88 бешеных

      Чонгук и Тэхен продолжали скитаться, перебираясь с места на место, и одному Богу было известно, сколько уже прошло времени.              Чонгук ориентировался в лесу лучше, чем в городе. Это была его родная стихия, в которой он как рыба в воде; он всегда ясно понимал, как и куда им нужно двигаться. Уютно он себя чувствовал еще и там, где был Тэхен. Каждый раз оказываясь в новой хижине, в которой все напоминало об отце, который своим прахом, казалось, лежал на всех поверхностях, смешанный с пылью, Чонгук чувствовал, что ему не по себе. Но стоило Тэхену хотя бы немного обжиться здесь, отдать месту частичку своего духа (и это выражалось в мелочах — поставленная так, как кажется правильным, кружка или подвинутая в кажущемся правильным направлении мебель), стоило Тэхену похозяйничать на новом месте совсем немного, и только тогда Чонгук начинал ощущать, словно он в теплом гнезде. А когда запах ветивера полностью пропитывал пространство вокруг и захватывал его, Чонгук начинал чувствовать себя как дома.              Ни на одном месте, однако, они не задерживались дольше пары суток.              Он не знал, сколько еще будет вести такой образ жизни, сколько будет пытаться убегать. Он был мысленно благодарен Тэхену за то, что тот не спрашивает его о планах. Отчетливо замечая, по всей видимости, что эти размышления не даются Чонгуку легко.              Бывало, он просыпался посреди ночи — резко, как от внезапного ужаса. Охваченный им, он распахивал глаза, приподнимался, пытаясь отдышаться. Тэхена будил поневоле, и тот, сонный, начинал оглаживать ладонью плечо:              — Все хорошо… — шептал он в темноту.              — Я знаю, что они рядом… — Чонгук беспорядочно мотает головой. — Знаю, что они идут за нами, — страх вылезает наружу холодным потом на лбу и висках. — Они близко. Я чувствую их дыхание…              И каждый раз заставлял собираться и уходить, отправляться к новой точке, новому месту укрытия. Страх стал привычным чувством и навязчивым. Страх не за себя — за Тэхена, которого Чонгук никому не отдаст.

***

      

