Истиной лгать

      Струйка крови неприятно вниз, по спине. Тёплая ткань её впитывает, липнет к коже, отдирать неприятно будет. Неосторожный наклон — открылись недавние раны от плети. Он принял наказание за Фандрала и за себя. За то, что не уследили за Тором. К лекарям бы — станет ясно: следов много больше, чем следует. Иллюзия чужого тела тогда прилипла крепко, но раны под ней настоящие, настоящие и сейчас, два десятка, зудят и чешутся, пронзают болью всё тело при любом, казалось бы, незначительном движении плеч, развороте. Он не уследил. Не остановил брата. Потому приказано было молчать Фандралу и вечно быть благодарным за милость — Бальдр принял его боль на себя не из жалости, но из убеждённости, что так нельзя.       Мыши, в которую он вселился, свернули шею — он успел разорвать связь до того, как та умерла, но смещение позвонков всё ещё ощущается, как своё. Из-за его неосмотрительности Альвхейму известно теперь о присутствии в Йотунхейме Асгарда. Донесение — вопрос времени. И выгоды, которую может извлечь из этого знания король Синьагил. На белых перчатках — ни капли крови. Своими руками альв уничтожает угрозы с меньшим шумом, чем делает то чужими. Какими бы ни были договорённости, вмешательство Асгарда — угроза; вне Альвхейма личные соглашения между ними лишены силы. Разумно и неприятно.       — Тор пропадает из поля зрения Хеймдалля, однако нет поводов для беспокойства.       Он должен был доложить об этом отцу, но вот он в комнате матери. Её сочувствие к себе, скрытое за маской сострадания к окружающим, сейчас милее. Нежная фальшь не вскроет раны, как способно на то искреннее равнодушие.       Улыбка Фригги ласкова, как летний ветер, морщинки у глаз лучисты и солнечны, а во взгляде — извечная печаль по неизвестному, былому и предстоящему. Хочется упасть перед ней на колени, лбом прижаться к золоту платья и наружу — всю боль, что рвёт изнутри.       Бальдр проверяет, плотно ли закрыл за собой дверь.       Рвёт и мечет внутри, но снаружи — пустоты космоса безучастность. Ему больше — нельзя. Ни с Тором, ни с матерью. Он так решил. В те годы, о которых все позабыли.       — В хорошем ли он расположении духа? — отложив вышивку, интересуется Фригга.       — С ним обращаются сносно, и он здоров.       Склонив голову на бок, она улыбается. Подзывает жестом к себе, и Бальдр садится рядом, замирает с болезненно прямой спиной.       — Я спрашивала тебя не об этом.       Он знает.       Ему не нравится ответ на вопрос.       — В лучшем, чем ожидалось. И в худшем, чем нам всем необходимо. Воодушевление его сменяется отчаянием с ужасающей скоростью, непостоянен, как флюгер в шторм.       — Юношам в его возрасте это свойственно.       — Он не в том положении, чтобы демонстрировать свои… свойства. То, что произошло — я не одобрял этого изначально и не одобряю сейчас.       — Сынок… — тепло и мягкость рук Фригги касается щёк его, обязательно нужно быть послушным этому жесту, посмотреть на неё, — не сомневайся в решениях отца. Всё, что он делает…       — Это решение, — с нажимом отзывается Бальдр, — было поспешным. Оно повлечёт за собой страдания: Тор влюбился. Где любовь его — там и ревность, а где ревность — там глупость. Глупость же…       — … также свойственна юношам в его возрасте.       — Губительна.       Молчание их — не о согласии и не о желании спорить. Бальдр желает быть реалистом, Фригге же дороже спокойствие надежд на лучшее; когда-то и он разделял это чувство, слишком много воды с тех пор утекло. Они увязли в болоте семейных тайн и недомолвок — Тора утянуть на дно он не даст.       — Разве не чудесно, что Тора посетило светлое чувство?       — К тому, кто его погубит, — мрачно говорит Бальдр и поднимается на ноги. Принимается измерять шагами покои, как делает всегда в сильном волнении.       — Твой отец…       — Уничтожил Йотунхейм, вот что он сделал! — раздражение — раскатами грома в голосе. Будь на его месте Тор, над дворцом бы сгустились тучи. — Этого не простят ни ему, ни мне, ни Тору — вот на что мы обречены, на ненависть. И весь этот договор, этот проклятый брак — не спасение ни для кого. Если для того, чтобы сохранялся мир, нужны страдания непричастных к жестокости, не мир это вовсе — тихая и подлая война.       