Истиной лгать

      На душе тяжесть грузная, тяжелее доспехов Вольштагга. Золотым светом Асгарда расплавлен песок, обогреты плиты площадки для тренировок — звенит броня Сиф, нервно мечущейся взад-вперёд.       — Вы его видели, — на грани шёпота голос её дребезжит, — он вернулся...другим.       В синеве тени троица воинов переглядывается: общая тревога у них на четверых, смелость озвучить её, рискнуть быть услышанной Хеймдаллем, нашлась лишь у воинственной девы.       Глухо и ровно отзывается Хогун:       — Он изменился ещё до отъезда. Но что случилось с ним в Йотунхейме...       Обычно весёлый и добродушный, Вольштагг тревожно сосредоточен. То и дело вздыхает, в руки кубок с элем берёт, отставляет, вновь беспокойными пальцами сжав, так и не отпивает до сих пор.       Хлёстко ударяют воздух волосы Сиф — к Фандралу обернулась, самый охочий до разговора из них, самый молчаливый по возвращении из Йотунхейма. Возвращение то было без Тора. Старательно Фандрал натирает оружие, достаточно чистое и сияющее, чтобы прекратить пять, десять минут тому назад.       Множатся тени, когда к нему ближе становится Сиф.       — Фандрал. Ты был там, ты видел, что произошло. Ты должен, наконец, знать, отчего Тор не смеётся с нами сейчас, третий кубок выпивая за встречу, а книжным червём в пыли копошится! Ради спасения Тора... скажи, что ты знаешь.       Велено было молчать.       — Сиф, не ведаю я, к чему ты ведёшь, — в смятении Фандрала фальшь, — должно быть, нашего друга вымотал холод.       — Он не взглянул даже на мясо, — пир минувшего вечера Вольштагг припоминает, — спросил о здоровье семьи да, выслушав, скрылся из виду.       Не отделимый от тени, Хогун подаётся вперёд:       — И всё же он был на пиру. Недолго. Но был. Леди переговаривались, будто бы он ушёл с дамой.       — Ах, вот оно что! — тут же Фандрал расцветает улыбкой. — Сегодня он точно уж весел. К чему мясо, Вольштагг, когда ждут более изысканные...       Взгляд Сиф, обжигающий, что кипяток, заставляет умолкнуть.       Её гнев их спасает — голос Тора гремит, полный воодушевления:       — Вольштагг, мой дорогой друг! Не притронулся к кубку — неужели птицам да жукам добрый эль ты оставишь? Фандрал, брат мой по оружию! Сиф, — Тор ей улыбается, — не даёшь всё клинкам остыть. А Хогун суров, как всегда...       Кто похлопывания по плечу, кто искренности эмоции удостаивается, всем Тор уделяет внимание, самому же душу изнутри рвёт, тянет силы бессонница.       Тихий смех леди, её нежные руки, сквозь пальцы светлые волосы, прошедшая ночь — вот что мысли должно занимать. Удовольствие и отзывчивость женского тела. Доказательство, что у него достаточно чести, чтобы мужчин не желать. И он не желал. Взглядом ни на одном не задержался, не ощутил жара. Но раскалила его мысль о Локи.       Он думал: «Почему всё настолько не так...?» — когда обнимал, прикасался, не чувствуя непокорной твёрдости тела.       Он думал об острых, хищных зубах, когда целовал мягкие губы.       Он искал в тепле холод, вызов в покорности. Он искал боль в удовольствии, в правде обман. И желал того, кого было нельзя. Тело сердцу лгало, а он ласками — деве.       Рукой проводя по коже тёплой и мягкой, он думал о синеве льда, о напряжении мышц под ладонью. Он думал, что Локи бы ногами его не обвил, но острые колени упёр бы в бока. Сжимался б не трепетно — властно, беря, а не сдаваясь. И был бы готовым и влажным настолько, что понял бы: не может его не желать.       После, в одиночестве, было стыдно и мерзко с себя самого — права он не имел деву оскорбить мыслями о другом. И пред Локи за то был виноват, что думал о нём, прикасаясь к себе. В наказание собственный разум ночью терзал: сладостная капитуляция Локи снилась снова и снова, не кошмары, коими тот когда-то терзал — от мольбы не останавливаться хорошо было до дурноты. Во сне хорошо и наяву дурно.       Голос Сиф морок мыслей кромсает, как ответить ей на вопрос?       — Что случилось в том проклятом краю, дара речи лишив Фандрала и тебя, Тор? — она говорит.       Тор смеётся, тряхнув головой; в глазах его блики солнца, а в голосе лживая непринуждённость:       — Нет удовольствия в том, чтобы политику обсуждать, дорогие друзья. Не желаю уподоблять разговоры наши заседаниям Совета Асгарда. Что я видел в далёких краях — белизна снега, синева льда и тусклое небо, Йотунхейм не о красотах. Огромны йотуны, но невысок младший их принц, горд и вспыльчив порой… впрочем, не интересно о нём. Не станем о путешествиях вести разговор, ждёт отец меня. Прошу извинить.       