Истиной лгать

      Утгард делал то, что любил больше всего — жил. Мерцал огнями, шумел множеством языков и эмоций, задорно подмигивал отражением блёклого солнца во льдах и обещал удовольствия. Зазывал лабиринтами улиц и нежнейшим касанием ветра, усмирённого множеством стен.       Локи вёл Тора, крепко сжимая запястье, сквозь холод и трепетную неизвестность. И Тору серебрил иней ресницы и зажигал в глазах блеск восторг.       — Локи? — попыткой опалить ухо дыханием. — Локи! Что это? А что это? А мы зайдём туда? Может, туда? Скажи что-нибудь.       Локи. Локи-Локи-Локи.       Впору возненавидеть собственное имя.       — Конечно, Тор. Конечно, зайдём…       Тор смотрел на всё, как ребёнок, впервые увидевший большой мир, и Локи терзался завистью к его восхищению. Крытые торговые ряды увлекли Тора не меньше, чем то, что там продают; он исследовал каждый этаж огромного здания, повертел в руках всё, до чего смог дотянуться, потрогать, и увлёкся возможностью перепробовать всю «жуткую и жутко интересную» еду, что попалась ему на глаза. Выгреб все монеты, что у него были, и из карманов Локи ещё немного.       Говоря о том, что в Йотунхейме найдётся немало вещиц, способных увлечь, Локи не ожидал, что увлечётся Тор до темноты. Быть может, тем лучше: надругательство над его комнатами могло затянутся.       — Ты словно впервые был на торговой площади, — Локи висит на руке Тора, едва волоча ноги.       Ночь мерцает бледными звёздами. Думается, те раньше угаснут, чем радость Тора. Локи думает: в Асгарде он сам так бы не мог. Открыться миру, неласковому к нему, чужому в сути своей и к нему неприветливому, значило бы предать себя. Предать память о содеянном, о жестоком.       Йотунхейм не желал Тору зла. Ему было не важно, здесь тот, далеко, существует ли — ничего то не значит. Но Локи желал. Той же боли, что жила в нём самом. Так — справедливо. Счастье Тора было незаслуженным по праву рождения: тот, кто вершит зло, справедливо наказан должен быть тем же злом, что совершил. Семье Одина подобает пережить те же страдания, коими тот наградил детей Лафея. Если нет силы, что это устроит, Локи станет сам этой силой.       — М-м… Во дворец привозят всё, что пожелаешь. Но я никогда не видел столько, — пытаясь руками показать огромное множество, Тор едва не стряхивает Локи с себя, запинается о под ноги камушек угодивший, и в словах своих от неловкости запинается тоже, — разного. Всего. В одном месте. Пожалуй, и правда впервые.       Локи смаргивает, затерявшись в безрадостных мыслях.       — Невероятно…       — Говорю же! — улыбается Тор. — А ты что купил? Ты же что-то купил?       Дворцовые ступени даются с трудом.       — Алкоголь. Я купил алкоголь. Если хочешь, чтобы я с тобой поделился, не смей заявляться в мои комнаты, не отмывшись. Норны… Вы, асы, воняете, как собаки. Ты, Тор, собака — обнюхал каждый угол, везде сунул нос. В восторге от выгула. И начинаешь скулить, если тебе отказать. Ужасно пахнешь, намочив шерсть.       — У тебя портится настроение из-за усталости. Портится от безделья. Есть ли что-нибудь, что в тебе вызовет радость?       — Нет. Я невыносим.       Ближе к комнатам тело простреливает насквозь болью. Сейд, изувеченный, подвывает, как зверь, угодивший в капкан. Жалобно и обречённо.       Дёргая ручку двери, Локи уничтожает охранный сейд. Его остатки, что призваны были скрыть разговоры. Слишком прочно связано одно с другим, всё, что должно было оградить от слежки Асгарда. Пред Хеймдаллем впредь беззащитен. С сигилами будто бы слезла кожа: ему холодно и обнажено нутро нараспашку. Шаги в безмолвную темноту — Локи падает на диван, кутаясь в оставленный плащ Тора.       