Истиной лгать

      Раскрыв местные книги о йотунах — библиотекарь с терпением в голосе и раздражением в поспешности жестов помог разобрать, что именно ему нужно, — Тор с усилием сдержал злость: из асгардских было вымарано всё. Бессонными ночами он блуждал в тумане недосказанности, спотыкался о камни нелепых догадок и заблуждений, принимал на веру страшилки, какими пугают детей. Чтобы не увидеть ни слова о том, что в действительности бы его ужаснуло. Йотуны не уподоблялись животным, — но чему-то более дикому, яростному. Пили кровь — зверей, не людскую, не собственных непослушных детей. Кровь врагов омывала горло не каждого — тех, кто в чудовищных ритуалах отрицал всё остальное. Себя. Так поступали безумцы, единицы из сотни, из тысячи.       В читальных залах дворцовой библиотеки Тор за книгами провёл день, следующий за смущающим откровением Локи, и утро после него. Внешнее спокойствие лица его во время чтения не отменяло того, что внутри — всё горело. Лживость слов, что с детства окружали его, воспламеняла в нём ярость; правда ранее неизведанных текстов разжигала огонёк интереса. Мысли перед сном о прочитанном вели к мыслям о Локи, о рисунках анатомических книг и о том, как всё устроено у него. Интерес становился желанием узнать самому, не выдумывать, увидеть — как есть. Желание постичь загадку существа Локи наводило совсем на мысли иные. Иные фантазии. Те, что опаляли стыдливым румянцем шею и щёки, горячкой возбуждения — чресла. Запретно, неправильно. Недостойные мысли.       Бесстыдные сны.       В них у Локи холодная кожа — растопить её лёд своей, поцелуями, горячим дыханием невозможно. Обозначить себя непривычным теплом.       В них у Локи горячее лоно, обнимает плоть сладостно, тесно, не по-женски жёсткие бёдра сжимают бока. В напряжённую твёрдость мышц ног его Тор впивается пальцами с силой, оставляя следы — не желая от себя отпускать. Со всей страстью, жаждою неуёмной беря его, трепещущего, непокорного, отдающегося с боем и не своей болью — спина Тора ногтями исполосована, длинные симметричные шрамы от лопаток до поясницы узором своим роднят его с йотуном. Боль эту Тор принимает как ласку каждое мгновение, что Локи принимает его, оскалив хищные зубы. Горячий и мокрый.       Исподнее мокрое, как у юнца, когда Тор просыпается.       Он благодарен за то, что Нгай И не комментирует ночную смену одежды.       Тор поселился в комнатах Локи, той, что служит приёмной — отчасти из-за того, что теплее место во дворце едва ли можно найти, отчасти из-за нежелания застрять в Йотунхейме навечно: ему поручили приглядывать за этим йотуном как искупление собственной глупости, стало быть, нужно делать это исправно.       Во вторую его ночь во дворце Локи позвал его в спальню, положил меч по центру ложа и пригласил Тора с ним спать. Тор покраснел. Побледнел. И языком, ставшим мигом неповоротливым и ленивым, как слизень, ему отказал. Не из неприязни, но из нежелания породить слухи, Тор лучше бы спал с козлами. Благо, вместо хлева ему предложили диван. От него болела спина и поясница — лучшая боль, чем головная.       Слуга Локи обосновался рядом, в соседнем кресле — бодрствовал, когда Тор глаза закрывал, бодрствовал, когда открывал. Преданность, граничащая с одержимостью. Или же тёмные альвы не спят. О них Тор знает существенно меньше, чем когда-то о йотунах.       Когда ладонь Локи спину бережно тронула холодом, Тор провожал его к лекарям. Невесомый жест — мурашки по коже. Вниз вместе с касанием, к пояснице. Задержаться. Мягко погладить.       — Болит?       Обеспокоенность взгляда — что-то хрустко ломается у него, Тора, внутри. Воинам не пристало признаваться в подобном. Тор кивает: болит.       — С непривычки, должно быть. Слишком жёстко. Прости. Постараюсь придумать что-нибудь более… деликатное. Меня печалит, что по вине моей тебе больно.       Улыбка на губах Локи — тронувшийся на реке лёд, отвлекает от первых неясных взглядов со стороны. Двусмысленность положения осознаётся спустя десяток шагов, и Тор шипением отзывается сквозь стиснутые зубы:       — О чём ты говоришь?       — О ночи, оставившей у тебя не столь приятные впечатления. Что-то не так?       Тору кажется: кто-то на них обернулся. Прислушался.       — Коль шутишь и забавляешься — здоровье лучше. Сам дойдёшь. Будет что важное — передадут.       Скрыться в безопасных залах библиотеке не удаётся: окликает Хельблинди. В этом замке полно капканов, Тор едва ль безболезненно выбрался из одного — угодил сразу в другой. Клешни вошли глубоко, намертво. Не вырваться ему, не из этого.       Зал, в коем они расположились — Хельблинди с удобством, а Тор против всякого желания — полон тепла и перламутровых осколков света. Одна из стен — чистый сияющий лёд, не подвластный огню, преломляет лучи редкого солнца, скрывая дворца нутро от взглядов наружных. Изнутри, в причудливом искажении, видно всё. Отчего-то трепетно знать: это — воплощение магии Локи. Тор видел, как тот её сотворил.       — Недавно здесь холод пробирал до костей, — Хельблинди щедро плещет в хрусталь бокалов пряное вино. — Что-то меняется, что-то — нет. Асы являются в Йотунхейм по приглашению, не самовольно — метаморфоза. Асгард нападает на моего брата в его день рождения — сквозь годы ничего не меняется. Беззащитность Йотунхейма, асгардское вероломство. Мальчик… Когда решалась судьба твоя, за тебя говорили голоса брата и Всеотца. Ты был нем. Объяснись же сейчас, когда волен говорить сам за себя.       Мальчик…       Хельблинди уничтожит его, не дрогнув лицом или телом. Дыханием, голосом. Хельблинди уничтожит его с равнодушием и показательным осуждением.       Нет резона скрывать и нет резона будто бы открывать правду: расслабленность хищника, что догонит его в один ленивый прыжок, не оставляет Тору поводов для спокойствия. Хельблинди опасен. Опаснее всех, кого Тор до и после него повидал в Йотунхейме, оттого изучает, как угрозу, неотвратимую. Не похожий на Локи. Отличный от иных йотунов, истощённых до угловатости. Мощь его тела Тор оценил в первую встречу, сейчас же, насмотревшись достаточно, он уверен: большей силы не встретит, чем сейчас, перед ним.       — Даю время подумать и промочить горло. Милость скоротечна. Стоит Хельблинди завести разговор — изувеченная половина лица его то кривится несимметрично и невпопад, то недвижима, как у мертвеца. Будто бы ногой одной он в Хельхейме. У его-то, пожалуй, Хельблинди проводил туда с радостью.       Серьёзность тона не делает признание в меньшей мере нелепым:       — После встречи с Локи мне снились сны о нём. Я хотел поговорить. Разобраться. Может, у него тоже…       — Ложь, — Хельблинди словом режет канву рассказа, что Тор криво пытается вышить признаниями. — Ты не думал об этом. Не пытайся прикрыть срам эгоизма. Губы поджать в раздражении коротко — да. Тор не думал. Не волновался о Локи. Но сейчас… Если бы тогда — как сейчас, то обязательно.       — Хорошо… Хорошо. Локи — колдун. Я намеревался потребовать от него объяснений. Не угрожать. Поговорить. Не дать сбежать без ответа.       Честность — или вино — расслабляет плечи Хельблинди. Тор пить не хочет, но, наклонившись к столу, в его сторону, Хельблинди придвигает бокал. Терпкой пряностью, лёгким жжением напиток раскрывается на языке — Тор закашливается на последующем замечании.       — Общество Локи — наказание излишне жестокое за твою глупость. Что он успел сотворить? Сунул в сапог снежную мышь? В одежды насыпал жгучего порошка? Выковал из твоего молотка симпатичную ложку? Ах, запамятовал: молот в Асгарде. Тебе повезло. Так что было.       Хельблинди будто бы ждёт от него шутки, что искренне позабавит — и правда, смеётся громко, открыто, как Тор говорит:       — Выставил спать с козлами, в хлеву. Распускает вульгарные слухи.       Излом улыбки на губах йотуна держится долго — он удовлетворённо кивает.       — Удивительно нежен.       Замечая то слишком поздно, Тор краснеет щеками. Не от вина: сколько он выпил — не споить даже белку.       — Ненадолго, Тор, будь уверен. Ни к чему смерть твоя в Йотунхейме, потому слушай совет: не высказывай подозрений, по вине Локи сны твои или нет — не узнаешь ни одного, но второго, лишь себе навредишь. Раскроешь слабость свою — если он знает; поводом будет для новых забав — если нет. Сам спросит, так не лги, что того не было. Лжи не стерпит.       Бестолковый, неосуществимый совет. Смолчать — подозрения. Раскрыть, что на душе — того хуже.       — Что тогда? Не лгать, не сознаться и не молчать. Что остаётся?       Хельблинди к нему — как к ребёнку, не видящему очевидного:       — Найди новую правду. Та, что приятнее, и безопасна. Её расскажи.       — Безумие...       — Связавшись с трикстером, ждал иного? Любопытно, продержишься ли до конца. Впрочем... О ином любопытном. Пойдём.       Внутренний двор дворца угловатый, просторный, сверкающе бел. В паутине мостов над ним — блуждать взглядом и затеряться, Тор не отстаёт ни на шаг, устремившись к нижней каменной нити. Оттуда различимо движенье фигур, силуэты. Лиц не разглядеть.       Яростный звон — внизу Локи. Дерётся.       Неясный порыв вместе с дуновением ветра — руки на огражденье моста. Прильнуть всем собой, вот уже подтянулся, готовый перемахнуть вниз, вмешаться, остановить. Сердце мчится, адреналин под кожей мелкими иглами.       Ладонь плечо сжимает до боли. Коротко взвыть, зло от себя попробовать отпихнуть — большая боль.       — Пусти! Чтоб тебя… Ему ведь нельзя!       — Упражняться с оружием? Лишь колдовать. Уймись, наседка. Не хватало тебя с земли соскребать.       Пакость.       Сердце прежде разума вперёд устремилось, обезумело от волнения. Даже себе не объяснить, почему.       Успокоить тревогу — и смотреть вниз. Когда-нибудь, может, ему с Локи драться. С тем, кто на снегу тёмным пятном. Светлым — кто-то другой.       — С кем он?       — Его Величество. Альвхеймское.       — Часто так?       Хельблинди неопределённо пожимает плечами:       — При мне первый раз.       Звон — меч отбил пущенный Локи резкий, как птица, кинжал.       Снова на нём, точно кожа вторая, тонкая плёнка нефтяной ткани. Без доспеха, металла пластин, лишь чёрно, текуче — и синева кожи. Напряжённые мышцы. С каждым движением — снежное облако. Локи как ветер, переменчив и неуловим.       Король Альвхейма в доспехе едва ли серьёзном — из кожи. Гибкий и хлёсткий — ивова ветвь. Нет той дразнящей лёгкости, с которой Локи теряется из виду.       Синьагил меняет оружие и пускает стрелу — наконечник сверкает у лица Локи. Тот, вильнув в сторону, её перехватывает. Одну, вторую. Третью сам пустил, голой рукой — почти задел оперенье хвоста новой, летящей в него. Плечо оцарапано: поздно ушёл из-под удара, понадеявшись на благосклонность ветров. Что проснулось в нём дикое, необузданное, вперёд — напролом, сокращая дистанцию. Отбитый кинжал с земли подхватить, чтобы было, чем задержать меч.       «Они друг друга прикончат», — думает Тор.       Лязг, боя горячка, Локи валит альва на землю, взметнулся кинжал.       Рождается страх. Крик застрял в горле Тора, беззвучен, — белую ладонь пронзает кинжал, к земле пригвождая.       Локи… развязал войну прямо сейчас.       Дышать тяжело, во рту металлический привкус. Дурно до головокружения.       Синьагил вытаскивает кинжал — тот, что гардой придавил пальцы. Ни единой красной капли не соскальзывает с него. На белом было бы видно.       Широкая ладонь Хельблинди ободряюще похлопывает по спине Тора: — Отдышись. Водички? Чего покрепче?       Мотнув головой, Тор на него машет рукой.       Пытается взглядом вновь найти Локи — на плечах его чужая шуба, что-то шёпотом ему на ухо, за талию привлёкши к себе. Смеётся заливисто то ли на шутку какую, то ли так, просто, потому как рядом чужое тепло. Отчего-то не хочется на это смотреть, противится внутри ещё неизвестное чувство, но взгляда Тор отвести не способен, лишь чуть легче становится, когда дожидается: Локи на него оборачивается. Хельблинди оживлённо машет ему — Тор вспоминает, что не один.       — Он поднимется?       — А что? Соскучился? Тяжко тебе приходится… Ну, подождём.       Солнечно сияют глаза, солнечно Локи сияет всем собой, поднимаясь наверх в компании альва. Всё ещё прижимается бок к боку тесно — достаточно тесно, чтобы не сразу удалось по походке понять, что травмировал ногу, прихрамывает. Отвлекает от болезненного состояния тела беззаботностью духа. Искры и яркость близ невозмутимости мрамора короля Синьагила — кивает Тору без всякого подозрения и неудовольствия, будто бы не было обнажено меча, как и свидетельств против наследного принца.       — Приветствую свет Асгарда. Смею надеяться, прошлая наша встреча не оставила между нами обид.       — Был повод?       — Ни одного.       Слышится: Хельблинди и Локи синхронно вздыхают. Голоса их в один сливаются, неразличимо, что говорят — делят смех на двоих.       Локи перехватывает инициативу и руку чужую покрепче. Делится с воодушевлением:        — Его Величество пригласил разделить завтрак. Не желаешь ли, Тор, составить компанию?       — Это твоё желание или…       Хельблинди вмешивается с недовольством:       — Величества и Высочества, вы собираетесь лишиться потенциальных наследников или предпочтёте тепло комнат дворца? Обещание выставить счёт за впустую потраченные ресурсы топлива и работу слуг достаточно вас мотивирует заботиться о здоровье?       — О, ужас, — Локи смеётся и хватает за руку Тора, тянет за собой Синьагила, — мой брат угрожает. Стоит спасаться бегством сейчас же.       Прикосновение Локи лижет руку огнём, до того горяча ладонь его. На гравитационной платформе, служащей для быстрого перемещения меж этажами, он едва удерживает равновесие. Тревожно голос понизив, Тор спрашивает:       — Разве не вниз?       — Тошнит от лекарей, Тор. Всё в порядке.       — Нет повода для беспокойств, — уверяет его Синьагил. — Используем целебные камни, те, что из Асгарда. Взял с собой более чем достаточно.       Звучит весомее ухищрений местных лекарей. Как бы те ни были хороши, до сего случая большой пользы от них Тор не усмотрел. Асгардское вызывает больше приязни.       Пестрота покоев, жарких, как лето, не удостаивается внимание, оно всё — Локи.       Спокойствие Синьагила идёт мелкими трещинами, когда тот ставит шкатулку с камнями на край банкетки, куда Тор усадил Локи в порыве гиперопеки. Шкатулка едва ли не падает — Тор сдвигает подальше, собирается взять один из камней. Медлит, глянув на притихшего Локи. Щурится с подозрением:       — Там — не насквозь с синими реками крови?       Локи закатывает глаза. Синьагил цокает языком и, встав ему за спину, помогает снять шубу.       — Великое удивление, что вы, Тор, склонны к драме, — пуговицы легко выскальзывают из петель. — Растяжение мышц. Возможно, разрыв. Не смертельно. Делайте, что полагается, иначе внутренний магический ресурс сделает своё дело раньше и отчасти во вред. Тогда вы застрянете здесь. Суть вашего наказания и пребывания в Йотунхейме известна.       Улыбка и слова Локи заточены одинаково остро:       — Его Величество опасается быть уличённым Лафеем в том, что покалечил его дитя.       — Вы покалечились сами.       — Да, несомненно. Хотите обсудить с Тором, как это бывает? Общие беды сближают.       — Локи... — Тору совсем не смешно. Сочувствие Хельблинди оказалось ничуть не поддельным, оттого по спине идёт холодок от мысли, что же там, дальше. — Кончай трепаться. И штаны снимай.       — Сквозь одежду оно не работает?       — Не работает.       Отвернуться — имеет ли смысл — особенно некуда. Взгляд блуждает, натыкается на Синьагила. Белое золото глаз мерцает обманчиво привлекательно, сокровища, в погоне за коими многим суждено умереть. Указательный палец прижимает к губам поперёк, призывая к молчанию, а может, чему-то ещё. Подмигивает — и кладёт ладонь на грудь Локи, придерживая, сдвинуться не позволяя.       — Локи, дорогой мой, имел ли ты когда-либо дело с лекарствами подобного толка?       