Ждёт отец…, и Бальдр ждёт, с коим поссорились по прихоти Локи — не бурно, но больно. Оскорблённый, праведно разозлённый, таковым брат вернулся в Асгард, и всё ж перед Хеймдаллем за него попросил. Не доносить то, что счёл опасным. То, что в действительности опасно: их связь с Локи. Тор слушал несправедливые слова о маленьком гордом йотуне, кончик языка прикусив, чтоб не вспылить, не подставить себя, защищая его. Тор молчал, но не прятал взгляда от Хеймдалля. Никогда он не был лжецом. «Делай, что должно», — вот что Хеймдаллю он сказал. Теперь же юлит пред друзьями.       — Когда свидимся? — успевает Фандрал спросить.       — Скоро, друг. Скоро. Сейчас ждут дела.       Повинностью никогда разговоры с отцом не ощущались, отчего же после Йотунхейма всё так? Отчего мальчишкой себя он ощущает, коего выпороть собрались за провинность? Виновен ли в том он, что Локи увлёкся. Виновен ли в том, что полюбил.       Путь в тронный зал будто б вдвое длиннее и втрое тяжелее даётся. Один не на Хлидскьяльве, но Тор опускается на колено в приветствии.       — Отец. Ты звал меня.       Голос Одина тих — под доспехи сквозняком проникает:       — Поднимись, сын. В дни последние ты отстранён и молчалив. Разве ты не рад вернуться в Асгард?       Тор поднимается медленно, с достоинством. Чудом не пошатнувшись. Неужели всё так со стороны? Жест короткий, призванный заземлить — кончиками пальцев Тор касается рукояти на поясе закреплённого Мьёльнира.       — Я счастлив вернуться, отец. Не принимай усталость за нежелание дома быть.       — Следовал ли моим наставлениям в Йотунхейме? — прямо спрашивает Один; Тор замечает шевельнувшуюся тень у колонны — Бальдр ступает неслышно, против воли мурашки вдоль позвоночника. — Ты здесь, значит, должен был.       Должен был сделаться всем и никем. Что известно от Бальдра? От Хеймдалля? Мстительностью брат не отмечен, пусть поссорились, не стал бы рассказывать то, что способно обернуться во вред. Общался ли отец с Хеймдаллем? Норны… Должен был. Должен был… Какого ответа ждёт отец от него?       — Позволь мне ответить, — Бальдр вмешивается, с Одином поравнявшись, — конфликт с Йотунхеймом исчерпан, всё разрешилось…       — Я знаю, как разрешилось — твоим вмешательством, — повышает Всеотец голос, Бальдр отступает смиренно, но поглядеть вниз — сжимает кулаки. — Объяснитесь, отчего так случилось.       Брата не обидеть, не допустить, чтоб отец вспылил. Не солгать, но и правды опасной не обронить легкомысленно. Не силён Тор в витиеватых речах, в том, чтоб сквозь шиповника кусты продираться, не уколовшись.       Голос твёрд и при том тих, балансирует на грани покорности и уважения:       — Бальдр действовал во имя интересов Асгарда, не считай то проявлением самодурства. Мы повздорили с Локи, ни со злого умысла — оттого, что не сведущ о порядках я Йотунхейма. Что, отец, хочешь знать? Многого о Йотунхейме я не расскажу, дни мои прошли в компании Лафейсона.       Как и должны были. Поручения в Йотунхейме обстановку разведать никто не давал, о дворцовых коридорах разузнать да о том, кто по ним бродит, потому нет вины его в том, что не шпионил, не выведал ничего.       Бальдр тих. Неизвестно, спокоен ли, буря ль внутри.       Единственный глаз Одина прищурен, гневаться повода ему не дано — наказание было о том, чтобы быть близ Локи Лафейсона, чтобы узнать его, чтобы воздействовать. Чтобы дать ответы на вопросы, что Тору неведомы.       — Что ты узнал о йотунском принце? Видит ли он в Асгарде врага, враждебен ли он к тебе? Планы, страхи, амбиции.       Тор чуть медлит, будто бы с мыслями собираясь. Будто бы не крутилась собакой, себя за хвост укусившей, в голове мысль, что же можно о Локи сказать. Спросят ведь. Не только отец.       — Пусть кажется таковым, — Тор начинает, — Локи не злонамерен. В поиске союзников, не врагов. Стал тем, кто предложил дружбу, однако скрепить союз на словах легче, чем то сделать в действительности; разность наших характеров рождает конфликты и перепалки. Локи чувствителен к неосторожному слову, я же со словом обращаюсь порой неумело. Что же до Асгарда и Йотунхейма — стремление к миру омрачают сомнения в том, что мы можем тот дать.       Хотелось бы Тору на этом закончить, однако Один с каждым ответом задаёт больше вопросов, о незнании откликаться на каждый не выйдет: не пред тем собрался хитрить. Потому без подробностей Тор говорит, как первые дни часто близ друг друга подолгу молчали, об обиде Локи за вмешательство в дела его, о том, как в один из дней последних они выбрались в город, гулять по Утгарду.       — Я купил пару книг, о традициях Йотунхейма и о природе, матери гребень из дерева с перламутром. Небольшой, под женскую руку, — говорит Тор.       Лучше сразу о книгах сказать, коих, впрочем, всё же Тор больше привёз. Диковинная сумка, в которую Локи вещи собрал его, прочь выставляя, оказалась будто бездонной: стражники проверяли, не вложили ли в Йотунхейме чего-либо опасного, тщательно проверяли, да так, что вещей не нашли половины. Как и не заметили, что сумка та больше, чем надлежит. Книги же вовсе в чужих руках с пустыми страницами, Бальдр листы голые усмотрел, когда вещи помогал разбирать. Больших трудов стоило убедить в том, что пустые книги — шутка Локи глупая и дурная, наказание после ссоры. Труднее было определить, какие книги пусты для всех, кроме него самого. О традициях и о природе Бальдру прочесть удалось.       Сосредоточенный взгляд отца, молчание его задумчивое Тора заставляют тревожиться, не сказал ли он нечто опасное, лишнее.       О торговле Одину стоит спросить — Тор теряется. Бальдр выручает, наконец нет нужды пытаться продумать всё наперёд.       — Товары из Альвхейма, Муспельхейма, пушнина нашлась из Мидгарда, — Бальдр перечисляет, внимания не менее пристального удостаиваясь, — наверняка удалось отследить лишь торговые пути из Альвхейма. Разрешения на торговлю и единоразовый въезд в Йотунхейм для Альвхейма Асгардом одобрены, однако многие документы заверены были давно, припасены до нужного времени. С момента получения некоторых прошли годы. За многих просили от имени Его Величества Синьагила. Мы не можем оспорить те документы, всё по закону, однако же столь массовое решение приберечь их говорит однозначно: спланировано было на годы вперёд. Как известно мне, ни Йотунхейм, ни Альвхейм по итогам недавней торговли не обижены прибылью.       — Йотуны замечены вне Йотунхейма? — Всеотец уточняет. В тоне его что-то по спине холодок посылает.       — Ни одного. Договор соблюдён. Альвхейм ведёт свои дела прозрачно, соблюдает запреты. Йотунхейм торгует с иными мирами, вероятно, при содействии Свартальвхейма — тёмных альвов отслеживать трудно, всё ещё не установлено, сотня их или сотни тысяч.       — А Мидгард?       — Не известно, кто торгует, но известно: Йотунхейм поставляет туда соль. Как и в Альвхейм, однако об Альвхейме известно. В Мидгарде же… В Мидгарде не известно, кто выступает от Йотунхейма и каково действительное его влияние. Сейчас в Мидгарде соль ценнее золота. Впрочем, Альвхейм с пресными водами… Вечером у меня назначена встреча с Его Величеством Синьагилом.       — Ухватились за хвост змеи, не в силах отыскать голову, что ужалить может в любое мгновение, — Один в задумчивости заключает. — Ступайте. И будьте внимательны.       Бальдр кланяется почтенно пред тем, как уйти, и Тор, за ним повторив, устремляется следом. Брата бы не упустить, не расстаться бы с ним в непонятных чувствах.       Нагнав, за рукав его Тор хватает так же, как в детстве, когда было тревожно и страшно после разговоров «о взрослом» с отцом, когда казалось, что наказание не отменено, лишь отсрочено. Запястье ладонью обхватывает, плечом к плечу прижимается, просит почти шёпотом:       — Бальдр, возьми с собой. Я не помешаю, сделаю всё, как ты велишь. Прости, что вспылил. Прости за обиды. Ни с кем более помимо тебя не могу поделиться тем, что на душе, всё о том думаю, как лишнего не сболтнуть, с ума это сводит.       Будто смахивая с запястья, Бальдр накрывает пальцы Тора своими, гладит осторожно, заставляет всё же хватку ослабить. Не смотрит на брата, с привычным спокойствием отвечает:       — Не будем об этом сейчас. В чём-то мы оба были неправы, и я пред тобой виноват. Это в прошлом. В Альвхейме уныло — едва сошёл снег, скучны будут беседы. Если устроит тебя изучить, что близ дворца…       — Что угодно, — с готовностью отзывается Тор.       — … предупрежу, что составишь компанию.       Тор в Альвхейме был не так уж давно, но в столице тогда лишь, когда был ребёнком: на Бальдра плечах дипломатии бремя лежит, он Всеотца волю доносит до миров близ Асгарда, Тору же доверены воины, то, что разрешается силой, не словом. Альвов Тор не сказать, что видал — в Асгарде не водятся, лишь те, что род от них свой ведут, но более асы, чем альвы, подобные Фандралу.       