Эхо станет голосом

      Намджуну, чтобы понять, что Джин не просто резко начал любить гулять, не понадобилось много времени. Выяснить куда именно или, лучше сказать, к кому он постоянно ходит тоже большого труда не составило.       — Ты приставил ко мне слежку! — возмущается Сокджин, не позволяя поднявшемуся с кровати старшему обнять себя за плечи.       Он пришёл домой в хорошем настроении, выпил на кухне сока и поднялся в комнату, где его уже ждал муж. Злой Намджун сидел на постели, скрестив руки, и на вопрос «Что случилось?» начал требовать объяснить связь омеги с Мин Юнги.       — Я защищаю тебя, — стиснув зубы, проговаривает альфа. Его такое беспечное поведение, мягко говоря, удивляет.       — Ты не удосужился рассказать мне с кем гуляешь, поэтому я приставил к тебе своих парней, — попрекает, не желая обвинённым оставаться, намерения оправдать пытается.       — Ты не спрашивал с кем я гуляю и приставил своих громил следить за мной! — на своём стоит.       — Ради твоей безопасности, — вновь повторяет, как заезженную пластинку.       — Это просто омега, маленький безобидный омега, у меня не может быть друзей? — отчаянно выдыхает, не подпускает к себе ближе, наоборот отдаляется.       — Ты запрещаешь мне заводить друзей, Намджун? — разочарованно губы поджимает.       — Я не запрещаю тебе заводить друзей, но выбирай нормальных, — от злости на чужую глупость кулаки сжимает.       — А Юнги не нормальный по твоему? Что с ним не так? — внутри от страха сжимается весь, в дальний угол комнаты забивается, но виду не подаёт, храбриться, с вызовом в чужие-родные глаза смотрит.       — Малыш, ты не понимаешь, — шипит, боясь, что ещё немного и уже остановится не сможет.       — Не смей так называть меня сейчас, Ким Намджун, не смей, — шумно выдыхает, делая шаг назад. Он думал, что они уже прошли этот этап, но оказалось, нет. Оказалось, они будут бесконечно ходить по кругу и сейчас вновь вернулись в начало.       Они познакомились шесть лет назад, когда им было по тридцать одному году. Джин тогда уже был знаком с Чонгуком, благодаря его отцу. Знаком не самым приятным образом, разумеется.       В этой семейке нет и быть не может кого-то нормального: одни психопаты, которые из поколения в поколение выращивают себе подобных.       — Он омега Чон Чонгука. Ты же знаешь его. Ты сам его боишься.       — Мой сын конечно младше, но ты невероятно красив, поэтому не думаю, что это не станет проблемой, — старший Чон всегда ходил с палкой, на которую опирался, и которой любил пинать в живот своих жертв. Большую часть времени он вальяжно рассиживал на кресле, ведя будто бы милые беседы с молодым человеком, что сгорбившись сидел на полу и обречённо рассматривал запачкавшийся своей кровью ковёр.       Отец Сокджина задолжал большую сумму старику, который тогда был главой мафии. Отец Чонгука готовил своего сына к тому, чтобы передать ему свой кровавый, на костях построенный трон. Мужчина подарил сыну омегу, но тот быстро наигрался потому, что ещё был юн, чтобы так умело, как стал делать это после, ломать людей. У Сокджина к внешности прилагается ещё и характер, разбираться с которым тогда у Чонгука не хватило терпения.       Зато хватило у Намджуна, с которым они познакомились на какой-то тусовке, нажравшись кокаина. В конечном счёте «Я тебя от него спас» стало куда более эффективной дрессировкой, чем избиения и брошеные в гневе оскорбления.       Ким Намджун о Ким Сокджине почему-то заботился, а когда осозновал, чем занимается, злился и всю злость на омегу скидывал, спасением, о котором его никто не просил, попрекал. Ким Сокджин в Ким Намджуна вляпаться зачем-то умудрился, а, когда осколки разбитых розовых очков глаза царапать начали, сбегать было уже поздно. Ушёл, попробовал, так сам же потом вернулся, идиот. Сердце у него видите ли скучало невыносимо.       — Юнги не его омега. Чонгук урод моральный и делает с Юнги то, что нельзя назвать законным или добровольным. Не пытайся сказать мне, что этот маленький омега с ним по своей воле. Даже не пытайся.       Альфа ответа на это не даёт, из комнаты выходит, хлопая дверью громко, чуть с петель её не сносит. В клуб едет, развеяться надеется: возвращаться сегодня не планирует, иначе один из них к утру в постели разбитый валяться будет и ненавидеть снова.       Омега остаётся стоять к стене словно плитой бетонной прижатый, дёргается на грохот, вместе со стенами содрогается, слезы беззвучно по щекам скатывающиеся чувствует. По стене вниз сползает и, слыша как входная дверь хлопает, боль плачем на ружу выпускает.       — Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Весь мир ненавижу, вселенную ненавижу, судьбу ненавижу, но не его, — словно молитву шепчет обречённо.       — Почему не его? — к воздуху обращается, что словно даже перемещаться по пространству перестал, замер в напряжении.       Сидит, мыслями и воспоминаниями съедаемый, поверить не может, что произошедшее пару часов назад — реальность. Снова уговаривает себя всё забыть, сам себе объясняет почему обо всём, что муж творит, думать не стоит. Всё равно думает обо всём, бесконечно то, что три года в тёмном подвале сознания запирал, в голове проигрывает, с ума сходит.       На дворе ночь давно, супруга всё нет. Джин знает, что и не будет, сегодня точно. Но хоть бы сообщение написал.       Экран телефона, что рядом валяется, светится от входящего уведомления. Написал. Только не он. Yg: Хён       Юнги пол часа сидел с мобильным в руках, гаснуть ему не позволял, всё пустое окно диологовое гипнотизировал. Тыкая в очередной раз, чтобы не заблокировался, случайно отправил.       Старшего своим случайным сообщением от самоуничтожения спас. Джин словно только этого и ждал, уже и в весточке от мужа нет необходимости. В попытках спасти Юнги, он своё спасение находит. Sj: Я здесь. Тебе снова приснился кошмар? Yg: Они сняться мне каждую ночь, но сегодня был немного другой, не тот же, что всегда.       Сегодня его не одного на дно тянуло, кто-то рядом был, вместе с ним тонул, чьими-то руками бережно в воду следом отправленный. Sj: Расскажешь?       За чужие слова, как за якорь, цепляется. Из болезненных воспоминаний выныривает, слезы вытирает, ответа ждёт. Yg: Сначала Вы, хён. Почему не спите так поздно?       За тебя переживаю и с мужем поругался, — набирает, удаляет, снова набирает. Не знает как правильно сообщить. Sj: За тебя переживаю и с мужем поругался. Эти две вещи связаны очень крепко, но не уверен, что готов сейчас рассказать тебе почему. Yg: Боитесь, что я разозлюсь на Вас, хён? Или есть что-то ещё?       Когда Сокджин ответил, ураган внутри вмиг штилем стал, но не спокойствие, а пустоту сердцу подарил. Юнги бояться перестал, эту долю старшему неосознанно передал. Sj: Ты начал разговаривать со мной, поделился секретом, я боюсь, что перестанешь мне доверять. Sj: Боюсь, что разобью тебе сердце.       Каждое слово двести раз перечитывет, думает несколько минут прежде чем кнопку «Отправить» неуверенно нажать. Yg: Так же как когда-то разбили себе? Yg: Хён, я всегда слышал, что Вы рассказывали, с самого начала. И у Вас на обоях стоит его фотография.       Улыбается чему-то, хмыкает, представляя удалённое лицо Кима. Сокджин наоборот теряется, вспомнить не может, когда успел себя сдать, не помнит, чтобы что-то о Намджуне рассказывал, кроме забавных историй. Yg: Ваш мужчина пугает меня не многим меньше, чем Чон Чонгук, но... почему-то Вам мне хочется доверять.       Глупо. Нельзя показывать, что привязался. Привязываться нельзя. Удаляет, другое набирает. Yg: Тётушка говорит, что глупо ненавидеть одного человека из-за того, что он знаком с другим, который сделал что-то плохое. Я дам Вам шанс самостоятельно сделать что-то хорошее или плохое. В любом случае, я сейчас не слишком раним, думаю, пережить новое предательство будет не так уж сложно, когда в сердце пусто. Sj: Нет, Юнги, пожалуйста, не говори так. В твоём сердце не может быть пусто. Прости, что пытался скрыть от тебя свою связь с Намджуном и Тэхёном. Yg: Всё в порядке.       — Конечно нет, боже, конечно нет, о каком порядке может идти речь сейчас? — обречённо стонет Сокджин, разговаривает с гаснущим экраном. Сообщение отправить не решается. Думает бесконечно долго, с телефоном в руке так и отключается.       Утром подскакивает ни о чём кроме Юнги думать не в силах. Он уже давно табличку «Ремонту не подлежит» со своего сердца не снимает, нельзя позволить и младшему такую всю жизнь оставшуюся носить.       — Забери его. Что хочешь делай, но забери его оттуда. Спрячь так далеко от Чонгука, как только сможешь, — первым делом к Тэхёну бесцеремонно врывается. «От себя тоже» — не договаривает.       Ким перемены со вчерашнего вечера ждал, слышал как пара в спальне ругалась, а потом и сам от старшего отборного мата наслушался, в суть слов между ним мелькающих не вникал, всё о Мин Юнги думал.       Заберёт, конечно заберёт. Только почему до этого не забрал? Что останавливало?       Даже сейчас отчего-то медлит. Сидит в машине на привычном уже месте, на руль смотрит которую минуту. Осознаёт слишком резко: что-то не так. В кофейне посетителей нет, а невдалеке знакомый кортеж стоит.       — Твою мать! — матерится громко, со злостью дверцей хлопает и быстрыми шагами до заведения доходит. Телохранители его в лицо знают, не раз с боссом видели, приказа никакого на счёт мужчины не получали, потому пропускают без вопросов.       — Всё в порядке, — тихо проговаривает себе под нос Юнги, в то, что написал, себя же поверить уговаривает. Вздыхает, ещё раз проверяет последнее сообщения, понимает, что отправил его двадцать минут назад. Усмехается криво и глаза прикрывает.       В сон тянет невыносимо, но уснуть всё равно не получится, уже ни одной бессонной ночью проверено, поэтому спускается с кровати медленно, наслаждается тем, как босые ноги холод пола трогает. Сил и желания делать что-либо нет, поэтому в душ залезает, раздеться забыв. На голову обрушающемуся потоку воды подставляется, ни о чём не думает.       Вытеревшись и промокшую насквозь одежду на первую под руки попавшуюся футболку и штаны сменив, на кухню выходит в один стакан воды на два наливает, лужу образовавшуюся полотенцем накрывает, и уходит, по пути, в коридоре натянув ботинки, на работу.       Заученную наизусть дорогу до кофейни не задумываясь преодолевает, только шелесту листьев улыбается едва заметно. Оказывается на месте слишком рано, зажигает по углам свет, лениво начинает стулья переворачивать.       В голове мысль неожиданно появляется, сладкая, словно кто-то за спиной стоит и нашептывает: что, если поджечь сердце? Наверное гореть оно будет красиво. И не больно.       Юнги дурман вдыхает медленно, соблазну лёгкость долгожданную обрести поддаётся, глаза прикрывает и рукой осторожно под свою одежду забирается. По животу ведёт и выше, на груди останавливается, слышит биение о кости отчаянное, словно кто-то наружу просится, из клетки выпустить молит. Кожу царапает, представляет как сам, своими руками орган от мук спасёт, из тела бренного вытащит.       Подумать о том, правильно ли огонь пылать будет, к небу стремясь, или вместе с кровью капающей вниз ожогами на земле останется, не успевает. В кофейню Чонгук врывается, громким хлопком двери все мысли перебивает. Убивает или от самолично задуманной казни спасает — не понятно.       — Иди сюда, — мужчина на ближайший стул садится, с противным скрипом его выдвинув. Смотрит на растерявшегося омегу как хищник. Он уже больше двух недель не появлялся, о своём существовании не напоминал. Может и трёх больше, трудно сказать точно. К слову, в этом необходимости и не было, он своё имя уже успел под коркой у парня высечь, тому трудно забыть будет, если не невозможно.       Юнги губы на несколько секунд поджимает, глаза в глаза Дьяволу смотря, потом шаги тихие делает, к старшему подходит, голову опускает и, дышать забывая, ждёт.       Чонгуку это картина нравится безумно. Но кое-что всё же стоит подправить. Он ногу вперёд выставляет, носком ботинка чужую обувь толкает, знак даёт. Когда мальчик не понимает знак сразу, его один из громил сзади стоящих, под колено пинает.       — Ты забыл, как надо показывать своё уважение? — воркует альфа, наблюдая за тем, как Юнги выпрямляется и край верхней одежды сжимает до треска, подняться с колен не решаясь.       — Молодец, — по голове треплет, за послушание поощряет. Подбородок цепляет резко, на себя смотреть заставляет. Подмечает, что его имени на шее не хватает.       — Скажи мне, щеночек, — время тянет, чужой страх на языке смакует, вкусом наслаждаясь.       — Тебе действительно понравился этот Тэхён? — за губу кусает, глаза вмиг расширевшиеся с самого близкого расстояния рассматривает.       — Нет, господин, — испуганно сглатывает омега, всхлипывая от того, как сильно ему челюсть сжимают. Кромсает футболку, себя от мысли руки вверх потянуть, чужим рукам сопротивление оказать останавливает. Нельзя.       — А вот ему ты, кажется, очень, — злобно цокая, отпускает, на спинку стула опирается, наклонятся, устав.       — Это сучонок решил со мной потягаться и следом за братом у меня угощение отобрать.       Юнги понять не может, о чём ему говорят, но ярость в чужой крови лавой кипящую отчётливо видит, уже воображает, как его в этой лаве сожгут заживо за то, чего он не совершал.       Дверь снова громко об стену бъётся. Омега знакомый голос краем уха цепляет, а глаза на уже пустой стул опускает, замечает, что он цветом своим на песок похож, представляет как по нему человечки бегают маленькие, а старшие, пледы разложив лежат и загорают. Стоит как-нибудь устроить пикник, когда тепло будет, сейчас... Какое сейчас время года?       Где-то вдали слышаться выстрелы и Юнги вдруг вспоминает, что забыл разложить обратно баночки, когда починил недавно рухнувшую в кладовой полку. Он кивает сам себе, имени своего с чужих губ в испуге слетевшего не слышит, подняться собирается, как чувствует жар, руки в мгновение коснувшийся, от него, словно раскалённый метал, медленно растекается тепло, неприятно кожу цепляющее.