Взгляд Локи — железный крюк. Вцепился в Тора, перед ним опустившегося, ощупывающего бедро: нужно знать, где именно использовать камень. Встряхивает головой. Нет, не знает. Держится от всего асгардского на расстоянии, как от смертельной заразы.       Пальцы Тора — у внутренней части бедра, давят сильнее, ощупать. Кожу недолго покалывает.       — Здесь. Надорвалось.       Тор к камням тянется, в то время как Синьагил объясняет их действие. Слова далеки от реальности.       — Неприятность в том, что кожу распарывают. Помещают в плоть камень. Раны зарастают мгновенно, однако... Обещаете не кричать?       Ужас — в дрожащих ресницах, заглушенных ладонью альва ругательствах и хлынувшем от Локи холоде. Ногой Тор едва не получает по лицу — перехватывает лодыжку одной рукой, второй крошит камень над раной, а Локи всё пытается вырваться из неожиданно крепкой хватки — руки и грудь обездвижены, не оцарапать, не податься вперёд.       Тор рычит, словив освободившейся рукой вторую лодыжку:       — ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ розыгрыш. Локи, всё кончилось. Выбросим его тело в сугроб? Волкам? Альвхейм — пополам, между нами.       Синьагил улыбается одними глазами, почти ласково гладит Локи по волосам:       — Свели счёты. Ваши забавы на меня дурно влияют: соблазнился на жестокую шутку.       Разбираясь с одеждой, Локи близок к тому, чтобы ткань — в клочья. Дышит раззадоренным до предела опасным зверем. К себе прижать — успокоить, пусть изовьётся, укусит. Тор решил: всё равно. Не всё равно — узнать, что же случилось.       — Что ты натворил?       — Инсценировал отравление на пиру. Собственное, — делится неохотно. Просто ребячество. Громкость слов следует за признанием: — Ваше Величество, вы злопамятны до омерзения. Ворон, обидчикам клюющий глаза!       — Скорые комплименты... — шкатулка исчезает с банкетки. — Распоряжусь принести завтрак.       Учинённое Локи воспринимается не более, чем странной шалостью, пока Тор начинает представлять: веселье и смех, разговоры прерываются рваными хрипами, предсмертной агонией, становится шумно и душно от страха, визги и вскрики... Нутро холодеет. Совершенно точно он не хотел бы стать свидетелем подобной картины, взаправду или же злая шутка.       Найдя руку Локи, сжав льдистые пальцы его, Тор севшим голосом просит:       — Не шути подобных шуток в Асгарде. Кончится плохо.       Змеёй, коей наступили на хвост, Локи шарахается от него, руку вырывает, шипит почти:       — С чего ты решил, что я когда-либо ещё — туда? После всего, что...       — Что не так? Что тебя отвращает?       Столь явный протест, полный отчаяния. Но ведь Локи в Асгарде был, уже был, передавал приглашение, Тор помнит цепкость рук его, то, как Локи всем собой занял пространство, пусть и размерами отнюдь не ледяной великан. Что тогда было? Обсерватория, Хеймдалль, сам Тор — вот и всё, что Локи тогда повидал. Оттого в большее замешательство вводит его напряжение. То, как готов загибать пальцы, перечислить с пол десятка причин недовольства. Не успевает: Синьагил недоволен сценой.       — От ваших невысказанных упрёков горчит на языке. К тому же, вы заставляете ждать. Демонстрируете неуважение поведением — так приберегите жестокие слова на будущее, колкости взгляда достаточно.       Умолкнув, Локи дёргает уголком рта. Прикрывает глаза ненадолго, весь становится хрупкий, полупрозрачный, вздрагивают тонкие пальцы. Излом бровей трогательный и невинный. Извинения шелестят тронутой ветром листвой. По щеке готова скатиться слеза, и Тор чувствует себя крайне паршиво, будто бы виноват. В чём — он не знает.       Удивительно, как за перебранкой они не заметили слуг, что накрыли на стол. Йотуны, что в два, а то и в три раза больше, пришли и ушли, не обозначив никак себя, ни звуком, ни движением воздуха. Локи много больше любой толпы йотунов, много громче и в раздражении намного безжалостней. То, что возможно его усмирить, Тор не поверил бы, если бы — не при нём.       