его тело. – Нужно спешить… Я, – Чимин поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза, и берет его руку в свою, – больше не вернусь в клан. Я не хочу. Эта жизнь теперь не для меня. Я хочу быть с тобой, – тяжело вздыхает и повторяет на выдохе: – Хочу быть с тобой. Юнги смотрит в глаза напротив – глаза блестящие, напуганные, глаза, в которых больная решимость. Самым нежным образом улыбается в ответ и чувствует, как внутри от этих слов наступает рассвет. Солнце освещает его, и это тепло разносится по телу, столь трепетное и столь необходимое. – В самом деле? – украдкой спрашивает он. – Теперь, наконец, хочешь мирной жизни? – Хочу жизни с тобой, – повторяет еще раз: готов повторять еще, и еще, и еще много раз. Юнги приближается и бережно целует в лоб. Осторожно и ласково, покрывая заботой и внушая чувство безопасности. Вот так. Самое главное, что ты решился. Остальное – мелочи. Остальное – ерунда. Самое главное, что ты выбрал быть здесь. Со всем остальным мы справимся. Все остальное мы переживем. – Юнги, – Чимин сам отстраняется от губ, но руку сжимает крепче, – нам нужно спешить. Ты же понимаешь, что они задумали? Понимаешь, что они собираются делать? Нам нужно уезжать отсюда. Как можно скорее. – Чимин, – Юнги не убирает улыбки, в которую вживляет свою невозмутимость, – успокойся. Все хорошо. Тебе некуда торопиться. – Юнги, – Чимин качает головой, – нам нужно. Ты же поедешь со мной? Поедешь? Юнги, ты же будешь рядом со мной? Нам нужно ехать, нам нужно скрыться. Поначалу будет непросто, но я взял деньги, и это не проблема, мы сможем… – Чимин, – Юнги останавливает его. Видя встречное непонимание и испуг, он двумя руками обнимает за плечи и оставляет такой же легкий поцелуй на щеке, после чего прижимает к себе, – повторяю: все в порядке. Идем за мной… Юнги аккуратно берет за руку, и Чимин, ведомый этой нежностью и такой странной безмятежностью, тает и бредет следом. Внутренняя тревога вопит, напоминает о себе, колотит по стенкам тела изнутри, как бы крича хозяину: ты не забыл про меня?! Но Чимин отчего-то поддается, слушается, ведется на действия человека, которому слепо доверяет. Абсолютно слепо. Юнги останавливается у закрытой двери, которая ведет в гостиную. Останавливается и оборачивается, после чего говорит внезапно: – Только не пугайся. Не пугайся? О чем ты? О чем ты таком, мать твою, говоришь?! Юнги легко толкает Чимина в комнату, и тот натыкается на взгляд человека, который раскинулся в кресле. Человека, которого Чимин ожидал увидеть здесь меньше всего. Он застывает на месте. Он даже не пытается сбежать или, наоборот, напасть – шок сильный настолько, что Чимин только остается вкопанным. Глаза как два выпученных круга, рот разомкнут в неосмысленном и несказанном. Как будто замурованный, Чимин, боясь пошевелить даже кончиками пальцев, чувствует, как по всему телу – от щиколоток до макушки – ползут мурашки, а внутри разрастается страшная стужа. Резкий холод в основании живота, который распространяется выше, к легким и глотке, замораживая и лишая возможности говорить и дышать. – Ну здравствуй, Чимин. Голос Намджуна ударом под дых возвращает к реальности и мгновенно отрезвляет, и Чимин словно оживает, делая рефлекторный шаг назад, но в секунду останавливается, когда слышит звук повернутого в двери замка. – Юн…ги… – выдавливает по слогам, поворачивая голову медленно-медленно. Юнги?! – Что происходит… Что происходит, Юнги?! В ответ полицейский берет за запястье, оставаясь стоять позади.***
***
Только к вечеру этого дня Тэхен и Чонгук делают свою первую остановку. Они скидывают вещи в ветхом одноэтажном домике, спрятанном глубоко в лесу. Чонгук объяснил, что таких хижин по всей стране его отец, любивший посвящать себя одиночеству на природе, раскидал огромное множество еще при жизни. Местонахождение большинства из них не знал никто, кроме Чонгука: отец вовремя посвятил сына в это знание, словно предугадав заранее его жизненный путь, словно предчувствовав, что однажды это может ему понадобиться. Тэхен проходит через кухню в маленькую комнату, оставив Чонгука, который сказал, что хочет принять душ. Увидев кровать, Тэхен тут же падает на нее почти без сил. Когда его щека касается худой подушки, он впервые позволяет себе заметить, как же чудовищно он устал. Кажется, он не спал слишком долго. Оставаясь в одежде, Тэхен чувствует, что еще вот-вот, и он провалится в сон. Однако пока не позволяет себе, осторожно выслушивая звуки бегущей воды, которые доносятся через тонкие стены. – Отдохни, – произносит Чонгук ненормально заботливое. Он опускается на одно колено рядом с Тэхеном, осторожно накрывая его лежащую руку своей – на большее не решается, думая, что