***

      Тэхен не стал скрывать свое изумление, когда Чонгук, кажется, в абсолютно нечаянном месте леса выкопал — откуда ни возьмись — ящик. Однако тот знал эту местность слишком хорошо, и эта находка была отнюдь не случайной.              — Твою мать… — не сдерживаясь, восклицает Тэхен, когда Чонгук смахивает землю и открывает содержимое. Внутри стопками были уложены купюры — такого количества наличных Тэхен не видел никогда. Он даже представить себе не мог, какую сумму образует такое обилие тонких банкнот с нулями, которые рябили в глазах.              От этой реакции Чонгук даже слабо усмехнулся и, неаккуратно вынимая деньги руками, стал спешно укладывать их сначала ему в рюкзак, затем и себе:              — Они нам понадобятся.              — Каждый мафиози прячет в лесу свои сокровища? — спрашивает с тонкой иронией в голосе, слыша, как за спиной копошится Чонгук.              — Каждый, у кого есть хотя бы немного мозгов, – застегивает молнию на его рюкзаке.              — Как продумано… — отвечает и поворачивается.              И только сейчас позволяет спросить:              — Какой план?              Вопрос, прозвучавший неожиданно, вводит Чонгука в ступор. Он вздыхает, приоткрывая рот, и прячет взгляд где-то в траве, слегка склоняя голову.              Тэхен почувствовал, что своим вопросом он задел тонкие материи. Он наблюдает за ним в течение пары минут, ясно считывая смятение и растерянность на его лице.              Тэхену кажется, что Чонгук боится своим ответом напугать его. Тэхену кажется, что Чонгук молчит, не решаясь сказать, из-за него.              Тэхен хочет утешить, дать понять, что он примет любой его выбор.              Он много думал о положении вещей. И он размышлял о судьбе Чонгука: тот оказался втянутым в жизнь клана, когда был еще ребенком. Он в своей жизни не видел ничего, кроме этого, кроме особняка, в котором жил, в котором чувствовал себя королем. Должно быть, клан — это и есть его дом. И насколько бы Тэхену ни была противна мысль о причастности к преступному миру, он говорит, проанализировав все факторы:              — Ты хочешь бороться? — он опускает голову и ловит взгляд Чонгука — путаный и беспокойный. — За то, что считаешь своим?              Я понимаю, мой милый, что это место дорого тебе. Ты считаешь этих людей в балаклавах и с оружием наперевес своими людьми, тебе нравится руководить, тебе нравится править, и у тебя так хорошо это получается, так естественно, как будто ты в самом деле был для этого рожден. И как бы сильно я не любил весь этот мир, это только мои проблемы, потому что это у меня с ним связано такое количество боли, такое количество травм. Как бы сильно я не любил весь этот мир, я люблю тебя. И я пойму, если ты не захочешь отдавать чужакам то, что принадлежит тебе, просто так.              — Ты захочешь вернуться туда и отомстить им?              Чонгук прикрывает веки — его лицо кажется усталым.              — В одиночку это бессмысленно. Чимин ушел, и я его не осуждаю за это. Теперь я его понимаю. И Юнги, я уверен, укроет его и уйдет сам. По сути, если взглянуть правде в глаза, его держал на месте только я. А сейчас, когда он поймет, что я тоже ушел, он сможет позволить себе сбежать. Так что я остался один.              — Но ты не один, — напоминает Тэхен и берет его за руку в знак поддержки. — Я буду бороться за тебя.              От его преданности у Чонгука весна в теле.              — Можно было бы собрать своих людей, заставить выбрать сторону, — Чонгук задумчиво смотрит в чащу. — Однако… они планируют переворот, а это значит, что они готовились к этому не один день.              — Не может быть так, чтобы твои люди отказались от тебя, — произносит Тэхен серьезно и убежденно, в самом деле не понимая, как может быть иначе.              — Это, наверное, так, но… — Чонгук поджимает губы и легко качает головой. — Сокджин тоже не дурак. Он наверняка заручился чьей-нибудь поддержкой, чтобы обеспечить себе численное преимущество, когда оно ему будет необходимо. Вероятно даже, что договорился он именно с рысями. А я ведь знал, что он ходил к Фумико, чтобы поговорить, но даже не заподозрил ничего. Я же ему доверял как себе, — он горько хмыкает. — Идиот…              — Но ты ведь можешь заручиться поддержкой Духана? — Тэхен словно пытается убедить его в том, что еще не все потеряно. Еще можно побороться. Самому идея стать участником очередной войны противна, она отталкивает; но все, что важно для Чонгука, важно и для него самого.              — Могу… — как-то резко обрубает Чонгук и поворачивается в другую сторону, намереваясь возобновить путь. Тэхен отчетливо понимает, что этот разговор сейчас продолжать не стоит: Чонгук должен решить сам, ему нужно время.

***

      