Сознание мутит. Качает на волнах Заполярного моря, тянет на дно.       Качало в реальности. Осознание того — когда под щекой одеяла мягкость, и Тор неловко пытается стянуть сапоги.       — Устал, — бормочет Локи. — Я не сплю.       Он не спит. Ему отвратительно мерзко.       Тор пахнет хвоей. Стягивает с него сапог. Второй. Глухой стук совсем рядом — у кровати оставил. По спине проводит неловкой ладонью и спрашивает, всё ли в порядке.       — Замёрз. Хочешь выпить?       Смешной звонкий звук — хлопок ладони о лоб. Тор суетится, причитая, что совсем забыл про обогрев, а Локи медленно выпутывается из плаща, из тёплой одежды. Сперва разглаживает, складывает аккуратно, но после всё — на пол бесформенной кучей. Раздражает. Не хочется делать вид, что всё в порядке. Не хочется порядок нести в неистовство хаоса.       Вздох со стороны Тора тоже смешной. Стоит, уперев в бока руки, и не знает, что делать.       Если положить книги на банкетку в изножье кровати, застелить обложки листами, будет похоже на стол. Вполне устойчиво. Тратить магию на то совсем не хочется, потому суета — на плечи Тора. Принести книжки, листы. Растерянно глядеть, как Локи сосредоточенно те раскладывает хитрым образом, а после будто бы из ниоткуда достаёт алкоголь. Расставляет устойчиво бутылки и два стакана.       — Локи, ты точно в порядке?       Тор присаживается на край постели, плечом близко к плечу, и пытается усмотреть что-то во взгляде, изломах бровей и губ.       Пожатие плеч:       — Может быть, я хочу душевно поговорить.       — У тебя взгляд затоплен грустью.       — Я не обещал говорить о весёлом.       — Спокойнее было, когда ты возмущался, — Тор первым плещет занятного цвета жидкость в стакан.       Качнув головой, Локи выбирает бутылку. Отсветы пламени оранжево пляшут на стенах, потухнут — конец всему.       Хочется быть до конца открытым и обнажённым. По своей воле. Назло.       Стекло кромки стакана холодит губы, от холода помадой чернёные. О зубы стукается, и вот жжёт язык, горло. Горько и горячо. На прозрачном с губ отпечаталась краска.       — Когда я был маленьким, ждал, когда придёт злой и страшный Асгард, и заберёт всё. Когда я был юным, ждал: придёт злой и страшный Асгард, и заберёт всё. Асгард пришёл — у меня нечего забирать. Только меня самого.       Второй глоток тяжелее даётся, горло спазмом сжало и не отпускает.       Тор слушает молча. Постепенно пустеет стакан. Вновь наполняется.      — Разве ты об этом не думаешь, м-м? Отнять меня — у меня. Почему тебе того хочется? Всё сильней пытаюсь оттолкнуть от себя — подступаешь всё ближе.       — Если тебе ненавистна мысль о том, почему пригласил? К себе. В Йотунхейм. Злой и страшный Асгард.       Улыбка — в стакан.       — Дипломатия, Тор. Разве не рос ты на сказках про злой и страшный Йотунхейм?       — Верно.       — И йотунов ты считал за чудовищ? Не молчи. И не лги.       Заминка. Локи дует губы на непослушание Тора.       — Да. Вполне. Это было неправдой.       Удовлетворённый ответом, Локи кивает. Подливает себе и Тору, гладит указательным пальцем кромку стакана. Смазывает чёрный след.       — Сочувствие — дипломатия. Эмпатия — дипломатия. Если бы ты не оказался здесь, я был бы монстром. В твоём представлении. Остался бы им. И все те, кто — как я. Все йотуны. Легко поднять оружие на чудовище. На того, кто, пусть, не похож на тебя внешне, но живёт так, как живёшь ты, намного сложнее. Все дни, ты здесь, со мной, ты меня не боялся. Ведь так?       — Я боялся лишь за тебя.       — Не знаю, в ужасе я, или же мне приятно, — Локи краем стакана звенит о чужой и пьёт до дна.       План — не так уж плох. Будь планом Локи, всё случилось не так бы, как должно. К счастью, желаниям Синьагила реальность подыгрывает охотно, потому был вытянут нужный жребий, потому то, что он запланировал, пошло гладко. То, что во власти Локи осталось — из рук вон плохо.       Стремление Одинсона на словах подчеркнуть их равнозначность смешно:       — Теперь я должен поделиться своим откровением?       Да, Тор. Конечно. Всё поровну. Насколько хватит притворства? Забавляет столько же, сколь невыносимо, ведь всем известно: Асгард уважает себя, никого больше.       — Если ты хочешь. Если что-то внутри — через край. Что-то грустное и слезливое… Мне понравятся твои слёзы.       — Тебе радостно, если мне больно?       Взгляд пристальный и серьёзный, не тронутый хмелем. Локи хочется передёрнуть плечами, сдерживает этот порыв. Крутит в ладонях стакан.       — Нет. Но когда тебе больно, у меня меньше болит.       — Должно быть, я то заслужил.       — Только если выбрал родиться в семье, что стремилась уничтожить мою. И меня. Я не стану говорить ни о чём: ты не поверишь. Но мне есть, что показать.       — Локи, пока ты не вытворил глупость…       Синий смывается с кожи, как свежая краска дождём, уступает белому, чистому, ровному, без единой линии шрамов. Глаза Локи зелёные, как первые листья.       Выскользнувший из руки Тора стакан в воздухе повисает, пойманный магией. Белые-белые пальцы Локи сжимаются вокруг стекла, тёплого, гладкого, согретого широкой ладонью. Стакан — в сторону.       Дать себя разглядеть.       Лоб, подбородок — Тор прикасается ко всему дрожащей рукой, не находя бороздок шрамов. Кожа горячая. Мягкая. Синева возвращается — вновь холодит подушечки пальцев, чуть шершаво, линии выступают…       — Когда твой отец ко мне прикоснулся, по колено в йотунской крови, пролив кровь моей семьи, я стал таким. Подобным тебе. Из крови и кожи вымылась синева. Мне не было и дня от роду.       Казалось бы, больно — без слёз. Слёз не осталось. Слёзы в детстве, когда он кричал, злости голос отдавая весь, без остатка, когда непохожим на остальных быть страшно до дрожи, когда жить — из ненависти, желания отомстить. Когда он боялся. Теперь бояться стоит его.       Но Тор глуп и не боится. Обнимает теплом, предсказуемый и понятный. Гладит по волосам, по спине. Присутствием обещает защиту, в которую Локи не верит.       — Когда-нибудь для тебя исчезнет злой и страшный Асгард, как для меня таковым перестал быть Йотунхейм. Даю слово.       — Перестань сочинять сказки. Равно верить в чужие. Твои слова сахаром скрипят на зубах.       — Скрашиваю горечь твоих.       — Разве они таковы? — усмехается Локи. — Ты их будто бы не распробовал. Но я помогу.       Отстраниться лишь для того, чтобы стать ещё ближе — прижаться губами к губам, раскрытым, горячим, и целовать отчаянно зло. Расправиться с застёжкой чужой одежды, первой, второй, пока не словят ладонь, останавливая. Пальцы Тора зарылись в волосы мягко, но не к себе — от себя.       — Локи… Не нужно. Ты не хотел.       В глазах Локи пляшет огонь. Он сам — огонь. Гореть, пылать и сжигать, после себя оставить лишь горсть черноты.       — Может быть, не желал признаваться, что я — хочу.       Не от алкоголя. Иное. Хочется власти. Пусть власти — такой. Чтобы доверие не на словах, не в кротости взгляда, а в нагой беззащитности души и тела.       