не имеет права. – Тебе тоже нужно поспать, – отвечает тот. – Позже, пока не хочется, – Чонгук кладет щеку на матрас, совсем невесомо оглаживая костяшки бледной руки. И ощущает подступающее слезами чувство трепета и смятения, когда эта рука поднимается, когда подушечка большого пальца начинает оглаживать приоткрывшиеся скулу и висок, когда пальцы пробираются к мокрым волосам и проскальзывают через них. Чонгук в эту секунду тает, как весенний снег, и внутренне тонет в собственных волнах сожаления и муках совести. – Хорошо, – Тэхен запечатлевает каждое осязаемое им ощущение, которое ловит своими пальцами, – но только никуда не уходи. – Я никуда от тебя не уйду, – Чонгук шепчет и прикрывает глаза. Только с закрытыми он позволяет себе слабо сомкнуть губы на коже родной и теплой руки – совсем едва ощутимо, незначительно, не разрешая себе близость. Слишком сладостная, чтобы удостоиться ее; такая, которую нужно заслуживать долго и упорно, которую нечестно получать просто так и после всего того. Услышав это, Тэхен, наконец, закрывает веки, слегка улыбается и засыпает чересчур быстро.***
***
Тэхен просыпается так, как просыпаются обычно от незапланированного дневного сна: в дереализации, в непонимании, где он и сколько сейчас времени. Отрываясь от полузабытья, Тэхен ощущает тяжесть собственной головы, которая раскалывается, кажется, от непривычки. Он разлепляет веки, и паника кроет: он поднимается на локтях и окидывает взглядом комнату. Не обнаружив Чонгука, он начинает испытывать животный страх, бессознательный, но захватывающий контроль над разумом и заставляющий действовать практически бездумно. – Чонгук, – он произносит в пустоту, точно спрашивает пустоту: «Где мой Чонгук?!» Никто не отвечает, и Тэхен подрывается, ведомый одним только внезапным ужасом. Он обходит хижину, площадь которой была совсем небольшой, продолжая звать: – Чонгук… Слыша молчание, Тэхен ощущает, как кровь стынет в жилах, и, охваченный резким испугом, он выбегает за дверь. – Чонгук! Он начинает кричать и задыхаться, но его крик растворяется в шелестении безразличных деревьев, с которыми играется бушующий ветер. Тэхен бежит вслепую через чащу. Оказывается на песчаном берегу, возле небольшого лесного озера. И, обнаруживая сгорбленное туловище, сидящее неподвижно, он глубоко выдыхает и, наконец, расслабляется. – Чонгук… – шепчет, садясь напротив. Тот уткнулся лбом в подтянутые к голове колени, и становится заметно, как его тело вздрагивает, а всхлипы растворяются в завывающем громко ветре. Тэхен тянет к нему руки, желая притянуть и успокоить, но тот внезапно хватает его за запястья и, не разжимая веки, бубнит: – Нет… Ты не должен касаться меня так… – Чонгук, – Тэхен заклинает. Он стискивает брови – испытывает чудовищную жалость, видя, как его человеку плохо. – Тэхен, я тебя не заслуживаю, – Чонгук произносит и мучительно мотает головой, продолжая удерживать его руки, намеревающиеся отогреть своим теплом, – ты был верен мне, ты хотел помочь мне, ты шел ко мне, ты готов был умереть из-за меня, ты готов был умереть, но хотел предупредить меня об опасности, а я… я… Он начинает задыхаться, он не в силах вымолвить, поскольку раскалывающее пополам, как незаточенный топор, угрызение совести не позволяет набрать воздуха в грудь. Он отворачивает голову, лишь бы тот не видел его слезы – нелепые, глупые, несуразные слезы, и он думает, что и на них он не имеет права. – А я поступил с тобой точно так же, как он. Как все они поступали… – Чонгук шумно тянет воздух, пытаясь хотя бы вдохом перебить слезы. – И я гораздо хуже, потому что… ты ни в чем не был виноват… Ты был ребенком, и ты не заслужил пройти через все это, а я… Я сделал тебе больно. Ты не должен испытывать боль. Боль недостойна тебя. Ничто и никто недостойны тебя. – Чонгук, – вырывает из терзающих мыслей голосом чрезмерно строгим. Льнет головой к его, желая стать ближе. Прижимается губами к самому уху, чтобы противный сквозящий ветер не мешал ему быть услышанным. Через сопротивление обхватывает руками все туловище, жалея, что они слишком тонкие для того, чтобы укрыть собой полностью, целиком. – Не сравнивай. Не сравнивай себя с ним, не сравнивай себя со всеми ними. Ты не такой. – Я не понимаю, почему ты говоришь так… – мямлит Чонгук, обессиленный жаром двух рук, которые крепко обхватывают его и не намереваются отпускать. – Я объясню, – твердо произносит Тэхен. – Он пользовался мной, ты же не воспользовался мной даже тогда, когда у тебя была возможность, потому что ты честный. Он растоптал мои желания, не спросив, чего хочу я, ты же прислушивался ко мне и принимал мой выбор, даже если тебе это было непросто, даже если ты не хотел этого всей