Гонят прочь от Асгарда ненужные, досадные мысли о Йотунхейме. О Локи, о давней войне, о том, как было взаправду, кто лжёт, а кто прав. Почему о войне той предпочитают молчать, а рассказы о йотунах будто о ком-то другом, но не о них. Не о тех, кого видел Тор. Не о тех, с кем вёл беседы, кров делил и еду. Война была с монстрами, лишёнными чувств, с теми, кто не имеет души, не умеет любить, не знает, что есть добро. С теми, кто не станет оплакивать мёртвых и не ценит живых.       Последовав Бальдра совету, Тор в Асгарде оставляет тяжесть доспехов и берёт с собой плащ. Фибулу кривовато цепляет, в зеркале не видя себя, — и направляется в Химинбьёрг.       С Бальдром вместе они ступают на земли Альвхейма.       Перламутром небо на плащи оседает, в свете бледного солнца сверкает роса. Утро в столице Альвхейма весенним холодом отрезвляет. Сырость земли и свежесть липкой ранней листвы доносят ветра. Пусты улицы, и Бальдр поясняет о том, что Тор спросить не успел:       — Альвы часы до полудня ночью считают. Не встретить на улицах никого по утрам. В сравнении с Асгардом Альвхейм кажется неживым. Зыбким, сокрытым туманом. Слепит белизна зданий, цвет витражей заперт в оконцах — без солнца те лишь тень красоты.       Тор ждал светом залитых улочек, альвов в текучих одеждах, отголосков перед сном матерью ему прочитанных сказок.       — Брат мой, разочарован? — с мягкой улыбкой интересуется Бальдр.       Тор поводит плечом.       — Просто… иное. Ждал света и пения птиц — встречен туманами и шумом воды.       Сквозь тихий смех Бальдр говорит:       — Считаешь, «светлых» альвов уместнее было бы обозвать «чистыми»?       — Гм, пожалуй, в купальнях и вправду у них нет нужды.       — Ох, Тор… Пообещай не заводить с ними разговоров об этом.       Глупости болтать, видеть брата весёлость — нет ничего приятней и лучше. Вне строгости залов Асгарда, вне невысказанных угроз Йотунхейма. Без надзора, лишних глаз и ушей. Быть не принцем, будущим Всеотцом — быть собой. С Локи, быть может, не стоило, но получилось. В детстве с Бальдром дышалось так же свободно, как дни последние с маленьким вспыльчивым йотуном.       Тишину их прогулки нарушает лишь шелест деревьев да глухой стук шагов — до момента, как Бальдр делится неожиданным, откровенным, от чего у Тора внутри всё замирает:       — Последний и единственный раз я прогуливался по Альвхейму с женой.       О ней Бальдр никогда не говорил.       В доме его — комнаты, которые запрещено занимать. В библиотеке — книги, которые с полок лишь тогда исчезают, когда те протирают от пыли. Волосы, чёрные уже как семь сотен лет.       Побоявшись даже громко сглотнуть, Тор не перебивает.       — …невестой. Это была наша вторая встреча, а со свадьбой без нас уже было всё решено. Мы сбежали с бала в сады, едва ли не поругались, а после леди чудом не отхлестал меня по щекам за неприличную шалость, из-за которой пришлось ей босой бежать от стражи. И мне, конечно же.       В улыбке Бальдра поселилась печаль.       — Когда я вернулся из Хельхейма домой, оказалось, что она ушла вслед за мною. В царство Хель — уже навсегда. Сам не сознавая до конца, что же случилось, от отца не услышал ни слова поддержки или сочувствия. Лишь упрёк в том, что не обзавёлся детьми.       Хрупко и зыбко — будто по пескам пустынь Ванахейма. Не сказать, что боль его понимает — не представить, что брат тогда пережил. Не ободрить его, ибо нечем, развеселить неуместно. Прижимается Тор лишь ближе плечом к плечу старшего брата, севшим голосом:       — Я выслушаю, когда нужным сочтёшь со мной болью своей поделиться.       Бальдр кивает и до самых дворцовых ворот не произносит ни слова.       О жестокости отца воспоминания Тор считал всегда чрезмерными, дерзкими, списывая остроту их на разум неокрепший и детскую впечатлительность. Долго убеждал себя, будто память — кривое зеркало. В сумраке непонимания рождённые чувства исказило излишне.       Должна ли любовь быть беспощадной? Что есть беспощадность как не отсутствие чувств. Что есть любовь, если не сильное чувство?       Ребро ладони Бальдра горячее, жёсткое — Тор соприкасается костяшками пальцев. Здесь. Рядом. Его плечо, его ладонь. Весь он.       — Бальдр, брат мой, — драгоценный, яростный в желании защитить, — помни одно: не спугнёт меня ни скорбь твоя, ни печаль, гневаться будешь — не покину тебя.       Глянув под ноги, Бальдр усмехается. Пинает камешек.       — Ты слишком добр, Тор… Останешься таковым — то тебя и погубит.       Серебрятся доспехи дворцовой охраны, встречающей их. Один из стражников отзывается:       — Принцы Асгарда, вы прибыли рано. Вам укажут, где ожидать.       