Эхо станет голосом

      Чонгук к Юнги пришёл через два дня домой. Застал омегу, когда тот в ванной сидел и бездумно по воде руками водил, даже глаза на вошедшего не поднял.       — Я, кажется, говорил тебе, что безответственно пропускать работу, — уперевшись о косяк двери, ровно напоминает.       — Говорили, господин, — себя за предплечья обнимая, шепчет.       — Тогда почему мне сообщают, что ты снова в кофейне не появляешься? — словно маленького ребёнка, вопросами к мысли, которую донести хочет, подводит.       — Я устал, — жалобно на нависающего сверху Дьявола смотрит, безмолвно перерыв сделать просит.       — Не слышу, — ближе подходит, на край ванны садится и подбородок чужой цепляет, издевается.       — Я устал, господин. Можно мне отдохнуть немного? Я... Я немного передохну и вернусь на работу, — молит хотя бы сейчас услышать.       Чонгук пальцами грубо слёзы, беззвучно по щекам Юнги скатывающиеся, утирает, несчастное лицо рассматривает, с ответом нарочно тянет, ожиданием мучает, своей властью наслаждается. Отпускает подбородок чужой резко, вместо этого в волосы руку вплетает, треплет сначала, потом хватет грубо, назад оттягивает, накланяется близко и предупреждает:       — Я тебя и так гулять водил, чтобы ты отдохнул. Но сегодня я добрый, так и быть, у тебя ещё три дня, чтобы в себя прийти, потом, чтобы был на работе. Я лентяев не люблю, но ты слишком вкусный, тебе трудно отказать, — каждое слово на языке смакует, щурится довольно.       — Тем более, так хорошо для меня постарался недавно, заслужил. Так ведь, малыш? — в шею насильно открытую целует.       — Да, господин. Спасибо, господин, — всем телом дрожа, бормочет покорно, Чонгуку удовольствие доставляет, наркотиком по венам растекающееся. Дозу получив, альфа уходит.       Два дня Юнги в постели лежит, лишь в туалет иногда поднимаясь, не думает ни о чем, глаза закрывать боится. На третий глатает снотворное, чтобы хоть так немного поспать, просыпается утром от кошмара, себя с матраса за шкирку соскребает.       Пока он водой захлебывается, отчаянно за мостки хватается, пока его на дно тянет с невероятной силой, кто-то из-за кустов за происходящим наблюдает.       С того дня каждый новый ровно такой же, как предыдущий: в холодном поту от кошмара очнуться, свои ошмётки по квартире собрать, на работу выйти, до дома добраться, не отключившись по дороге где-нибудь, снотворного наглотаться, до нового-старого кошмара пару часов поспать. Даже есть забывает, словно тень в пространстве окружающем передвигается.       Чонгук не приходит, только Кай невдалеке трётся где-то постоянно, своему боссу всё докладывает. Юнги всё равно, он на своём по сердцу режущем кошмаре сосредоточен, в реальность редко возвращается, только механически обязанности бариста выполняет.       Никому ничего рассказывать не хочет, к психологу идти — тоже. Молчит всё время, совсем улыбаться перестал. Все стаканчики с милыми рисунками выкинул, на базовые белые заменил.       О наркотиках дело замяли, Чонгуку такие проблемы ни к чему, в личном деле омеги пометку о приводе в полицию за хулиганство внесли: на дорогу вышел, движению мешал, а пострадавших не было, поэтому штрафом отделался. Офицер с тех пор стал постоянным посетителем в кофейне, словно отец за сыном пригладывает: Юнги и на это всё равно, зато тётушке так спокойней.       Юнги себя потерял, найти в потёмках не может какой месяц уже, какое ему дело до того, кто за ним наблюдает?       Тэхён каждый рассвет встречает, топча газон недалеко от любимой-ненавистной кофейни, в которую зайти не решается, радости ни от одного получить не в силах. Он и раньше красоты в окружающем мире не наблюдал, теперь и подавно: только грязь да плесень.       Вся красота мира для него в одном цветке оказалась спрятана, в том, что он собственноручно загубил, ухаживать из гордости оказавшись.       Сегодня Юнги стоит перед входом особенно долго, на ключи смотрит, голову опустив, зависает, в очередной раз в воспоминания ныряет, около пятнадцати минут выплыть не может. Себя за руку кусает, чтобы в чувства прийти, за слабость наказывает.       