душой, потому что ты великодушный. Он видел во мне свою собственность, ты видел во мне личность. Он был одержим идеей обладать мной, а ты меня просто любил. И он сделал мне больно без причин, просто потому, что хотел установить надо мной свою власть – ты сделал мне больно, но только из-за того, что с тобой был нечестен я. И потому, что ты испытывал на себе обременяющее чувство долга за смерть близкого человека, которой она не заслужила. Ты испытывал на себе все эти чувства, ты поддался ненависти, потому что ты человек принципа, ты человек, который держит слово и идет до конца. Ты сильный человек. И за то, что ты отпустил меня, я испытываю благодарность. И это я должен, и я испытываю вину перед тобой; и это мне должно, и мне кажется, что я тебя не заслуживаю. Не сравнивай себя с ним, никогда больше не позволяй себе делать этого, – Тэхен слегка отстраняется, чтобы взять лицо в руки и заставить посмотреть на себя. Видя спутанные ресницы и жалобный взгляд, чувствует самое огромное в мире угрызение совести. – Ты не он. Хотя бы еще и потому, что я безумно тебя люблю. И это неправильно, что я сейчас скажу, но мне правда кажется, что, как бы ты со мной ни поступил, я все равно буду тебя любить. Я по-другому уже не могу. Я скитался по миру все эти годы ходячим мертвецом, а ты смог вдохнуть в меня жизнь. Из-за тебя я снова чувствую себя живым. Из-за тебя я хочу жить, хотя вся эта жизнь мне так чудовищно, так невыносимо уже осточертела. Но пока дышишь ты, я хочу дышать рядом с тобой. И все твои смятения, все твои сомнения, все твои ошибки я хочу переживать вместе с тобой. Не знаю, что теперь, после всего случившегося, ты чувствуешь по поводу меня, но я точно знаю, что ты безумно мне нужен. Либо с тобой, либо вообще никак – и, прости, но в этом плане я буду исключительно категоричен. Чонгук впитывает слова, разрастаясь от каждого, становясь большим из-за них, непривычно здоровым и целостным. Он воскресает. Проведя самого себя через внутреннюю смерть, успев похоронить единственно ценное, что было в его жизни, он сейчас воскресает. Эти глаза, святые глаза, которые всматриваются в него и наполняют своим светом, они заглушают боль, они делают ее чрезвычайно незаметной и крошечной. Эти глаза, самые большие и самые красивые в мире, из-за них он чувствует себя вновь маленьким и слабым, но это уже другое ощущение собственной величины – это чувство, когда преклоняешься, когда сдаешься, когда посвящаешь себя этому сакральному обожанию, когда чтишь, когда боготворишь. Благодаря тебе я воскресаю. – Прости меня, – Чонгук произносит два коротких и самых важных, и эти слова, встречаясь с самым красивым в мире лицом, в нем растворяются, и кажется, что кожа начинает сиять ярче, словно освещается. – Это ты должен простить меня, – говорит очень серьезно, продолжая держать лицо в руках и начиная водить большими пальцами по ушным раковинам, нежно и ласково, только так, как умеет. – Мы должны простить друг друга, чтобы вместе идти дальше. Я верю, что так должно быть. Я это чувствую. А ты? – Я тебя люблю, – шепчет Чонгук, пропадая в этих глазах, падая в них и не цепляясь за поверхность, полностью покоряясь, благоговея перед их светом, перед их правдой, перед их силой. Тэхен не может сдержать улыбки, которая расползается по лицу от скулы до скулы и от которой приходится морщиться. Он пододвигается ближе и обвивает руками за плечи. Ловит выражение лица, спутанное в остатках сомнений, и неспешно накрывает губами его губы, желая поскорее распутать эти сомнения, как и все остальные, чудовищно сейчас мешающие узлы. Чонгук чувствует на себе прикосновение губ – самых теплых, самых заветных, самых любимых; тех, которых ждал невозможно сильно, по которым до чертиков истосковался. И чувствует, как тот одним своим воздушным и трепетно-нежным поцелуем вдыхает в него новые чувства, новые силы, новые желания. Чонгук забывает о всей ненависти, о всей скорби, об удушающем чувстве предательства, о всей боли – он забывает, отдаваясь одному лишь обнаженному ощущению близости, родства, неразрывной привязанности, которая спасительна, которая священна. Когда пожар, это еще не значит, что ты обязан сгореть. Когда шторм, это еще не значит, что тебе суждено утонуть. И на обломках можно построить дом. И на обломках можно добраться до берега. Можно умереть, а затем воскреснуть. Можно друг с другом. Можно вместе попробовать исцелиться, можно освободиться, можно вместе выбраться к свету через тьму. Мир так устроен: все умирает, и все заново начинает жить. Даже на выжженной земле растут цветы, пробиваются к свету, чувствуя острую потребность в жизни. И пока мы вместе, рука за руку, ничто не способно нам навредить.