Едва слышно — скрипнуть зубами: ожидание Тору не было когда-либо по нраву. Стер подошвы сапог он прогулкой по сонной столице — и топтать вновь безлюдные тропы? Осенним хворостом вспыхивает раздражение, разгореться не успевает — тишину нарушает копыт перестук, смех приглушённый, но откровенный.       Лучше бы Тор не желал избавляться от ожидания.       С Его Величеством рядом, верхом на чубарой кобылке, едва ли коленом бока коня королевского не задевая, тот, о ком Тора мысли погубят. Лишённый синевы Йотунхейма, в человечности своей кажущийся почти беззащитным. Жарким румянцем окрашена до белизны бледная кожа, сбито дыхание, ветром подсушены приоткрытые губы, тёмные кудри влажно липнут к вискам. Он видел Локи таким лишь однажды — взор и кожа светлы его были в час болезненного откровения о природе своей. Видел Локи таким лишь однажды — с дыханием и румянцем не мог совладать, когда его Тор любил. Всё же — любил.       Искренность веселья пустой вежливостью улыбки сменяется, стоит Локи увидеть: теперь не одни.       Приметив гостей, плавно осаждает коня король Синьагил. С воину присущей манерой держатся, тот спешивается и передаёт поводья слуге, в мгновение излишне людно становится — стражники близ Синьагила и Локи, близ самого Тора с братом.       Медлит Локи, поводья удерживая в напряжённой ладони, и в задержке его — превосходство и будто опаска. Тот, кто сверху вниз смотрит на принцев Асгарда, защищённый близостью к королю. Тот, кто вне дома столкнулся с врагом.       Прядает ушами нетерпеливо кобылка, хищная плавность движений —тенью живой Локи за плечом Синьагила. Приветствует, безукоризненно следуя протоколу.       — Принц Бальдр, принц Тор, — приветствует их Синьагил, — вижу, дорога была к вам благосклонна. Не всем удаётся опередить солнце.       — Прошу простить нам нетерпение, — отзывается Бальдр, без старания изображая раскаяние. — Возможно, нам стоит подождать часа, когда тени определятся со своею длиной.       Локи плечом равняется с королём:       — Если желаете знать моё мнение, мы сами определяем наступление часа для скучных речей. Те, кто предпочитают тесным кабинетам простор, ожидать будут вечность.       Улыбка — в золоте глаз, но не на губах альва.       — Полагаю, Локи не нуждается в представлении. Мой воспитанник не терпит застоя — ни в помыслах, ни в делах. Пусть он дерзок в словах, дерзость не умалит их разумности.       Напряжение Бальдра Тор ощущает почти осязаемо, будто бы ждал, что не дозволено Локи будет договорить. Одобрения слов его не ожидал. Носит ли Бальдр обиду в себе оттого, что Локи рассорил их? Или же не по нраву друг другу они из-за иного. Локи взгляд копьём вонзил в него, Бальдр же демонстративно всем собой обращён к альвийскому королю.       Ещё до того, как Синьагил обращается к Бальдру, стража отступает, освобождая тропу:       — Юности скучны будут наши долгие речи, давайте не станем никого тяготить тем, что не по нраву. Принц Тор, — обтянутая перчаткой ладонь меж лопаток Локи ложится, к послушанию призывая, — вам полезно будет обзавестись в Альвхейме знакомствами. К вашей удаче, Локи обещал своё общество кругу близких друзей в этот час. Полагаю, ваше присутствие их не стеснит.       — Почту за честь, Ваше Высочество, — Тору кажется, Локи смотрит на него, как на незнакомца, — вас сопроводят. Позвольте мне краткое отсутствие, чтобы я мог привести себя в надлежащий вид.       — Мне не составит труда проводить до…       — Нет нужды.       …комнат.       Локи прерывает его властно, уверено, пусть не грубо — отчего-то всё равно неприятно. Неприятно мыслями возвратиться к последнему дню в Йотунхейме, как за дверь Локи выставил, как смотрел на него… Тор умолкает, за братом и Его Высочеством следуя по тропе. Старается не смотреть откровенно на Локи, пока не развели их по разным дорогам.       Йотунские шрамы, линии на щеках и на лбу будто бы делали того старше, сейчас же, с кожей белой и гладкой — юный совсем, лицом едва ль ни дитя. Своенравный, строптивый, ближе к капризному ребёнку, чем злонамеренному взрослому. И всё же, они ровесники. Видит ли Бальдр его самого таковым? Наверняка. Не строптивым, но дуростью юности не обделённым, непослушным младшим, глаз с которого не стоит спускать. Даже сейчас Тор замечает, как тот напрягается, когда стража их разделяет.       