***

      Бывало, по ночам от кошмаров просыпался и Тэхен. В холодном поту, с тремором рук и ног, со сковывающим ужасом внутри. Он дышал в темноту, боясь разбудить Чонгука своим волнением, и тихонько вылезал из кровати, чтобы выйти на воздух.              Он оставался лежать так до утра. На траве. Мох приятно укутывал, и Тэхену постепенно удавалось расслабиться. Он чувствовал, как его гипнотически притягивает к себе прохладная земля. Щебетание птиц, стуки и шорохи, свидетельствующие о жизни леса, становились убаюкивающими, и Тэхен понемногу приходил в себя.              Чонгук словно нутром чувствовал, когда ветивер покидал его, и быстро просыпался следом. Обнаружив пустующее место рядом с собой, он выходил из дома, чтобы найти своего человека, всякий раз испытывая сильную панику из-за его отсутствия рядом с собой.              К тому моменту, как Чонгук подошел к нему, лежащему пластом на спине, Тэхен уже задремал. Чонгук видел, что его сон беспокойный. Об этом свидетельствовали трепещущие ресницы и мышцы на лице, которые подергивались слишком часто, и неразборчивое бормотание.              «Кто снова мучает тебя там?»              Кофта Тэхена задралась, отчего приоткрылся вид на впалый живот. Чонгук замечает еще свежий рубец от колотой раны — в боку, рядом с жизненно важными органами. Сожаление, смешанное со вспышкой агрессии, захватывает его, отчего Чонгук непроизвольно начинает играть желваками. «Убью каждого, кто сделает больно», — проносится в голове болезненным напоминанием. Чонгуку противно в своем теле от собственной беспомощности, от осквернительного бездействия.              — Чонгук, — отрывает от тяжелых мыслей, внезапно распахивая глаза, и приподнимается на локтях.              — Тебя снова мучают кошмары, — констатирует с сожалением и садится рядом.              Несколько минут они проводят в тишине. Тэхен льнет ближе, обнимая руками за плечи и пряча лицо между шеей и плечом.              — Я проиграл, — неожиданно произносит он.              Чонгук нервно сглатывает, но продолжает заботливо держать его туловище в своих руках, давая понять, что он рядом. Тэхен, по всей видимости, решил заговорить о том, о чем Чонгук боялся спрашивать сам — боялся не правды, боялся ненароком задеть этим вопросом. Он вообще боялся теперь всего, что касается Тэхена: боялся за него, боялся навредить, боялся сказать лишний раз, боялся прикоснуться. Позволял себе только тогда, когда он сам тянул руки.              — Проиграл?..              — Я не смог убить Хосока… Из меня получился никудышный воин, хотя ты так старательно меня обучал.              — Это неудивительно, — Чонгук произносит без задней мысли, — ты замечательный воин, просто он опытнее, у него слишком много битв на счету. Если бы я знал, куда отпускаю тебя, я бы никогда не разрешил тебе этого сделать, ты понимаешь это?              Тэхен горько усмехается. Поднимает голову, заглядывая в глаза:              — Правда? И что бы ты стал делать, если бы знал?              — Я бы сам убил его, — Чонгук произносит очень серьезно, а Тэхен внезапно перестает улыбаться и смотрит теперь с какой-то печалью в глазах.              — Знаешь, что он сказал мне? — неуверенно и почти робко.              — Что? — Чонгук настойчив и неколебим.              — Это может тебя отпугнуть.              — Не отпугнет.              А в голове: «Смеешься, что ли?»              — Это причина моих кошмаров.              — Причина кошмаров..?              — Потому что я не знаю, что мне делать.              — Я рядом.              — Он сказал, — Тэхен шумно тянет воздух и набирает его побольше в грудь, решаясь, чувствуя в эту секунду огромное доверие, — что Кино — мой сын.              Чонгук не находит, что сказать, но крепче сжимает его руки своими, убежденно передавая через прикосновение мысль о том, что он все еще рядом. Однако он не может скрыть растерянность, которую Тэхен тут же замечает и сокрушенно опускает взгляд.              — Но он совсем не похож ни на тебя, ни на Хосока… Все считали, что он подкидыш, и мне кажется, что так и есть… Он ведь легко мог обмануть тебя, это же в его стиле…              — Да. Может быть, — в этот раз обрывает Тэхен, выдыхая и предпринимая суетливую попытку подняться на ноги.              