Тэхён следит за происходящим, решается: сегодня точно внутрь зайдёт, иначе может поздно стать. Каждая попытка омеги самому себе навредить ожогом на теле альфы невидимым остаётся.       Тэхён понятия не имеет, что нужно сказать, поэтому ляпает первое, о чём думает, когда к бару подходит:       — Я кофе, — не самое удачное начало.       — Нет, я хотел сказать… Какой кофе посоветуешь? — матерится себе под нос, тяжело вздыхая.       Юнги поднимает на него глаза и минуту просто смотрит в упор, кажется даже не дышит, а потом, шумно набрав в легкие воздуха, прячет взгляд и ровно отвечает:       — Медовый раф.       Ким Тэхён ни омегу, ни его голос не признаёт. Верить, что произошедшее так его сломало, отказывается. Нервно усмехается и не замечает как в слух произносит:       — Да ладно, тебе же это тоже нравится. Не насильно же он тебя рядом с собой держит.       У Мин Юнги в голове вот-вот третья мировая разразится. Не насильно. Нельзя же человека насильно заставить быть рядом. Конечно, не насильно.              — Мы не в отношениях, — глаза в глаза.       — Даже он это отношениями не считает: с домашними животными и игрушками в отношения не вступают, — усмехается горько.       — Он просто пришёл и всё, что было, забрал и разрушил, — на шаг назад отступает, стену плотнее предыдущей перед собой выстраивает.       А знает ли Тэхён что произошло? Что Юнги пережил до того, как он появился, и через что прошёл после того, как взбесился и ушёл? Ушёл, оставив с Чон Чонгуком наедине. Оставив с человеком, который заставлял младшего быть рядом, к себе насильно за поводок привязал. Оставив на растерзание.       Ничего он не знает. Идиот эгоистичный.       — Медовый раф. Мне медовый раф, — не придумав ничего лучше, снова наедине оставляет, на этот раз с самим собой. Хотя Юнги один никогда не остаётся. Его демоны, дьявола приспешники, постоянно преследуют: что в жизни по пятам ходят, пока Главный не вернётся, что в мыслях донимают, о прошлом и будущем пугающем нашёптывают.       Омега глаза закатывает, наверное, даже сам не замечает как, затухает также мгновенно, как вспыхнул, бесцветно мажет по силуэту мужчины, кивает, цену озвучивает и делать напиток отходит. От себя, от реальности, от альфы сбегает в процесс. Следит за кофемашиной так внимательно, будто она приставленный к нему стажёр и делает что-то впервые.       Мин хватает со стойки первый попавшийся стаканчик, готовит кофе, отдаёт покупателю и садится на стул. Замечает лежащий на столе маркер. Кажется, снова что-то рисовал пока блуждал по лабиринтам мыслей. Не пытается вспомнить что именно: всё равно бесполезно, да и, наверное, уже лежит его рисунок где-то в мусорке. В кофейне из белых листов только бумажные стаканчики.       Он потерял хоть какую-то точку опоры. Не может понять что́ чувствует. По вечерам, после кошмаров или в такие моменты, как был сейчас, его накрывает эмоциями так сильно, что он абсолютно не может их контролировать: кричит, ругается, плачет, расцарапывает себе живот или шею, чтобы выпустить комом застрявший там воздух, учится дышать заново. Резко успокаивается и большую часть дня ходит, словно вообще никаких эмоций не чувствует, как робот выполняет все поставленные перед ним задачи, только монотонно здоровается, перечисляет напитки, заторможенно на вопросы покупателей отвечает.       Последнее время начал рисовать. Посетителей в кофейне мало, Чонгук постарался, чтобы приходящие раньше не горели желанием возвращаться, а новых привлекать — сил и желания уже у Юнги нет. Он сидит на стуле за стойкой и бездумно что-то вырисовывает на стаканчиках. Когда начал этим заниматься не знает, понял, что делает, только тогда, когда один омега поблагодарил за сделанный кофе, сочувствующе поджав губы, отошёл, а потом вернулся со смущённым «Вы очень красиво рисуете». Юнги тогда кивнул, не понял откуда незнакомый парень знает, а глаза опустил и маркер в своей руке увидел. Догадался.       