Глаза Локи — докрасна раскалённые угли. Взяв Тора за подбородок, скрестив взгляд с его, Локи говорит:       — Я хочу истязать тебя удовольствием так, как не мог никто до меня и не сможет после. Сделать с тобой то, о чём молчание твоё будет вечным — не от стыда, а оттого, что нет слов, что могли б описать, сколь хорошо и сколь плохо тебе может быть из-за меня. Что ты ответишь? «Да»? Или «нет»?       Локи гладит пальцем и взглядом мягкие губы Тора. Испачканы чёрным после их поцелуя.       На обжигающем выдохе:       — Да. Я скажу тебе «да».       Пред новым касанием губ Локи ему обещает:       — Я подарю тебе маленькую смерть, Тор Одинсон.       Щёлкают застёжки. Небрежным взмахом ладони Локи сдвигает банкетку подальше: им достаточно хмеля, настало время одурманить иначе.       Преклонить колени должно быть символом подчинения — не сейчас. Не тогда, когда это средство достижения цели.       Шнуровка тёплых штанов сдаётся под лёгким касанием и натиском магии. Тор сдается под натиском взгляда и сам снимает одежду, от сапог до рубахи, а Локи, его не касаясь, жжёт нутро пристальным красным. Тор должен сам. Подпустить острые когти и хищные зубы к тому, что нежно и уязвимо. Не думать о том, что возможность даёт с силой сжать челюсти и лишить Тора возможности передать кому-либо трон.       Локи мог бы. С силой сжать челюсти — и погубить план Асгарда над ним надругаться, заставить плодить гибридов-уродцев. Он не сдастся вот так, безропотно, безотказно. Не тогда, когда не будет желать этого сам.       Кончики пальцев холодом чертят хитрый узор под коленом и вверх, вдоль бедра.       Тор горячий, точно кузнечный горн — побыстрее одёрнуть себя, не обжечься. Локи коротко жмурится, отказавшись подчиниться порыву. Сильнее, жёстче сжимает. Он изучил, он узнал: то, что ему самому на грани чрезмерного, Тору — лёгкая ласка, едва ль не щекотка.       Губы метят живот под пупком. Языком Локи чертит мокрую линию от основания члена до черноты метки. Зубами прихватывает.       Ладонью сдавить крепкий створ — шипение Тора брызнувшей на угли водой.       Секс — минное поле. Если хочется — морской бой.       Кончиком носа повторить прежнее движение языка, ощущая напряжённую дрожь мышц живота — «мимо». Слишком слабо и невесомо. Осторожностью не породить вздоха, музыки стонов.       Большим пальцем погладить яички вдоль шва, взвесить в ладони, мягко перекатить — дрожащий выдох сигналом «попал».       Когда солоно плоть скользит по языку, погружаясь во влажный трепет узкого горла, и головка проходится по неровности нёба пред тем, как раздвинуть и упереться, заставляя дышать с осторожностью — тогда Локи знает: «убил».       Знает по напряжению бёдер, по дрожи, треску ткани измученных простыней и тому, как лежит ладонь на затылке — пугливо недвижима, и вместе с тем пальцы гладят, и давят, и тянут за волосы в попытке накрутить пряди.       Локи следит за дыханием и впускает член целиком, мелко сглатывает — слюна течёт с уголков рта. Краска с губ клеймит чёрным основание члена, стоит сжать тугим кольцом, втянуть щёки. Горло — тиски, Тор просит, шепчет, молит «ещё» и «ещё», сильнее, смелее и больше, даже тогда, когда челюсть болит, и Локи кашляет, глотая вязкое семя.       Тор бросил бы всё и себя самого к ногам Локи за дозволение ответно терзать его плоть, погружаться в иную узость и влажность, познать, каково — наяву. Внутри обрывается и падает вниз, когда Тор слышит «нет» на свою просьбу. Слышит «нет» — и наклоняется заключить лицо Локи в оковы ладоней, забрать у него грязный и неправильный поцелуй. Исследовать языком хищные зубы, рискнуть узнать, уничтожит яд его за мгновения или мучительно медленно.       