Чонгук сразу же понимает, что сказал не то, и хватает его за руки, заставляя опуститься обратно:              — Стой… прости. Тэхен, прости, — Чонгук бережно кладет свою ладонь на его щеку, встречая убитый горем взгляд, от которого кошки скребут на душе. — Ты хочешь забрать малыша… да?              В ответ Тэхен поджимает брови и будто давит слезы, опуская их внутрь.              — Не бойся, — произносит как можно более бережно и начинает осторожно оглаживать щеку пальцами, — я пойму. Я рядом…              — Это невозможно, — Тэхен говорит удрученно и поджимает губы, боясь окатить своей болью Чонгука — не хочет, чтобы тот оказался втянут в нее.              — Почему?              — Он выставил условие. Я должен был вернуться к нему, и тогда бы я смог быть рядом с Кино. Либо я возвращаюсь к тебе, но в таком случае ребенка я больше не увижу.              По Чонгуку словно проскальзывает холодное острое лезвие. И ты все равно шел ко мне..?              — Сраный мудак… — вырывается из него, и вторая рука, которая не касается лица Тэхена, сжимается в кулак.              — Я знаю. Он пытается манипулировать мной и моими чувствами, но я… — Тэхен отводит взгляд, стыдясь себя, — но я в замешательстве, Чонгук.              — Давай найдем его. Я убью его, и мы заберем Кино.              Чонгук произносит это так твердо и так вместе с тем легко — Тэхена же от этого передергивает. Он распахивает глаза и поворачивает их к Чонгуку, заглядывая в его настойчивое, исполненное слепой и такой знакомой яростью лицо:              — Нет…              — Нет? Я не понимаю.              Чонгук правда не понимает. Разве это не самый лучший план из всех? Разве это не то, чего бы он хотел?              Тэхен в ответ смотрит тоскливо. Его глаза зияют бездонной печалью, и Чонгук теряется, путается в ощущениях, когда натыкается на этот взгляд.              — Ты, может быть, не поймешь, — он легко и странно кивает, начиная обнимать себя за колени. — Я не хочу больше его смерти. Я вообще ничьей смерти больше не хочу, — поворачивает голову, устремляя взгляд вдаль. — Если ты захочешь убить кого-то — это другое, я тебя во всех твоих решениях поддержу. Но если мы говорим обо мне… я этого просто не хочу. Я устал. От этой боли. От этой крови. Я устал.              Устал…              Это слово такое прицельное и такое точное. И оно так хорошо описывает все то, что испытывал и Чонгук, но чему не мог найти выражение. Он понимает, он все понимает на самом деле. Тэхен имел право предположить, что Чонгук не сможет проникнуться его состоянием — так бы и было, если бы это случилось раньше. Но сейчас Чонгук стал чувствовать себя иначе. Стал чувствовать мир иначе. Другие эмоции стали лидерами в его голове — и это и пугало, и успокаивало одновременно. Так странно, так непривычно, но так отчего-то легко.              Чонгук гладит ему руки исступленно, позволяя себе только это, единственное, и только через это, такое короткое, пытается передать ему всю свою нежность, всю свою зависимость от его настроения, от него самого. Тэхен вечно заставляет обнаруживать себя в состоянии аффекта, когда внутри все так неразборчиво и невнятно, но так хорошо.              — Тэхен, — сдавленно и тихо, — отпусти эту боль. Мы обязательно найдем способ забрать Кино с собой. С ним все будет хорошо.              «Я обещаю», — хочет добавить, но не решается. До паники боится не суметь сдержать.              Тэхен легким взмахом крыла бабочки поднимает голову, приближается к лицу и опускает поцелуй на щеку. Сначала невесомый, а затем, когда ловит оторопевший взгляд, совсем похожий на юный, мальчишеский, улыбается и прижимается губами к теплой коже еще крепче, настойчивее.              У Чонгука уже не бабочки в животе. У Чонгука рой в животе — щекочет, жужжит, трепыхается. Страшно мешает, ощущается непривычным, но окрыляет, словно способен поднять ввысь.              — Когда придет время, — говорит Тэхен многозначительно и кладет голову на плечо. — Когда придет время… Я знаю, что все будет хорошо.