Последнее время все смотрят на него сочувствующе. Улыбаются неловко, благодарят тихо, поддержать пытаются. Юнги не понимает почему. Наверное, он не очень выглядит: сложно сказать, если одеваешь то, что под руку попадётся, и в зеркало не смотришь, потому что просто забываешь об этом думать. Да и какое им вообще дело: до этого же не было ни-ка-ко-го.       Тэхён от бара отходит, вернуться хочет, но что сказать или сделать не знает, поэтому не решается. Стоит, на месте топчется посреди зала, в руках стакан вертит, замечает, что вместо очаровательных маленьких рисуночков маркером вырисован мрачный сюжет:       Один человек стоит у дерева и смотрит на другого, который в воде. «Помоги мне» — два слова, которыми исписано всё пространство между ними.       Юнги погибает, а Тэхён просто наблюдает за этим. Альфу словно током прошибает. Он быстрыми шагами доходит до туалета, выливает напиток и ошарашенно пялится на рисунок. Через пять минут возвращается обратно.       — Что это? — тыкает пустым стаканчиком бариста почти в лицо.       — Медовый… — поднимает глаза и запинается, наткнувшись на своё творение. Назад пятится, словно в бреду бормотать начинает: то разбудить, то уйти просит. Тэхён пугается, просьбу игнорирует, бар обходит и падающего на спину омегу ловит.       — Юнги… — а тот дёргается, развернувшись, от него отталкивается, громче одно и тоже повторяет. Спиной в стойку упирается и через минуту теряется, понять не может: что альфа здесь делает? Смотрит удивлённо.       — Не понравился? Медовый сладкий должен быть. Слаще, чем обычный, — снова смотрит отрешённо, говорит медленно.       — Понравился, я просто… Заблудился, — хмурится, глупость абсолютную ляпает, но Юнги, кажется, не понимает: кивает, на дверь позади себя показывает, из-за бара выпускает. Тэхён быстро по пути оставленный на столешнице стаканчик забирает, незаметно рисунок под ладонью прячет.       На улицу выходит, не оборачивается, материться громко, когда с первого раза достать сигарету из пачки не может, потому что трясёт, и впервые набирает номер, который ему старший брат записал. Сокджину звонит, потому что боится. И он впервые это признаёт. Дуло пистолета к голове приставленное так не пугало, как глаза Юнги безжизненные, когда вспышка эмоциональная закончилась.       — Не смей говорить мне, что с ним что-то случилось, — тот только через минуту отвечает.       Омега по магазину гулял, когда на экране звонок высветился от того, кто звонить не должен, тормозит посреди пути, долго неверяще на телефон смотрит: Тэхён клялся, что по своему желанию никогда его не наберёт, когда старший номер выбивал на всякий случай.       — С кем? — не сразу понимает о чём собеседник беспокоится.       — С ним всё нормально, я… По другому вопросу.       Сокджин выдыхает, а потом вновь напрягается, узнать пытается, что случилось, но получает лишь краткое:       — Не по телефону.       Встретится дома через пол часа договариваются. Тэхён себе коньяк покупает по дороге: на трезвую голову рассказать и попросить о помощи не сможет. Алкоголь ещё до прихода омеги открывает, на диване сидит и в одну точку пялится, в голове единственный момент по кругу прокручивает.       — Ты меня пугаешь, — комментирует Джин, когда в гостиную заходит и альфу видит.       — Себя тоже, — в знак приветствия кивает.       Решается долго, минут десять молча сидит, открытую бутылку допивает.       — Намджун тебя в наши дела не посвящает и мне запрещает, но ты же знаешь кто такой Чон Чонгук, да? — согласия дожидается и вздыхает тяжело:       — Он извращенец, — злится, зубами скрипит.       — Ебучий извращенец, который из живого человека себе игрушку сделал и, в конце концов, сломал её и выбросил. Его, — тут же исправляется и усмехается горько:       — Я идиот, не ему поверил, а Намджуну, что он не против, — заключает.       — Действительно идиот, — качая головой, соглашается.       — Только вам, ненормальным, такое может понравится, — фыркает, себе тоже выпить наливая.       — И Намджун идиот, всех под одну гребёнку гребёт: я с ним… добровольно, он думает, что и у других так же всегда.       