Раб ложных убеждений — столетиями. Он был таковым. Больше нет. Что правильно и верно, он сам способен рассудить. — Люди меняются, Бальдр. Их убеждения. Не загадывай на будущее. — Меняются. Тебе нравится, мама, как изменился я?       Он останавливается резко, скрипнув подошвами сапог. Оборачивается, сложив руки за спину — и едва не морщится. Раны дают о себе знать.       Ненависть уродует.       Скорбь способна довести до безумия, потушить свет души.       Когда он стал отвратителен самому себе — тот день и тот час он помнит в мельчайших подробностях. Память приказывает не ошибаться. Больше нет. Не как в тот раз. Тогда он потерял сестру. Брата не потеряет.       Губы его двигаются вместе с губами матери, шёпот его — предсказание её слов.       — Ты тот, кто ты есть, Бальдр. Ты мой сын, — говорит Фригга.       Говорит вместе с ней Бальдр. Слово в слово, выдох в выдох, вдох её созвучен вдоху его. Фригга ему улыбается.       — Ты знаешь меня так хорошо.       Бальдр возвращает улыбку.       — В этом моё служение Асгарду. Предназначение и обязанность — знать всё. Отрадно слышать из твоих уст столь высокую похвалу.       Он прощается с матерью лёгким поклоном. Почти не больно.       Больно становится в Йотунхейме.       Снег под подошвами сапог его цвета войны — красный и синий. Годы выкрасили снег белым, но Бальдр знает, что сотни лет назад и миллиарды снежинок под ногами — снег цвета крови асов и йотунов. Руки его в крови своей и крови чужой, в чужой жизни и смерти.       Крепость впереди не из тех, что он осаждал. Создана была позднее, вдали от Утгарда — чертог Лафея все эти годы после войны. Острые пики, всепоглощающая чернота камня. Младший из Лафейсонов вырос здесь будто бы вопреки — буйство горной реки среди безжизненных скал. Это буйство реки Асгард решил подчинить ещё тогда, когда не истаял первый ледник, давший начало ей, ещё тогда, когда не знал, с чем столкнуться придётся. Асгарду не нужен Ларец, как не нужен местный наследник. Подобно множеству иных вещей, обладание ими — доказательство силы. Так полнится сокровищница Одина. Так гибнут миры, отказавшиеся подчиниться, становятся трофеем-воспоминанием.       У ворот он называет себя: Бальдр, сын Одина, прибыл на переговоры с Лафеем. Без оружия. Демонстрирует отсутствие меча и клинков, бумагу от Одина — есть что-то забавное в том, как Лафей каждый раз ту кидает растопкой в камин. Небрежно, не глянув на охваченный пламенем лист. Они оба — демонстративное дружелюбие по обе стороны стола. До того, как кто-либо из них открывает рот, чтобы начать говорить. Сегодня это Лафей.       — Как и прежде, интерес Одина в случке не может быть удовлетворён. Желаете отогреться или предпочтёте скорый уход?       Пред Бальдром — в подтверждение слов — увесистая стопка бумаг: отчёты лекарей за период с прошлой их встречи. При желании, усомниться в них не приходится, до того тщательно зафиксированы даты и время, точны описания и дозировки, что на изобличение обмана потребуется не один день и работа дюжины лекарей.       К Лафея неудовольствию, Бальдр говорит, что предпочтёт задержаться.       Он изучает бумаги. Период, когда нездоровилось Тору, соотносится с упадком сил младшего Лафейсона — недомогания йотуна начались раньше, но, с учётом вмешательства лекарей, даты нормализации состояния обоих с незначительной разницей совпадают. Бальдр достаёт стик для письма и обводит несколько дат. По гладкости стола бумага, шурша, — к Лафею. Тот в лице не меняется.       — Расскажите, чем было вызвано недомогание. Нашим лекарям необходимо знать причины, чтобы своевременно оказать помощь.       — Асгард сейчас не в том положении, чтобы призывать к себе Локи.       — Для всех благо, если вопросы, подобные этому, будут решены заблаговременно.       