***

      

***

      Эту фразу они часто стали повторять друг другу. Она была нужна им двоим, как спасительная пилюля, которую важно принимать каждый день, чтобы не упасть в пучину паники от угрозы, с каждым днем нависавшей все больше и все ярче.              И еще они повторяли и другую фразу, и им всегда казалось, что нужно еще раз, что нужно повторить заново, и заново, и заново, и говорить ее до бесконечности, впечатывать ее, вдалбливать ее, как будто этих слов всегда недостаточно.              В этот день они взбирались по склону. Оставив лесную чащу позади, они вышли к откосу невысокой горы, с которой открылся живописный вид. Тэхен оказался заворожен этим пейзажем. Пушистые деревья малахитового цвета, маленькие и частые, одной полосой сливались в единство и становились похожими на велюровый мох: казалось, что если дотронуться, то можно провалиться в мягкость. Небо было необыкновенно огромным: белоснежные кучные облака повисали над головой, такие шелковые и большие, словно сгустки плотной и сладкой пены. Голубизна небосклона казалась настолько ослепительной и настолько яркой, что приходилось невольно жмурить глаза.              Тэхен был ослеплен этой святой красотой, этой божественной магией самого простого, но самого прекрасного в своей естественной гармонии, и он не заметил сперва, как подошел к самому краю.              Это заметил Чонгук. Он, опасаясь каждого лишнего или неосторожного его шага, поспешил за ним: точно тот какой-то несмышленый котенок, за которым всегда нужно приглядывать, чтобы он не грохнулся с высоты.              Чонгук подходит сзади и сцепляет руки вокруг талии — в этом движении немое выражение слов: я ни за что не дам тебе упасть.              В ответ на прикосновение Тэхен откидывает голову ему на плечо.              Чонгук плывет, как река, и тает, как снег, когда чувствует его тепло и запах. Внутри цветы распускаются, как на этих полях, и деревья с толстыми стволами и стеблями сначала сеются, а потом прорастают, становясь крупными, массивными, несгибаемыми.              Тэхен, удерживаемый Чонгуком, раскидывает руки в стороны, и ветер — согретый солнцем и потому ласковый — обвевает их. Ерошит обоим волосы, забивается в уши и ноздри, перемешивает ароматы — у Чонгука голова начинает кружиться от того, как много красивых ощущений здесь и сразу.              А что, если я не хочу на войну?              А что, если я хочу…              Просто быть с тобой?              Чонгук утыкается кончиком носа в шею. Оставляет самый невесомый поцелуй на коже, которая покрывается еле заметными мурашками. Обводит взглядом: тот ведет лопатками — это похоже на танец. Видит, как волосы пшеничного цвета сначала сдуваются порывом ветра, а затем укладываются в стройную волну на макушке. Чонгуку кажется, что он сейчас свихнется. От бесподобного оттенка кремовой кожи, от длинных точеных пальцев, которые он видит, когда кладет подбородок ему на плечо и смотрит через него — пальцы, которые хватают его собственные, которые гладят, способные причинить только нежность.              Чонгуку кажется, что он сходит с ума.              От красоты, которая здесь и сейчас. От красоты, которая досталась ему.              Эта неописуемая красота мгновения, которую боится спугнуть любым лишним шорохом, любым лишним вдохом: хочется замереть в этом мгновении, остановиться в нем на целую вечность, и целую вечность вот так чувствовать только свои пальцы в его и водить кончиком носа и миллиметром губ по обнаженной бархатной коже.              Я схожу с ума от тебя, Тэхен.              — Я так сильно тебя люблю… — шепчет почти в никуда, слепо доверяя ветру, который, как он надеется, распорядится словами правильно и донесет их до ушной раковины: он должен слышать это часто, он должен знать это.              До появления Тэхена в жизни Чонгука был только клан. Ровно с того момента, когда отец вырвал из рая детства, разлучил с матерью и поставил сына на путь воина. Отец обрек Чонгука на кровь, на насилие. Обрек проходить через порочный круг предательств и возмездий, но никогда не спрашивал, хотел ли этого сам Чонгук. А тот был слишком юным, когда началась та глава жизни, и сам оттого не задумывался, чего на самом деле хочет. Отец строгим воспитанием внушил ему идею, что Чонгук рожден только для того, чтобы убивать, зарабатывать большие деньги, управлять, править. И ему в самом деле казалось, что это так: до недавней поры это было единственное, что он умел. Символ катаны он возвел в абсолют — это была его оккультная реликвия, его святыня, и он думал, что в жизни нет ничего праведнее, чем воля холодного оружия. Чонгук был убежден, что это и есть он — лидер преступного мира. Он верил, что был создан для этого и что этому будет посвящена его жизнь.              А потом появился Тэхен. Из ниоткуда, словно спустившийся с небес, чтобы напомнить о том, что такое настоящая жизнь. И благодаря ему Чонгук встретился со своим «я». И эта встреча оказалась волнительной, приводящей в смятение: так бывает, когда знакомишься со своей личностью, которая пряталась в потемках сознания слишком долго. Чонгук не узнавал себя, путался, не мог объяснить себе, что происходит: слишком сильно его жизнь и его ощущение жизни перевернулись, опрокинулись; и он чувствовал себя озадаченным и смущенным.              Но теперь Чонгуку не страшно. Ему кажется, что это и есть он. Растворенный в любви к нему — и только таким он готов теперь себя видеть. Гнев, ненависть и голая гордыня — смертные грехи, которые ложно притворялись сутью личности, а на деле оказались шелухой, пылью в глаза. Но вот это ощущение самого себя, когда… любишь человека так сильно, так безмятежно, так убежденно — вот это ощущение кажется подлинным, кажется праведным. Теперь Чонгук думает, что без любви жизнь ничего не значит совсем. Такая простая в своей истине мысль, о которой раньше он просто не догадывался.              Чонгук думает, что, когда Тэхен появился в его жизни, только тогда у него на самом деле появился выбор. Как будто свобода воли, воспитанная в слишком жестоких обычаях и похороненная где-то, вдруг проснулась и стала так громко напоминать о себе.              — Люблю, — повторяет еще, утыкаясь лбом в худое плечо.              И что, если теперь я не хочу мстить?              Не хочу гореть яростью, не хочу придумывать план, не хочу расплаты, не хочу возмездия, не хочу жестокости, не хочу крови, не хочу насилия, не хочу убивать.              И что, если я хочу только любить тебя?              Хочу тонуть в нежности, хочу оберегать, хочу заботиться, хочу держать за руки, хочу обнимать, хочу слышать запах, хочу везде касаться губами, руками, хочу повторять еще раз, и еще раз, и еще раз.              Это противоречит сценарию, противоречит всем законам этого жанра, но что, если я правда этого так сильно хочу?              — Я безумно тебя люблю, — Тэхен говорит идейно, категорично, настойчиво, когда поворачивается лицом к лицу и обнимает за шею.              И тогда Чонгук прижимает его крепче и оттаскивает от края обрыва. Но Тэхен уже глазами напротив другого — в него упасть нестрашно, в него упасть хочется, жаждется. Падать и падать в глубины коричневых глаз, не боясь разбиться, не боясь умереть.              — Люблю, — слово накрывает губами и тянется ближе, во влажное и теплое. Чонгук от близости замирает, вздрагивает — все еще кажется, что она не может доставаться ему, но от смеси запаха, голоса и ощущения губ на своих губах крыша едет к чертям собачьим, и в голове не остается места, чтобы обдумать, что можно и что нельзя.              И это слово стало их заезженной пластинкой. Они не уставали повторять его, жадно глотая каждый раз. И каждый раз было мало, хотелось еще и еще.              Это слово было уже не пилюлей — это панацея, это лекарство от всех болезней. От всех вирусов, всех инфекций, от ран любой степени тяжести, от любой из бацилл.                                   Оно — когда ночью, в темноте, за закрытой дверью.              Когда Тэхен тянет руки и утыкается губами в ключицу, намекая на близость, а Чонгук вдруг содрогается телом от этого, и сердце начинает бешено колотиться так, будто ему лет шестнадцать и это его первый раз.              Оно, когда Тэхен каждую отдельную мурашку, точно осколок, собирает губами, оказываясь сверху. Когда Чонгук пристально следит за своим дыханием, думая, что задохнется от аритмии, если не будет делать этого, пока тот исследует поцелуями его тело.              Оно — когда до сбитого у обоих, когда медленно и постепенно, а потом неровно и неосторожно, когда до мокрых простыней и подушек, когда жарко невыносимо.              Оно, когда Тэхен снизу, когда обвивает ногами бедра, давая понять, что все так, как нужно, как хочется. Когда Чонгук опускается так плавно и так неторопливо, со всем трепетом и придыханием боясь доставить что-либо, кроме приятного. Когда собирает испарину со лба и шеи и солоноватый привкус до жути пьянит.              Оно — когда до дрожи, когда до хрипоты, когда до самых спутанных мыслей и неразборчивых чувств, которые просто есть и которые просто слишком сильные для того, чтобы пытаться с ними справляться.              Оно, когда:              — Чонгук… — и ногтями, скребущими по коже спины. — Чонгук… — до влажных расхлябанных поцелуев, оставляемых везде, куда можно добраться.              Оно — когда нужно еще, еще и еще. Когда так много и так мало одновременно. Когда Тэхен просит еще, когда просит о большем. Когда глаза закатываются внутрь, а рот становится пухлым розовым кольцом, из которого бесконечные выдохи и стоны. Когда Чонгук срывается с цепи, на которую посадил себя сам, и, будучи самым голодным в мире, наращивает темп и жадно глотает каждый вздох, каждый звук.       Оно — когда сильнее, когда быстрее, когда глубже. Когда это уже не просто секс. Когда это больше, чем секс. Когда до мурашек, до учащенного сердцебиения, когда до головокружения, когда до полутранса, до полуобморока. Почти до отключки. Когда уже жарко настолько, что два обнаженных тела слипаются между собой, становясь чем-то одним. Когда сплетения рук и сплетения ног, когда двадцать пальцев между собой в танце, в порыве страсти. Такой, которая не порочная, но которая священная, данная свыше.              «Люблю, люблю, люблю, люблю», — обведенное и обрисованное узорами с помощью губ по всей поверхности тела, от головы до ног, от мокрых взглядов до покалываний в кончиках пальцев.                     Люблю до потери пульса.              С тобой все кажется обременительно легким.              Тэхен — пальцами по щекам, по ресницам, по темным и липнущим к коже волосам.                     Единственное, чего хочу, — это быть с тобой.              И горы по колено, пока ты рядом.              Чонгук — руками по бедрам, по позвонкам, по лопаткам.                     И рука в руке, и плечом к плечу, и губы на губах.