Локи позволяет. И упивается властью. Тем, как укладывает Тора без оружия на лопатки, нависает над ним. И когда свечение магии избавляет от тканей, скрывающих тело, его самого, достаточно касания пальца под подбородком, чтобы отвести скользнувший по коже голодный взгляд.       — Не смотри. Без дозволения — не смотри.       — Хорошо. Хорошо, Локи. Всё, чего пожелаешь.       Сейчас. И всегда. Ради этого — всё.       Ладони Тора исследуют длинные шрамы вдоль бёдер, большие пальцы гладят твердь тазовых косточек. Касания слепы, следуют ориентирам едва ли понятных не йотуну знаков. Заставить бы плавиться Локи, но сколь бы ни была горяча кожа, лёд холоден и непреклонен. Не желает растаять. Но даёт время познать плавность изгибов и остроту выступающих позвонков, локтей, ключиц, углов челюсти.       Ровное, глубокое дыхание Локи скрывает, сколь сильна пурга в его душе. Бережность прикосновений крадёт причины ненавидеть происходящее. В эти мгновения Тор не похож на того, кто уверен в праве своём брать всё, что пожелает. Лёд хрупче, чем видится.       Тор просит дозволения привлечь к себе, поцеловать. Сминает своими губы тонкие торопливо и пылко, будто лишиться — в любое мгновение.       Тор просит дозволения коснуться груди, живота. Дрожь пальцев его выдаёт.       Вопрос ему — шёпотом. Способен спугнуть.       — Дотрагивался ли ты до кого-нибудь так?       — Нет.       Смех с хрипотцой, ярче красное пламя глаз:       — Почту за честь сорвать драгоценнейший из цветов асгардского сада.       Берёт в свои пальцы Тора, целует костяшки по очереди. Прихватывает указательный палец губами — кусает, сверкая глазами, до лёгкой боли. Забавляется.       Дыхание перехватывает, стоит Тору скользнуть пальцами ниже, погладить не полностью твёрдый член — без разрешения.       Локи отзывается коротко:       — Нет.       Слышно: Тор сглатывает. Иначе пробует:       — Позволь коснуться тебя между ног. Направь мою руку.       Глаза в глаза. Всё то время сцепиться взглядами, не отпускать. Слишком очевиден взаимный страх, тревога о разном.       Рука Тора послушна движениям руки Локи. Невесомо касается члена, гладит едва, а после, за ним — трепетное, влажное, женское. Тор дотрагивается, будто то цветов лепестки, осторожно и нежно. Посмотреть вниз — тогда ему суждена скорая, жестокая смерть. Потому закрывает глаза, и Локи прижимается холодным лбом к его. Дыхание одно на двоих.       Локи кажется: он безумен. Когда отзывается бесцветным «да» на вопрос, можно ли почувствовать, как — внутри. Отзывается «да», если пальцами.       И Тор познаёт его пальцами. Шёлк плоти. Как туго сжимаются мышцы. Как мокро и скользко, если целовать правильно, застенчивые жарко шептать комплименты, под губами чувствовать пульсацию сонной артерии.       Познаёт, как Локи беззвучно давится стонами и как от отхлынувшей крови бледно лицо его после оргазма.       И как искусны пальцы Локи в том, чтобы подарить ответное удовольствие, довести до изнеможения, даже тогда, когда язык его становится слаб на остроты.       Тор переплетает их пальцы, а Локи — сознания, творя незаметно для глаз чужих и чужого слуха хрупкий и тонкий, опасный в скрытности своей сейд. И когда Тор теряется в лабиринтах снов, Локи исследует лабиринты его воспоминаний о тайнах Асгарда и запрятанной глубоко под землёй сокровищнице Всеотца. Узнаёт о пути до дверей, об охране — асах в броне и броне без асов — и о том, где хранится Ларец вечных зим. О том, что Эфир, влекущий тёмных эльфов разрушительной мощью, не в Асгарде. Где-то ещё.