В пол опущенный взгляд, молчание и стеснённость жестов его Тор отчего-то принимает за правду. Гордое изящество, что расправило плечи Локи, немое осознание вины, недовольство чужой правотой в прямой линии стиснутых губ, всё это идёт ему, естественно, как и гнев, и протест. Многоликость Локи пугает и будоражит. Его хочется прижать к себе и утешить. Отпрянуть от него хочется, раз — навсегда. Уберечь от всего и одновременно уничтожить. Если всё в нём ложь, ни по чьей вине ещё Тор столь легко не обманывался. Если всё правда — в Локи буйство горной реки. Уничтожит всё, коль ему воспротивятся.       Где его завтрак, Тор понимает не только по стремлению Локи отодвинуть собственные тарелки как можно дальше. Его завтрак взаправду выглядит съедобно, не в пример тому, что с большим подозрением приходилось есть прошлые дни: яйца, привычного цвета овощи и несколько кусков ароматного сочного мяса вместо жутких фиолетовых щупалец, прозрачных рыбин и прочих склизких морепродуктов, смотреть на которые уже испытание, не то что положить в рот и прожевать. На тарелке альва Тор ожидал увидеть завтрак подобный тому, что мог быть бы в Альвхейме, однако завтрак его ужасает не меньше того, чем привычно питаются йотуны: безжалостно располовиненные морские ежи, раковины со склизким и мокрым, розовые спирали креветок, клешни и жгуты щупалец, что-то белое, что-то синее — то ли крупа, то ли иное какое растение. Ясно, отчего йотуны тощие, несмотря на размеры — подобную гадость есть никакого желания, через силу и только.       Лязг посуды и скрип ножей о тарелки в абсолютной тишине заставляют чувствовать себя Тора особенно неуютно, и он, неловко прокашлявшись, пытается завести разговор:       — В Асгарде не принято трапезничать в одиночестве. В Йотунхейме всегда так?       Локи разговора не поддерживает. Не бросает взгляда в его сторону, ничего. Рассержен розыгрышем с целебными камнями? Невысказанное гложет его? Всё же нужно расспросить его наедине.       Завести беседу рад Синьагил.       — За редким исключением. Отапливать обеденные залы всё равно что кормить огонь деньгами вместо дров. К тому же, в отличие от Асгарда или, скажем, Альвхейма, здесь не водится аристократии. Представьте, что нам бы пришлось кричать на всю залу, будь мы в помещении более просторном, чем эта комната. Сорвали бы голос, обморозили горло… В нашем статусе подобное непозволительно.       — А столь близкое… — Тор пытается подобрать наиболее осторожное слово, — общение позволительно? В нашем статусе.       Брат всегда велел ему держаться на расстоянии. У наследника престола не может быть друзей среди равных и подобных ему. Они союзники, единомышленники, конкуренты, в ином случае даже враги, но никогда не друзья.       Улыбка альва Тору не нравится. Всё в нём Тору не нравится, он — спрятанный в рукаве нож в спину.       — Ваше присутствие во дворце ознаменовано непозволительно близким общением, — говорит Синьагил, не выдавая эмоций. Книга без строк, без цифр, без слов. — Это же наше собрание невинно, как детские игры.       — Столь же невинно, как вы прижимали к себе принца Йотунхейма этим утром? Подобная откровенность наводит на мысли о заговоре.       Локи закатывает глаза, а Синьагил вздыхает. Жмурится, коснувшись переносицы обтянутыми белой тканью перчаток пальцами.       — Тор… Мне не дано оснований сомневаться в благоразумии сынов Одина, однако я в этом повинен — принял вас за другого. За Бальдра.       — Но он ведь… нет, невозможно, — протест раньше слов, раньше негодования и всего остального.       — Он был в Йотунхейме с войной. Порой шрамы души раскрываются, кровоточат, доводя до безумия.       Глухой хлопок — ладонью по столу, Локи. От неожиданности приходится вздрогнуть.       — Господа, вы не будете портить мне настроение утром, — не обделён гневным взглядом ни Тор, ни Синьагил, — обсудим что-нибудь увлекательное. Пикантное. Или нелепое. Тор, тебе подыскали уже королеву?       