***

      

***

      Новый день, и новый путь.              Прошло, кажется, больше месяца их скитаний, которые теперь ощущаются исключительно томительным странствием.              Перебираясь с место на место, они, как два отшельника, повторяли один и тут же круг действий, ставший уже привычным. Два, максимум три дня, а потом снова в дорогу. Идти, идти и идти, не оглядываясь, поскольку в спину им дышал вражеский дух.              Чонгук эту погоню осязал кожей. Он предчувствовал и знал, что все не может быть гладко. Покой — слишком дорогой подарок, который не достанется так просто.              Он чувствовал преследование мурашками по спине и каждый раз вел лопатками, невольно вздрагивая от любого лишнего шороха, от каждого постороннего звука. Бывало, от одного какого-нибудь стука он мгновенно просыпался и подскакивал, хватаясь за рукоять меча, который всегда держал где-то рядом. Стук, оказывалось, принадлежал ветке, упавшей на крышу, или какой-нибудь беспокойной птице, однако он думал, что это фальшь — и всегда нужно быть начеку, всегда наготове, важно сохранять бдительность даже во сне.              Не за себя — за него.              Тэхен это беспокойство разделял. Но ему казалось, что его долг — пытаться дарить призрачное чувство успокоения. «Я знаю, что они здесь», — говорил Чонгук. «Все будет хорошо», — повторял Тэхен, и губами в плечо.              И, как бы сильно Тэхен ни пытался убедить в обратном и себя, и его, он не мог не чувствовать эту растущую внутри панику.              Интуиция никогда не подводила Чонгука.              Это умение предчувствовать неладное кожей было для него отточенным годами жестокого опыта навыком, который всегда, к сожалению или к счастью, срабатывал верно.              Тэхен замирает на месте в леденящем душу ужасе, а Чонгук сжимает зубы и инстинктивно тянется к оружию, когда они заходят в очередной дом.              Дом, в котором кто-то был.              Кто-то, кто и не удосужился замести за собой следы.              Либо намеренно не хотел.              В хижине все было перевернуто вверх дном. Мебель раскинута в разные стороны и сломана. Посуда вынута из всех ящиков и перебита целенаправленно, осколки ее беспорядочно валялись повсюду. Какие-то документы, старые бумаги, личные вещи — все разворочено и стихийно разбросано. Кто-то совершал здесь грубый обыск в спешке, либо же кто-то умышленно пытался заявить о своем визите, точно дать понять, что здесь были.              У Тэхена кружится голова и перед глазами плывет. Он начинает чувствовать, как его качает, как он теряет равновесие — от страха, от безысходности, от растерянности.              — Чонгук, — произнося, он хватает за запястье, намереваясь успокоить не то его, не то себя.              — Они где-то рядом, — отстраненно и строго констатирует он, пытаясь оценить степень бедствия.              — Точно? — складывает брови домиком, испытывая огромную черную скорбь.              — Они дают понять, что знают. Дают понять, что они близко.              Чонгук в смятенной неразберихе из-за острых эмоций — одновременные отчаяние, злоба, тревога. Он пытается придумать новый план очень быстро, чувствуя, как человек, за которого он должен до конца, держит его за руку, как не может унять дрожь.              — Мы будем бороться, — шепчет Тэхен отрешенно и смотрит в сторону стеклянными, наполненными влагой глазами.              — Нет, — обрывает Чонгук.              Он поворачивается и хватает того за предплечья. Держит крепко и заглядывает в центр округлившихся темных глаз.              — Но если нет? — несмело спрашивает Тэхен.              — Нам нельзя оставаться в стране. Мы доберемся до западной границы — там есть мои люди. Мы найдем их, и они помогут нам перебраться.              — Куда?              — Мы поедем в Китай.              — Это очень опасно.              — Менее опасно, чем оставаться здесь. Они из-под земли нас достанут, если им это будет нужно. Они умеют. Поверь, — Чонгук хмыкает в самом горьком в мире сожалении. Тяжело противодействовать тем, с кем сам учился всему этому, или, что еще хуже, тем, кто тебя этому учил.              — Но как же твой клан? Ты просто так отдашь его им?              Тэхен задавать эти вопросы не хочет, они больно щемят в сердце, от них ужас разрастается в животе.              — Тэхен, — Чонгук произносит осторожно, как можно более мягко, стараясь убедить его, что все это вовсе не страшно, — я не хочу.              До твоего появления клан был единственно важной вещью в моей жизни. Я знал только это. Я и не задумывался о том, что бывает какая-то другая жизнь, она казалась мне слишком недоступной для того, чтобы даже мечтать о ней. Это был выбор без выбора: я был поставлен на эту роль, я был вынужден пройти путь и добраться до самой высокой точки. Я верил, что это место уготовано мне судьбой, однако это всегда был обман, Тэхен. Благодаря тебе я впервые задумался о том, что это не то, чего я на самом деле хочу. Ты открыл во мне другие желания, которые до тебя были спрятаны где-то очень глубоко. Я больше не хочу воевать. Я хочу быть с тобой. Рядом с тобой, вместе с тобой. Я не хочу рисковать ни твоей жизнью, ни своей. И я вынес урок: в том мире исключений не бывает. Пока ты часть того мира, твоя жизнь и жизнь твоих близких всегда в опасности. И если раньше этот риск был для меня привычен, как глоток воды, потому что мне нечем было жертвовать и нечего было оберегать, а себя всегда было не жалко, то сейчас у меня есть что-то чересчур ценное, что подвергать опасности я уже не готов. И это ты. Хочу быть с тобой, а не с ними. Хочу мира с тобой, хочу семью с тобой. Может быть, я тороплюсь, прости, если пугаю тебя сейчас. Может быть, не сразу, но я очень этого хочу. Раньше клан был моим миром, но сейчас мой мир — это ты.              — Чонгук… — внутри все сжимается так жалостливо, что он чувствует, как все мышцы сводит от внезапного напряжения.              — И я сделаю все, чтобы защитить тебя.              — Чонгук, — жалобно протягивает, утыкаясь лбом в лоб и прикрывая глаза. Сжимает в крепкое объятие, накрывая собой, пытаясь отдать всего себя в служении ему.              Эти слова для Тэхена как доза самого действенного лекарства, как распутанные веревки, как звук сложенного оружия, как сдаться, но на самом деле победить, как воздух, как что-то самое заветное, как что-то незыблемое и свято чтимое, к чему и подойти страшно.              — До конца, Тэхен, — и мажет губами по глянцевой коже.              — До конца, — связывает обещанием, за которым обетованная свобода.              И руки в руках. И плечом к плечу.