Удаляясь, Тор замечает двух волков, ранее бесшумно следовавших за ними. Те льнут к Локи, носом в раскрытые ладони тычутся, как только он направляется по тропе, ведущей к менее приметному входу во дворец. Дорога же Тора ведёт мимо садов: хрустит под ногами мёрзлая земля, мягко порою под сапогом от жухлой прошлогодней травы; в тенях не истаял до конца снег, пусть не много теней — не все деревья обросли почками, редкая листва слишком яркой кажется в серости. Заглядевшись на мелкие белые, пурпурные бутоны первых цветов, Тор едва ли не сталкивается со своим сопровождением — стражник пред ним останавливается без всякого слова предупреждения. Говорит только после того, как Тор успевает почувствовать себя неуклюжим сгустком конечностей:       — Ваше Высочество, угодно, чтобы я вас представил?       Стоять беспомощно, улыбаясь до боли в щеках и сдаваясь на волю чужих слов? Вот уж нет!       — Нет, — Тор расправляет плечи, вспоминая, каково это — быть принцем Асгарда; не воином, каковых сотни и тысячи, — благодарю. Я найду слова.       Тор кивает стражнику, отпуская его, и делает первый шаг под своды крытой террасы. Здесь на смену мёрзлой садовой земле приходит дерево настила, а прохладу ветра сменяет неподвижный, прогретый свечами и магией воздух. Сооружение из стекла и тонких тёмных балок кажется хлипким по сравнению с основательностью асгардских построек — Тор осторожней ступает: как бы… не треснула от его веса деревянно-стеклянная хрупкость.       Сквозь стекло мельком Тор разглядеть успевает собравшихся прежде, чем дверцу открыть: яркие рыжие кудри, строгий девичий силуэт в тёмных шелках, каскад ослепительно-белых длинных волос. Приказав себе не думать о том, что придётся угождать обществу леди, Тор ступает через порог.       — Доброго дня, — он примеряет самую очаровательную улыбку, из тех, коей способен умаслить порой даже брата. — Мне сказали, здесь я найду друзей Локи. Я — Тор, сын Одина.       Разговор, о чём бы тот ни был, обрывается резко.       Леди — то есть, определённо не леди, и Тор самым дурным образом обознался — с белыми волосами до пояса поднимается, и Тора медленно охватывает тревога: что если сейчас он слишком нелеп? Юноша с белыми волосами до пояса приветствует его на альвийский манер. В жестах спокойствие и уверенность того, чьему слуху привычны титулы, а взору — дворцовые залы.       — Приветствую в Альвхейме, Ваше Высочество, — низкий, глубокий голос юноши не сочетается с женской мягкостью черт и печальным спокойствием светлого взгляда. — Мы не знали, что будем удостоены общества принца Асгарда. Позвольте представиться: Валериан дель Лотью. А также моя невеста, леди Эделриль дель Протея, и наша близкая подруга — Сигюн.       Леди Эделриль приветствует Тора так же, как и её спутник, но Сигюн… эта девушка, отчего-то сразу привидевшаяся ярким игривым огоньком, приветствует Тора, как то сделала бы подданная Асгарда.       Тор невольно задерживает взгляд на ней дольше, чем того требует приличие. Она совсем не похожа на своих спутников: невысока — едва достанет ему до середины груди, — кожа тронута загаром, а разрез тёмных, почти чёрных глаз выдаёт кровь выходцев из степей Ванахейма. Пёстрый наряд выглядит почти вызывающе — открытость груди и предплечий, мшисто-зелёный, плотный лён платья, терракот замши; разрез юбки даёт приметить штаны и высокие, почти мужские сапоги.       Валериан делает приглашающий жест в сторону пустующего места на обитой тканью скамье, тянущейся вдоль стен террасы:       — Прошу вас, принц Тор, не стойте.       Дождавшись, когда гость к скамье сделает шаг, на место возвращается сам. Сигюн чуть сдвигается — к ней Тор оказывается ближе всего. Он осторожно садится, чувствуя, как дерево едва слышно вздыхает под его весом. Воцаряется тишина, та самая, которую в Асгарде обычно прерывают громким смехом или ударом кубка о стол, в Альвхейме же подобное неуместно.       Взглянув на Эделриль, Тор невольно вспоминает пёструю стайку эльфиек у ворот Утгарда — тех, что дрожали в тонких шелках, по-птичьи подпрыгивая от холода. Растерянные, уязвимые. Эта девушка на них не похожа: скупа на движения, сосредоточена. Единственная, кто взгляда с него не сводил ни на мгновение. Не из тех, кто облачён в легкомысленность и тревогу. Была ли она в Йотунхейме? Вопрос застывает на губах, так и не озвученный.       — Прошу прощения за ожидание, — от вкрадчивого голоса Локи внутри всё замирает. — Есть нужда друг другу вас представлять?       