Истиной лгать

      Утро — в жизни первое, когда страшно дышать.       Рядом Локи. Изломаны упрямо губы его и во сне. Локи упрям в сражении и удовольствии. Одинаково скалит зубы, холодит ли клинок его шею или горячит поцелуй. Одинаково глушит стоны, будь то вызвано раной или же лаской. Одинаково настойчив в причинении боли и наслаждения. Худшее в том, что Тор готов принять первое, если вместе с тем получит второе. Хельблинди любопытно было узнать, долго ли он продержится, и Тор думал, оттого что неизвестно, как долго они с Локи способны сражаться, прежде чем Локи его растерзает, но дело в другом: Тор желает сам быть им растерзанным. Больше, чем раньше, желает губ его, зубов и когтей.       Чёрная краска размазалась под глазами, стёрлась с губ неаккуратно… Тор прочь гонит мысли, что у него самого на коже и наверняка на губах тоже та же самая чёрная краска. Везде, где были губы Локи. Губы, живот, бёдра, член… Он отворачивается и отдаёт дрожащее тепло выдоха подушке. Не шуметь. Нельзя. Не сейчас.       Страшна мысль о том, что в глазах Локи он увидит одно: сожаление.       Пока он здесь, в Йотунхейме, не имеет значения, смотрел ли в их сторону Хеймдалль, одобрит ли Бальдр выбор любовника и сколь глубоко окажется разочарован отец. Локи не желал стать частью постыдной истории — и не будет. Тор не собирается оправдываться или молчать, смотря пристыженно под ноги. Но то — потом. Что станет делать, он будет думать потом.       Поленья в очаге особенно сильно трещат. Запоздало Тор понимает: столь долго гореть им зажжённый огонь никак не мог. И если медленно, осторожно на локте приподняться и осмотреться, видно, что в комнате прибрано.       — Вот ведь… — Тор прикусывает язык, что быстрее разума.       Локи вздыхает. Сонно мычит, переворачиваясь на другой бок, к Тору спиной. Глухо и ожидаемо недовольно:       — Избавь от стенаний, что это было ошибкой… Пожалею… Что ничего не откусил.       Расслабились плечи — Тор усмехается и тянется поцеловать между острых лопаток. Недовольства не слышит, но отстраняется. Выбирается из-под мягкого тепла одеяла, чтоб отыскать чашу с чистой водой — две на столе, вода ещё не остыла — и умыть лицо. Неловко застыть перед зеркалом обнажённым, с влажным полотенцем в руке. Меток Локи на коже больше, чем представлял, и каждая порождает воспоминание, как он те оставлял. Ожоги настойчивых поцелуев, влажный жар рта, плотно сжатые губы… Оттирая чёрное, Тор уводит от этого мысли прочь. И от того, как крепнет плоть.       Возвратившись в постель, по дыханию различает — Локи не спит. Сам не знает, отчего ляпает:       — Какие ты любишь цветы?       Молчит. Долго. Кажется — не ответит.       — Женщинам дарят подарки из раскаяния, что не ублажили. Мне не нужно ничего.       Кулаком о стену — болью избавиться от злости, желания разругаться. Почему Локи такой? Отвергает любое стремление его порадовать. Злословит, выпускает иглы, точно ёж морской. На всякое сопротивление Тору хочется ответить с достаточной силой, чтобы Локи, наконец, сдался и не отказал себе в праве принять искреннее и приятное.       По чужим правилам Тор играть не умеет, но пытается:       — Не нужно, так как не женщина, или потому как ублажил?       Слов достаточно, чтобы встретиться лицом к лицу с возмущением. Краску Локи смыл магией. Тор бы сделал губы его темней вновь поцелуями.       — Было сносно. Я получил, что хотел.       Яд слов стал столь привычен, что иного ответа, помимо улыбки, Тор дать не может. Нежности, мягких взглядов от Локи и стремления к близости он не ожидал, уже в том большая удача, что на словах отвергает, а не выпроводить порывается силой. Может, потом.       Холод лёгшей на щёку ладони — ложным предвестником ласки. Пальцы касаются скулы, гладят лениво, и Тор накрывает ладонь Локи своей, стремясь удержать прикосновение.       