Будь в руке кубок, Тор бы выронил тот, столь велико замешательство.       — …нет? Я не понимаю, о чём ты. С чего вдруг…       Точь в точь Локи — Хельблинди, тем же неразумным дитём видит его в этот момент. Не сведущим в очевидном. У них одна манера объясняться и взгляд на двоих общий.       — Это то, что делают родственники. Любящие столь сильно, что лучше бы ненавидели. Нет? Неужели? Совсем никого? Его Величество допрашивать неинтересно: внутренняя политика — жена, внешняя — любовница. Скучные похождения от одного министерства к другому. В Асгарде, смею надеяться, ещё помнят о ценности тепла женского тела. Норны…       В горле пересыхает стремительно, застрянь Тор в песчаных пустошах, жажда была бы к нему милосерднее.       Синьагил упрекает Локи:       — Его Высочество покраснел сваренным заживо раком. Вы кипятите его в смущении.       — Меня одолевает жгучее любопытство.       — Это… — слова застревают в горле Тора, — это неинтересно. Главная моя забота в том, чтобы стать достойным правителем.       Показательно Локи дуется на скучный ответ — развлекает остальное время их шутками. Некоторые из них лёгкие и щекотно-смешливые, как летающий по весне пух, некоторые как крапива, обжигают, долго не дают забыть о себе. Тору по душе первые и заставляют ёрзать неуютно на месте вторые. Внимание развязывает язык Локи хлеще любого вина, и он шепчет совсем уж предосудительное после трапезы, когда Тор провожает его до покоев. Смех Тора короткий и нервный — в Асгарде за подобную вольность слов сурово бы наказали.       — Какая шутка тебе особенно не пришлась по душе? — губы Локи касаются уха случайно, совсем то его не смущает. — Хочу знать лучшую из лучших.       — За ту, что про Лафея и Одина, ты бы лишился головы раньше, чем закончил рассказывать, — хмурится Тор. — И в Асгарде, и в Йотунхейме. Поверить не могу, что ты…       — Мне она тоже нравится.       Довольство Локи несравнимо ни с чем. Никогда Тор не видел, чтобы кто-то был счастлив настолько, в особенности счастлив от пакости. В ответ он лишь качает головой. Любой упрёк — причина для радости. Баловать Локи не хочется.       По инерции Тор следует за ним в покои: одна дверь, вторая. Вот — спальня. Развести огонь — привычное дело, та забота, коей Тор надеется заслужить искупление, выбраться из холода и тьмы в тепло асгардского солнца. Компания Локи развлекает и сводит с ума. Хельблинди был прав: общество Локи — наказание излишне жестокое. Похоже на прогулки по галечному пляжу с поздним осознанием, что под ногами не камни — стекло. Остро становится тогда, когда замечаешь. Тор заметил.       Шорох обезличен — не различить, что делает Локи. Обернувшись, Тор взглядом выхватывает его спину, ровные клинья шрамов вдоль позвоночника, зеркальные изгибы линий вдоль лопаток вниз по спине, вильнувшие в бок и вниз по бёдрам, непрерывно волнами вдоль ног и до самых пяток. Нефть тонких одеж падает к ногам, и Тор отворачивается с горящими щеками.       — Так… почему ты не хочешь в Асгард?       Шорох стихает. Треск дров — как в ночи громкий.       Тор боится услышать ответ. Молчание всегда служит предвестником сложных слов.       — Интересуют причины помимо жары и выжигающего кожу солнца?       — Да. Ты лгал тогда? Призывая оставить в прошлом войну.       — Поверхностно, Тор. Меня отвращает ваша культура.       — Шутишь? Что не так? В Асгарде все слишком одеты? — первую пришедшую глупость ляпает Тор.       — Отдаёт пренебрежением к моей культуре, — не ясно, пытается Локи поддеть или оскорбительно было взаправду. — Обернись. Посмотри на меня. Что ты видишь?       Помедлив, Тор слушается. Локи сидит на кровати, поджав под себя ногу, бёдра облегает ткань шортов, которые носятся под доспехом. Ничего необычного. Просто… Локи.       — Тебя. Вижу тебя. Должен иное?       Локи разочарован.       — Ваши мужчины — оружие. Воины. Агрессия, сила. Ваши женщины — красивые статуэтки. Смирение и покорность. Скажи, Тор: я женщина или мужчина?       