Кажется, кто-то ему отвечает. Мимо ушей Тор пропускает то из-за волнения, спину Локи разглядывая — тот приветствует друга чем-то, схожим с объятием: соприкасается кончиками пальцев с пальцами Валериана, мимолётно прижимается щекой к щеке. Подругам вместо короткого касания — мягкий поцелуй; щёки Эделриль расцветают розовым, нежным, а Сигюн пальцев Локи касается в нетерпении первой. Тору достаётся едва заметный кивок — виделись.       Локи… иной. Не таков, каков был в Йотунхейме, и совсем не похож на того, кто с конной прогулки с королём возвращался. У него иная одежда, иная манера держаться — властно, расслабленно, всем собой занимая пространство, — и впервые Тор чувствует, насколько Локи большой. В Альвхейме он ощущается йотуном: широта плеч и движений, то, как с его появлением становится тесно, как утрать он точность движений — обязательно локтем, ладонью, бедром, чем-угодно потревожит покой окружения.       Локи садится меж девушек — от Тора его отделяет Сигюн, — ногу на ногу положив. Поправляет полы своего одеяния, в котором, несмотря на то, что более одетым Тор не видел его, Локи кажется почти обнажённым: уже привычная взору чёрно-нефтяная ткань скрывает шею Локи и грудь, однако далее руки открыты, нечто среднее между дорожным плащом и домашним халатом наброшено сверху — тяжёлый сливовый бархат часть белой кожи плеч открывает, а рукава разрезаны от середины предплечий — несмотря на длину, многого не скрывают. По ткани, переплетаясь с колючими ветвями терновника, вышиты золотом и изумрудной нитью шмели. И пахнет от него неуместным, обманчиво сладким барбарисом — глубже вдохнуть, и ощущается сырая влага земли и корней.       Вздрогнуть заставляет что-то мокрое, прижавшееся к ладони. Тор медленно, опасливо опускает взгляд: волк, один из волков, увязавшихся за Локи, принялся трогать его носом и языком. Тор не шевелится — слышит задушенный смех и голос Локи, в коем вовсе нет сожаления:       — О, прости, Тор. Хати — сущий бесстыдник и соблазнитель. Хати, рядом!       — Он мне… не мешает, — чувствуя сухость во рту, отзывается Тор.       Рядом Сигюн не кажется напряжённой, что не сказать об Эделриль — дрогнувшей рукой она касается колена Валериана, и тот её обнимает. За взглядом проследить — ещё один волк, светленький, лениво у двери растянулся, пока Хати с опущенным в недовольстве хвостом перебирается к Локи поближе. Тот со вздохом говорит, что они — хорошие мальчики, но в силу молодости лишнего себе позволяют.       Взглядом всех обведя и улыбнувшись — кому ободряюще, кому успокаивающе, — Локи складывает «домиком» ладони, ко всем обращаясь:       — Я понимаю, что наша встреча иная, чем мы все ожидали, однако призываю вас, мои дорогие друзья, того не смущаться. Тор, — во взгляде, на него обращённом, словам в противовес не утешение, предупреждение, — у нас заведено вести беседы легко и честно, потому легко и честно прошу говорить, если вопросы и обсуждения будут для тебя дискомфортны. Неловкость и обиды случайные нам всем ни к чему.       — Локи, — вмешивается с улыбкой Сигюн, бездумно запуская пальцы в шерсть Хати, украдкой попытавшегося пристроиться, — не станем нагнетать.       — Верно, — поддерживает её Валериан, медленно большим пальцем поглаживая руку замкнувшейся в себе Эделриль. — Как вам погода, принц Тор?       — …просто Тор. Если удобно.       Сигюн рядом теряет терпение сидеть смирно на месте, садясь чуть иначе, чуть ближе наклоняясь, подхватывая пустую беседу:       — Да, Тор, как вам… как тебе погода здешних мест? На юге сейчас цветут поля, однако в Льосальвгарде промозгло. Порой волосы приходится выжимать. О, Локи… мы можем подсушить воздух? Кажется, близится дождь.       — Конечно.       Постепенно Тор расслабляется. Узнаёт новое о сезонах Альвхейма, о бурных реках, питающих энергией город; шелестит хитро спрятанный механизм, осушающий воздух достаточно, чтобы было не в тягость дышать. Падают первые капли дождя, зачиная мелодию, когда Тор себя ловит на том, что сам гладит пристроившегося меж коленей Хати — тот положил голову ему на бедро и зажмурился от удовольствия.       Локи не говорит много — лишь бросает пару вопросов о погоде в Асгарде да справляется, не дурно ли гостю от смены климата; уступает Сигюн право направлять разговор. Та оказывается самой словоохотливой — вот уже Тор знает о том, что давно она не встречалась с отцом, асгардским ремесленником, и что отчим в Альвхейме её разводит породистых скакунов. О скачках узнаёт больше намного, чем когда-либо намеревался узнать.       