Во взгляде Локи нечто такое — известно: немедленно будет больно.       — Тебе думается, будто бы ты влюбился, — говорит он, и Тору хочется накрыть чужой рот ладонью; пусть молчит, не нужно сейчас заводить разговор, — прими мысль о том, что ошибаешься, пока это возможно. Не изводи себя. Меня не изводи. Любовь твоя для меня — тяжкое бремя. Я его не приму. Не стану никогда на твою сторону, не променяю верность себе на верность тебе. Было весело. На этом всё. Ты вернёшься в Асгард, заведёшь дружбу, с кем подобает, и, если ещё когда-нибудь свидимся — не для чувств, а из долга.       С кем подобает... До Локи Тор таковых не встречал. Никто прежде не волновал умом, дерзостью и отчаянной решимостью, не был способен так гореть без искры и холодом оставаться среди огня. Никто не был одновременно столь от Тора отличен и столь похож — в недовольстве Локи подобно ему самому скор на жестокость, упрям в желаниях и не привычен сделать шагу назад. До Локи Тор не видел радости в том, чтоб кому-либо уступить, пусть в самой малости. Но для него Тор — готов.       Медлит пред тем, как спросить:       — Что, если ты — «кто подобает»? Пусть слова звучали иначе, однако то, что я услышал, было так: «Нет никого, кого мне было бы дозволено любить». Потому не должно быть дозволено никому любить тебя. Так, по-твоему, справедливо. Верно? Никаких искушений.       Локи выглядит так, будто стерпел пощёчину. Знать бы, откуда в нём столько страдания, почему растерзанная душа. Тор в сомнениях, но, кажется, знает. Достаточно времени провёл в Йотунхейме, чтобы заметить, насколько этому миру чужд Локи — от внешности до поведения. Провести пальцами от виска, заправить за ухо мягкую чёрную прядь — у йотунов нет ни того, ни другого. Нет ушей, волос или сосков. Нет стремления к театральности. У йотунов несколько тесных рядов узких зубов, как у акул; в кожу многих вплавлен жадеит или металл. Сочинительство лжи — не их свойство, ненужная правда скрывается недомолвками. В Йотунхейме Локи неуместен во всех своих проявлениях. Не встречалось Тору до него никого, в чьём спокойствии голоса было бы столько крика.       Всё сейчас в Локи про боль: дрожь отнятой ладони, учащённое сердцебиение, заявление, что тошнит от уверенности Тора в том, будто бы его понимает. Прерывистое мерцание магии — не с первого раза — позволяет Локи одеться, когда тот уже стоит на ногах. Дышит часто, в двух шагах от двери оступается — запоздало Тор понимает: обвинение насквозь правдиво. Локи тошнит от него. От его слов. Тор его испугал, сунувшись в уязвимое, личное.       — Подожди!       Тор подскакивает, как был, чтобы догнать, прижать спиной к себе, руку — к груди. Чувствовать ладонью, как бушует электрическое поле сердца. В языке тела Локи одно — скорее сбежать.       — Подожди, Локи. Локи… Дай мне время. Потерпи, Локи…       Ток крови, разогнаться успевший почти до предела, замедляется постепенно. Положительные и отрицательные заряды послушны желанию и стремлениям Тора, силе его, что призвана успокоить безумие сердца. Своё волнением сбивает дыхание, приводя в норму колебания разности потенциалов; задрожать впору от страха ошибиться в чём-нибудь, навредить.       Горячим лбом прижимается к плечу Локи, когда в теле того нет больше дрожи, твёрдо стоит на ногах и не кружится голова.       — Прости, — Тор в ладонь свою раскалённую ловит чужую, холодную, — я не стремился тебя довести. Подумать не мог, что… Панические атаки, часто у тебя такое случается? Отстраняется Локи безмолвно. Уйдёт — будет прав. Не уходит. Разворачивается, чтобы лицом к лицу.       Во взгляде новая тревога и болезненный интерес.       — Что ты сделал?       Тор дёргает уголком рта, сдерживается, чтобы не отвести глаз.       — Это… Сложно. Электрическая активность мышц. И всё такое. Представь, что есть огромное количество маленьких молний в любом живом существе…       —…которые ты можешь себе подчинить, — перебивает Локи, тон его голоса ровный, во взгляде мелькает азарт. — Думал, ты безнадёжен. Ошибиться приятно. Покажи, что умеешь.       Более не испуганный юноша с оленьим взглядом — Локи вновь из прочного синего льда, требует, а не просит. Скрещены на груди руки, прячет нетерпеливые пальцы в сгибе локтя, чёрным ногтем скребёт один из длинных шрамов вдоль предплечья.       Тор залюбовался — не найти в себе сил для признания: большим он не впечатлит. Как бы Бальдр над ним не бился, сколь высоки не были б башни книг, из почти безграничного Тор усвоил почти ничего. Требовалось разглядеть суть собственной силы, подчинить себе, тогда как вела сила Тора, не наоборот. Грозы ластились, молнии липли к коже, принудить их будто неправильно, недостойно. Со стихией надобно быть как с верным товарищем, не со слугой.       — Могу унять боль, успокоить волнение. Это всё.       Улыбка мимолётно трогает губы Локи, и Тора нутро холодит предчувствие: нечто задумал, от выдумки этой добра не жди.       — Занятно. Может быть, позже мы что-нибудь с этим сделаем. Сейчас же будь добр одеться к завтраку. Нгай И видом твоим не впечатлится.       Тор хмыкает и следует призыву Локи. Одевшись, задерживается у зеркала, собрать в косы пряди у лица — слышится звон, а с ним рык ругательства:       — Драугрова гнусь!       По руке Локи с ладони стекает кровь синим ручьём, Нгай И крепко держит его запястье, вытаскивая угловатый осколок. Локи его упрекает, глянув на Тора:       — Твоё сквернословие встревожило гостя.       — Мой принц, вы преуменьшаете… — скрипнув зубами, Нгай И кладёт осколок на стол, — степень своего участия. Одинсон, проводите Его Высочество к лекарям. Нужно обработать ожог и порез.       От кипятка разбился стакан.       Быть может, Тор не всегда внимателен в достаточной мере, однако слишком свеж в памяти разговор и очевидно стремление Локи спровоцировать на демонстрацию силы. Случись дурное происшествие вечером или на следующий день, могло бы сойти за случайность, но не сейчас. Весть из Асгарда об окончании пребывания здесь может прибыть в любой момент. Времени мало — Локи скор на выходку.       Ожидаемой помощи Тор ему не предлагает, когда у лекарей кипятком обожжённую руку охлаждают проточной водой. Не вмешивается, когда Локи отказывается от обезболивающего отвара. За завтраком его сочувствие ограничено тем, чтобы что-либо придвинуть ближе к правой, здоровой руке. После обеда повязку меняет Нгай И.       Терпение Локи кончается к заходу солнца. Растянувшись на жёстком диване, Тор поглощён чтением новой книги о местных традициях и значениях йотунских шрамов, когда он загораживает свет.       — Не желаешь помочь мне? Ожог даёт знать о себе.       Растерянно сдвинув брови, Тор будто бы мысленно перебирает решения, прежде чем начать суетиться:       — Да, конечно. Сейчас спущусь к лекарям за отваром.       Стоит отложить книгу, начать вставать — Локи с силой сжимает плечо, упасть заставляя обратно. Тор морщится: приземление не из приятных.       — Настолько свободным от бремени интеллекта не можешь быть даже ты, глупейший из асов. Что ты за игры ведёшь?       Лицо Локи перечёркнуто гневом — лишь мгновение. Того достаточно, чтобы сладко стало и пьяно, будто от мёду.       — Разве игры тебя не увлекают?       Ладонь, что сжимала плечо, ныне на горле. Ровный пульс под большим пальцем Локи. Тор улыбается, как победитель, когда Локи бесится — и когда пытается купить исполнение прихоти поцелуем. Жёсткие, упрямые губы. Бесцеремонный язык.       