Тор… Не знает. По меркам Асгарда — не знает. Локи выглядит как мужчина. Большей частью сложен как юноша, пусть в нём есть женская тонкость и хрупкость. Но по способностям…       — Локи, этот вопрос, он неправильный. У вас всё иначе устроено. Ты не можешь примерить на себя мерки Асгарда, как не можешь измерить воду в длину.       — Нет, Тор. Этот вопрос — самый правильный из всех, — Локи сдвигается на край кровати, свешивает ноги, упираясь в пол пятками, — мне припишут одну из ролей, которой я не смогу и не захочу следовать, осудят за это и, как всё неправильное, будут стремиться искоренить. Вырвать сорняк из цветущего идеального сада. За это их всех я уничтожу.       Дойти до Локи, сесть рядом с ним — по тонкому льду переходить реку. Страшно, непредсказуемо. Тор выбрал идти до конца. Берёт ладонь Локи в свои и обещает:       — Я сделаю всё, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Чтобы солнце к тебе было ласково, а в словах к тебе не было зла. Все будут знать и помнить своё место.       — Где же будет моё место?       — Рядом со мной. Равный мне. Оскорбить тебя — меня оскорбить, и твой гнев — мой гнев.       — Милая глупость. Я не верю тебе.       С высоты надежд — вниз. Больно выбило воздух из лёгких.       Почему?       Тор не привык слышать «нет».       Холодное, неприступное — вечные льды Йотунхейма. Не растопить, обморозить кожу — и всё. Стремление, обречённое на провал.       — Твоё бедро… Позволь осмотреть. Хочу убедиться, что зажило.       Росчерк усмешки:       — Не хочется застрять здесь навечно, я понимаю. Смотри. Будешь спокоен за свою шкуру.       — Я о тебе беспокоюсь.       Вниз опуститься — неудобно сесть на пол. Теперь Локи может поставить под глазом, брыкнувшись, синяк не случайно, а потому как захочет. Или решит, что сломать нос — это весело. Кровь за кровь. Кровь Локи ему и припоминает:       — Как тогда, когда припёр к стенке?       — Это было недоразумение. Я хотел поговорить.       Тор ощупывает бедро уверенно, ища признаки травмы. Не находится. Отнимать рук от нежной прохлады кожи не хочется.       — О чём же? Первая встреча была столь волнительна, что мысли все обо мне?       — Да.       Сверху вниз красный настороженный взгляд. Под пальцами — напряжение мышц, в лице не меняется, но глаза его, тело его, всё — про недоверие.       — Мысли. Какие?       Тор сглатывает.       Мысли, что были — электричеством по коже и рукоятью Мьёльнира в руке. Про жестокость, про месть за душные, полные боли сны.       Мысли, что есть — о том, как Локи не говорит ему «нет». Про то, как горячо, непристойно и влажно.       — Что я делаю так — и ты не противишься.       И он гладит пальцами длинный шрам вдоль ноги, от коленки и вверх, к мягко-шершавой преграде ткани.       — Я хочу узнать тебя, Локи. Руками. Губами.       Тор говорит — и ждёт черноты кожи от магии или красноты от пощёчины. Малая плата за наглость поступков и слов. Локи ранит иначе — рассекающим тишину комнаты звонким и хлёстким, как плеть, смехом. Согнувшись, обнимает рукой себя поперёк живота, почти задыхается, и ловит в захват жёстких пальцев чужой подбородок. Сверху вниз смотрит, что-то во взгляде его — дрожит, пока сам дрожит он от смеха.       — Ох… — глубоким вдохом Локи усмиряет веселье, — возмутительное бесстыдство. Ждёшь, что я раздвину перед тобой ноги и согрею твой член?       Любое слово — в самого себя всадить нож. Тор не двигается, не дышит и не моргает. Только сердце его обезумело, качает кровь как в последний раз, успеть больше и чаще.       Губы Локи холодны, как зима, а рот его и язык обжигают костром погребальным — Тор сгорит, ничего не останется. Его не останется. Только Локи, что склонился к нему, его поцелуй.       — За то, что мне понравилось, какой ты — на коленях. Не думай, что мне нравишься ты. Больше меня не донимай.       Тишина прозрачная, хрупкая.       Облизать губы, торопливо, неловко. Тор говорит:       — Зажило.       — Что?       — Бедро. Я имею в виду.       — Замечательно.