Неведомым образом разговор переходит к аристократическим сплетням. Тор едва успевает следить за сменой тем — и вот он уже старается не краснеть, слушая о любовницах какой-то дамы, ещё пару дней назад высокопоставленной, но ныне утратившей всякое влияние. Эделриль с неожиданным жаром рассказывает, как эта крайне сомнительная особа без всякого стыда и совести велела безвестной портнихе скопировать фасон платья у уважаемой мастерицы, и Локи фыркает:       — Какое бесстыдство…       Эделриль соглашается с ним с неожиданной для неё горячностью, не заметив или же намеренно проигнорировав иронию в голосе Локи. Локи, который застаёт вопросом врасплох:       — Тор, каковы твои мысли об этом? Или в Асгарде мужчин не заботит, что носят их дамы?       Тор сглатывает. Неуютно, как вмиг все взгляды обращены к нему. Наверняка Локи доставит особое удовольствие, если сболтнуть сейчас глупость. Тор пытается быть честным. Тор пытается быть осторожным. И Тор знает, что это ему не поможет.       — Я полагаю, бесстыдство — не само платье, а намерение обмануть. Что до Асгарда… в Асгарде мужчинам достаточно того, что дама прекрасна в своём наряде.       — И особенно — без него, — замечает Валериан, вызывая у Локи улыбку-усмешку.       Сигюн понижает голос шутливо-соблазнительно:       — Это то, о чём мы хотим поговорить?       — Это ни в коем случае не то, о чём мы хотим поговорить! — вспыхивает Эделриль, и все смеются.       Тор смеётся: какое счастье, что хотя бы сейчас лгать себе он не станет. Мучительно знать, что мысль любая о наготе тянется к Локи, душа жаждет Локи, а тело — тело его. Сильное и непокорное. Облачится Локи в доспех или бархат, хоть в лён, хоть в парчу, тканей Тор красоты не приметит, но вспомнит каждую линию, каждый шрам — может, пальцами успел не все изучить, но запомнил каждый узор.       Он заставляет себя отвести взгляд от Локи, возвращая руку к густой шерсти Хати. Гладит по голове, чешет за ухом, холку треплет, и горит, горит весь внутри.       Мимо слуха — слова, ему обращённые.       — …разве это секрет?       Голос Локи возвращает в действительность. Желание вздрогнуть переборов, Тор взгляд поднимает — Локи закатывает глаза.       — Прости?       — Бал. Явишься ли на бал-маскарад? Осталось одиннадцать с четвертью лун. Ты так увлекся Хати, что я начал беспокоиться за его уши. Неужели перспектива надеть маску тебя так пугает?       Бал… Бал. Кажется, Бальдр что-то об этом ему говорил? Да. Нет? Или то было в письмах…       Валериан понижает голос, как заговорщик, нарочито подавшись вперёд. Демонстративно у рта держит ладонь, будто от звуков остальных ограждая:       — Подлая ловушка, Ваше Высочество — проболтавшись, рискуете остаться без швеи и портного.       Локи вздыхает:       — Вы, альвы, нарекаете тайной самую пустяковую глупость. Помимо того, Бюлейст мне не позволит искать модельера на стороне.       — Пожалуй, Бальдр мне — тоже.       — Что ж, — негромко говорит Локи, — похоже, наши братья уже всё решили за нас. К счастью, у моего имеется вкус.       Отчего-то Локи смотрит ему через плечо; Эделриль едва качает головой на дерзкое замечание. Тор чувствует, как по спине пробегает холодок — не от дождя, а от внезапного осознания, что они больше не одни. Хати под его рукой напрягается, утробно ворчит, но не движется с места. Не многие способны с места волка сдвинуть бесшумно — Тор явственно помнит, как второй под дверью уснул.       Тень в дверном проеме отделяется от стены прежде, чем слышатся шаги. Бальдр не таится, но и не заявляет о себе звуком случайным.       — Полагаю, — в голоса мягкости предостережение, — я прервал весьма увлекательный спор о вкусах. Дорогие леди… Лорд. Не смею отнимать вас отнимать у гостей дольше положенного, потому просим с Королём Синьагилом вашего внимания — когда нужным сочтёте. Будем ожидать в малом зале столько, сколько потребуется.       Бескомпромиссность, в вежливость облачённая. Тор знает. Знает, как брат говорит, когда решение принято.       Локи касается сливового бархата, рукава поправляет. Голову на бок склонив, отвечает — то, что Сигюн заставляет глушить прерывистый вдох:       — Я приму во внимание заинтересованность и не заставлю ждать более суток. Благодарю за личный визит.       В тишине дробь дождя оглушительна.       Оба волка близ Локи — настороженные, готовые защищать.       То, что за брата улыбкой сокрыто, Тору не нравится — не стерпит от Локи пощёчины. Дерзкого, гордого. Глупого.       — Не станем стеснять занятого хозяина. В Асгардре за полночь, нам пора отдохнуть.       Тор улыбается. Тор говорит, что был рад познакомиться. Тору паршиво.