Кинжалы. Тор вспоминает кинжалы. Оружие дерзких, бесстрашных: чтобы ранить, подойти нужно вплотную, быть полным уверенности в своей победе. Локи дерётся кинжалами. Локи в близости — как в бою.       Дыхание одно на двоих. Тор вопрошает:       — Ты желаешь помощи или капитуляции?       Локи отстраняется резко, обдаёт холодом. Сумбурный, у него в душе — как в спущенном с лестницы сундуке, всё не на своём месте. Новый вопрос — новым лестничным пролётом, с грохотом полетит вниз, больше перемешается, станет совсем бардак.       Качнув головой, Тор предлагает обмен:       — Сделаю по-твоему — поможешь мне с книгой. Не хочешь, так не столь оно тебе нужно, своими силами справишься.       — Что ты сделаешь?       Тор закатывает глаза:       — Будто бы на экзамене.       — Будь мил, утоли любопытство.       — Норны… По возвращению извинюсь перед Бальдром: он был сносен по сравнению с Вашим Высочеством, — вздыхает Тор, и Локи кривится, будто от кислого. — Заглушу электрические импульсы, до мозга не дойдут. Тебе не будет больно, потому что в каком-то роде ты не будешь знать, что тебе больно. Это не лекарство, Локи. Проницаемость биологических мембран не изменится. Как только я перестану делать… то, что собираюсь делать — станет вновь больно. Обратись к лекарям, если боль житья не даёт.       Потеснив на диване Тора, Локи устраивается с удобством, спиной прижавшись к груди на его, на плечо склонив голову. Перекрыв пути отступления.       Пробраться ладонями бы под одежды, но дозволено самому себе Тором касание больной левой руки, бережное, ни в кое случае не должен он навредить — и, едва дыша, ладонь второй руки устроить на животе Локи. Непотребные мысли вытесняют разумные, унять боль чужую становится испытанием: как на токах Локи сосредоточиться, когда внимание всё уделить хочется его бёдрам.       Молчание во времени тянется канителью.       Стыд красит щёки, стоит Локи его нарушить:       — Вожделение твоё упирается мне в поясницу.       — Раскаяться о случившемся? — пальцы вздрагивают, в полной мере овладеть искусством сокрытия непристойных желаний рядом с Локи никак не возможно. — Или выразить сожаление, что моё вожделение упирается выше, чем должно?       От смеха, резкого, льдисто-звонкого, вздрагивает Локи живот.       — Смущение твоё печёт мне затылок! Объясняться как лекарям мне о том, как в краткие сроки очередным обзавёлся ожогом?       Прикусив губу, Тор смещает ладонь. Туда, где нежны, особенно мягкие бёдра — на счастье, движение душит смех Локи, порождает смятение. Неловкость общая.       Подушечка среднего пальца медленно исследует дугу изгибы шрама. Непросто Тору совладать с голосом:       — Мы условились: поможешь с книгой. Что означает этот узор.       Напряжение мышц отсылает мыслями к ночи. Ладонь Локи поверх его собственной — отогнать воспоминания невозможно. Медленно уходит напряжение, касание становится ближе к колену.       — Реки. Горные цепи. Равнины. Неужели ты не дочитал? Всё, что идёт от ключиц по телу вниз, до самых стоп — про рельеф. Место рождения. Читается сверху вниз.       В движениях Локи, том, как направляет ладонь Тора, нет ничего, призванного взволновать — без того будоражит. Горы и реки на его коже. Карта самого первого, самого важного его прошлого.       Муоторни — тянутся горы, прозванные не иначе как «колдовское копьё».       Балгиссен — «моря путь», прорезавшая древние скалы река…       Тор сбивается на третьем названии, слушая голос Локи, но не то, что он говорит. Слух цепляет бессвязное, про тюленьи тропы и стон метели. Привыкши к тому, как стоит сейчас унимать боль ожога, Тора внимание и от действа того ускользает, не осмысленно больше. Мычит неразборчиво, стоит Локи надолго остановиться в движении — поддержать неизвестный содержанием своим разговор.       — …у Фарбаути были подобные. У Хельблинди есть дуга одна, —говорит Локи, и Тор хмурится: новое имя как нежданный камень посреди привычной тропы.       — Прости, я отвлёкся. Повтори последнее, о чём ты держал разговор? Дуги и…       — На лбу. Венец. У Фарбаути был как у дитя главы клана — титул по правилам Железного леса передаётся от родителя к дитя. Одна дуга. У меня две — Лафей желал мне большей власти, не как предводителю йотунов клана или йотунов Железного леса. Не все символы о происхождении, есть те, что похожи на пожелание. На обещание.       — Фарбаути, это… — Тор пытается подобрать нужное слово, но сдаётся. Он позабыл, кто за что у йотунов отвечает, от кого душа или жизнь, или как они различают женские и мужские роли, — м-м-м, если бы я изъяснялся так, как мне привычно, это твоя мать?       — Что? Нет конечно! С чего ты взял? Мне дана жизнь Лафеем. Хельблинди и Бюлейсту — Фарбаути. У нас общие предки, суть нашего рождения различна.       В тон Локи сквозняком прокралась оценка ума — его отсутствия — и уязвлённость предположением. О непомерной глупости — между строк.       Но… Тор знает, что йотунам дана возможность быть как матерью, так и отцом, но не верно ли правителю руководить страной, а детьми заниматься жене, в безопасности посвящая себя долгу материнства всецело? Это разумно! А не… не так, как сказал Локи! В то время ведь, тогда, когда родился Локи — война!       — Война… — шёпотом, страшное.       — О, да: славный Асгард стремился уничтожить того, кто носит дитя — если я расскажу тебе о первых днях. И вероломно добил после родов. Что делают ваши женщины после того, как исторгли из чрева дитя? Машут мечом? Командуют армией? Подписывают унизительные мирные договоры?       — Локи…       Пусть прекратит. Прекратит говорить обо всём этом сейчас же. Тору нужно время на осознание. День рождения Локи. Конец войны. Лафей. Истории, рассказанные отцом. Недомолвки — или же откровенная ложь? Норны… Не верить словам Локи разумно, Тор успел попасться в сети его уловок, но гнев Локи правдив, ненависть откровенна, а потому усомниться…       — …ты в своём праве на злое чувство, — то ли к себе, то ли к Локи обращается Тор, — понимаю его и принимаю. Прости моё незнание. За других просить не стану. Дай время обдумать твою правду.       — Даю. Великодушно. Мы окончили разговор?       — Коль хочешь, волен уйти.       — Волен остаться: ожог меня доконает. До ночи искупать будешь предков провинности. У Хельблинди после задержусь до рассвета.       К лучшему. Потрясение от нового знания не даст сомкнуть глаз, концентрация силы отдалит от терзаний души и бешенства непрошеных мыслей.       Нет сомнений: Локи — тот, кто терзал его во снах. Не собственный его страх, не тревога и ожидание неизвестного. Локи. Локи-Локи-Локи. Змеиный язык. Зубы, вонзённые в кончик хвоста.       Ты наелся собственной ненавистью до тошноты, — морок устами Локи шептал ему. О себе. Ненависть рвала в клочья, отравляла нутро и существование, но не ему, не Тору Одинсону. Локи имеет право на ненависть — никто не сказал ему, что также он обладает правом на светлые чувства.       Предал ли Локи себя минувшей ночью? Прижимаясь к нему теми устами, что желали его обругать. Даря нежность теми руками, что должны нести боль отмщения. Опустившись перед ним на колени… Они обменялись «да» не единожды, Тор услышал, был послушен каждому «нет». Выше страстей своих обозначил предыдущий отказ, убедиться стремился, что Локи — согласен, желает. Но чего Локи желал? Что если наказать себя этой близостью? Это больно. Питать чужую боль, того не заметив. Вот почему Локи обозначился «тем, кто ему не подобает». Не потому, что была война. Потому, что на войне было то, чего не прощают. Асгард посрамил себя бесчестной войной.