Каждую встречу Лафей отрицает необходимость пребывания Локи в Асгарде. Каждую встречу Бальдр против воли отца соглашается с тем, что решать проблему требуется постепенно. Прежде у Лафея были бумаги от лекарей и доводы родителя, но не правителя. Сейчас же спорить с отсрочкой не выйдет: поведение Тора — основание обозначить Асгард ненадёжным союзником. Им придётся пойти на уступки. Дипломатического конфликта иначе не избежать.       — Энергия Биврёста негативно повлияла на общее состояние, чрезмерное использование магии усугубило… — бумага возвращается обратно. — Мы не единожды обсуждали этот вопрос: нет, я не могу на это никак повлиять. Это упрямый ребёнок, если он задался целью довести себя до истощения — он доведёт себя до истощения. Не желаете худшего из возможных исходов, будьте готовы учитывать его интересы. Об этом вас также не единожды уведомляли.       — Ваше Величество, благодарю за разъяснения и уверяю, что цель моего визита состоит в том, чтобы найти способы обеспечить наиболее комфортное пребывание в Асгарде Его Высочества Локи. Вы правы в том, что в этом состоит наш общий интерес. Каковы ваши требования, помимо сроков, которые мы могли бы сейчас обсудить?       — Вы противоречите своим словам, Бальдр, предлагая обговаривать пребывание Локи в Асгарде без его же участия в обсуждении.       В самом деле, ещё одно пространное обсуждение ничего — и Бальдр будет не в силах сдержать порыв биться головою о стол. Общество Лафея вызывает дурноту, попытки же обойти неудобные темы подобны хождению по кругу, отчего совсем скверно.       — Как правитель Йотунхейма, вы, безусловно, имеете конкретные представления об обеспечении безопасности наследника. Асгард может придерживаться иной точки зрения, потому считаю необходимым обсудить данный момент.       Как бы они оба не желали обратного, присутствие Локи в Асгарде неизбежно — от его довольства пребыванием во дворце зависит благополучие асов. И, прежде всего, благополучие правящей семьи. Бальдр уверен в надёжности стражи, защиты хранилища Одина, верности людей ровно столько же, как и в том, что покинь Лафейсона благоразумие — катастрофы не избежать. Взаперти шепчет на ухо безумие.       Записи — твёрдой рукой, пальцы немеют от напряжения.       Возможно обеспечить пребывание лекаря из Йотунхема в Асгарде.       Личная стража в лице йотунов недопустима как акт недоверия к Асгарду. Напряжённость между Асгардом и Свартальфахеймом порождает недоверие к тёмным эльфам — их присутствие нежелательно. Альвы… он уточнит.       — Две кандидатуры от Асгарда, две — от Йотунхейма. Лучшее предложение из возможных.       — Три на три: два воина, одна служанка.       — Ваше Величество…       — Ветра доносили, что Тора Одинсона сопровождают четверо воинов. Если вы, Бальдр, ныне исходите из принципа равенства, моё условие более чем справедливо. Быть может, вас волнует финансовый вопрос?       — Асгард понесёт все необходимые расходы. А также сверх необходимого.       Всеотцу не придётся по душе любое влияние Йотунхейма. Йотунхейма, у которого ничего нет — потеря Ларца Вечных Зим должна была ознаменовать его смерть, но йотуны держатся, в отсутствие надежды, на одном лишь упрямстве.       Путь из Йотунхейма домой — короткая передышка. Не ноша бумаг делает шаги тяжелее: грузом ложится на плечи грядущий разговор с отцом. Убедить его в необходимости невмешательства никогда не было лёгкой задачей.       Всё или ничего — сегодня.       Пересказав встречу с Лафеем, Бальдр говорит:       — Нам нужно довериться Тору.       Отказ — щелчком ножниц, обрезающих нить надежды.       — Нет, он не готов.       Сегодня Бальдр не готов сдаться. Нынешний путь их — тропа хаоса. Хаоса, чуждого золотому постоянству Асгарда. Хаос уничтожает их семью, так было с Хелой, того не должно повториться.       — Он готов более любого из нас. Ты направил его в нужную сторону, того достаточно. Он выберет Локи Лафейсона сам, и сам приведёт его в Асгард — я говорил с матерью, и это то будущее, о коем она знает и о коем молчит.       Слова Фригги не всегда убедительны, но всегда убедительны слова о ней.       Один кивает, и Бальдр сдерживает вздох облегчения.