Возвращаясь домой, Намджун с огромным удивлением обнаруживает на диване пьяных Джина и Тэхёна. Вместе. Они не говорили друг с другом много и, вероятно, вскоре их отношения вернуться в прежнее русло, они продолжат цеплять и задирать друг друга с завидной регулярностью, но сейчас Юнги их объеденил. Сейчас они чувства к маленькому омеге разделяют.       Джин чувствует несправедливость и боль за незнакомого омегу, Тэхён, помимо боли, что-то другое. Да и боль, наверное, другую чувствует. Сокджин — сопереживает, альфа — боится, что Юнги не справится, благодаря ему не справится.       Джин обещает помочь. Этим же вечером своему альфе без подробностей сообщает, что завтра гулять пойдёт. Наведывается в кофейню, адрес которой Тэхён дал. Омегу сразу узнаёт, его горчащий запах чувствует, понимает, что тому хуже гораздо, чем он думал, в ужас от этого осознания приходит. Долго с мыслями собраться не может, чтобы придумать как к себе внимание привлечь и диалог начать.       — Вы когда-нибудь пробовали гляссе? — наконец делает попытку.       — У нас нет в меню гляссе, — растерянно хлопая глазами несколько секунд, сообщает Юнги и пододвигает меню с напитками к посетителю.       — О, правда? Я думал сейчас это популярно, — он делает вид, что оглядывается кофейню, считая количество покупателей, и немного подумав, добавляет:       — Я умею его делать, один мой старый знакомый этот кофе очень любил. К моему удивлению, у Вас здесь мало посетителей, — улыбается хитро.       — Хотите научу? Это действительно вкусно! К тому же многим нравится.       — У меня нет мороженного, — по какой-то причине это единственное, что смущает.       — О, так Вы знаете необходимые ингредиенты, — ликует Джин.       — Начнём с того, что меня зовут Сокджин, а ты можешь звать хёном. Не против, если я буду на «ты»?       — Юнги, — он кивает согласно, даёт разрешение на неформальное обращение.       — Красивое имя, — в отличии от Юнги, он не перестаёт сиять своей красивой улыбкой с того момента, как заговорил.       — Я схожу в магазин и куплю подходящее мороженное, а потом попробуем вместе его сделать, да?       Провожаемый растерянным взглядом омеги Сокджин выходит из кофейни и облегчённо выдыхает: первый шаг сделан.       Юнги не нужно много раз объяснять что необходимо делать, он схватывает на лету, поэтому вторую кружку гляссе делает уже сам, за что старший его хвалит:       — Получилось почти идеально, его смело можно добавлять в меню! — уверенно кивает своим же словами и делает ещё один глоток, предлагает посидеть за одним из столиков и поболтать пока нет новых посетителей.       Юнги соглашается, не видит смысла отказываться и послушно идёт за омегой следом. «Поболтать», конечно, выражение в данной ситуации крайне громкое, потому что Джин единственный, кто говорит, но его это, кажется, вовсе не смущает.       Понимает, что Юнги вряд ли даже слышит всё, о чём он рассказывает, но то, что тот спокойно сидит рядом, к тому же, иногда кивает или мычит, таким образом принимая участие в беседе, его уже успокаивает: есть все шансы маленькими шагами привести его в норму.       Ким проводит в кофейне около четырёх часов и по дороге домой понимает, что даже если бы не произошедшее, то, всё равно, встреться они с однажды просто так, захотел бы подружиться. Несмотря на молчаливость и отстранённость, Юнги к себе притягивает. Джин думает, что омега должен быть улыбчивым и очень милым, когда не потерян.       С этими мыслями он заходит в дом, положительно кивает обеспокоенному Тэхёну, появившемуся в проёме, слышит как тот облегчённо вздыхает и тут же, прячась на кухне, ругается на закончившиеся в пачке сигареты, уходит к себе. Достаёт свой любимый чемоданчик, чтобы сделать какой-нибудь браслетик, который в следующий раз подарит Юнги.       Усаживаясь поудобнее в кресле под лампой, с горечью осознаёт, что никто из тех, кого он привык называть друзьями, не вызывает в нём такого трепета и желания помогать и защищать, как этот омега, которого он впервые видел.