Истиной лгать

      Одину Всеотцу, Владыке Асгарда и Защитнику Девяти миров       Скромное письмо Синьагила дель Плейоне, короля Альвхейма       Да будет Хлидскьяльв столь же крепок и долговечен, сколь велика Ваша мудрость.       Великое бремя возложено на плечи всякого, кто рождён или же призван к трону. Едва пробудившемуся, потянувшемуся к свету ростку юной души необходим для роста простор, оттого Альвхейм с особой тревогой взирает на сокрытое туманом неопределённости будущее юного принца Локи из Йотунхейма. Скудные, холодом пронизанные земли не способны взрастить величия, обучить учтивости и искусству общения; недостойно принцу будет явиться в Асгард, запятнав себя грубостью манер и отсутствием светских знаний.       Посему, в стремлении к общему благу Девяти Миров и укреплению достоинства Вашего Дома, Альвхейм готов принять на себя заботу о должном воспитании юного принца. Королевство Альфхейм с готовностью примет принца Локи из Йотунхейма на время, достаточное для его культурного и дипломатического становления. Наши мастера обучат его искусству благородного слова, тонкостям манер и правилам этикета, подобающим королевскому наследнику.       Покорнейше прошу Вашего мудрого рассмотрения сего предложения. В случае Вашего одобрения, прошу лишь о двух милостях, необходимых для успешности начинания:       1. Обеспечить беспрепятственные визиты принца Локи из Йотунхейма в Альфхейм и обратно на время его обучения.       2. Даровать Альфхейму разрешение на ограниченное взаимодействие с Йотунхеймом для нужд обеспечения здоровья и комфорта наследника.

С глубочайшим почтением и преданностью Вашей Мудрости,

Синьагил дель Плейоне,

Король Альфхейма

      Бальдр закрывает глаза, и вновь пред внутренним взором изящные строки письма, осевшие в памяти. Само письмо давно затеряться должно было в пыльных архивах — если отец не хранит то под рукой, в стопке бумаг или ящике рабочего стола. «С глубочайшим почтением…»       Легко обмануться было тогда, поверить в отзывчивость и искренность намерений — столь складно облёк Синьагил свой интерес в форму благородного жеста. Один им пренебрёг. Союзника Бора, того, с кем когда-то Асгард равен был, плечом к плечу в бою стоял, унизил, навязав роль вассала. Чьи армии заменил славными асгардскими воинами. Чей мир сделал беззубым, покорным — не покорённым. Не в характере альвов покорность.       Стоило разойтись — Локи, Тор, он сам с Синьагилом — своими дорогами, Его Альвхеймское Величество со сдержанной улыбкой принёс извинения: нужно будет его подождать. Лес, лошади… Конечно же, дело было не в этом. Бальдр кивнул ему, согласившись подождать в малой приёмной — ожидание затянулось.       Возможно ли отыскать? Если попробовать подчинить себе зрение, слух какого-нибудь существа… Разузнать не об Синьагиле, то хотя бы о Локи — рано пускать Тора в большую политику, но и общество Лафейсона не принесёт пользы.       Глубокий вдох — и перестать чувствовать тело.       В прошлой жизни… В прошлой жизни он обращался с этой силой грубее. В этой же волю не подчиняет, не подчиняет сознание — наблюдатель за спиною живого существа.       Он — один из волков Локи. Зверь глухо рычит внутри, чувствуя присутствие чужака, и Бальдр замирает душою. Лишь ненавязчиво, осторожно заставляет прислушаться, взор глаз янтарных направляет туда, где стоят двое. Ничего из того, чему бы волк воспротивился.       «Сколь». Волчье нутро на него отзывается.       — Зачем он здесь? — резко, хлёстко. Сколь приластиться к руке Локи желает, ярость хозяина утихомирить. — Моей семье слишком дорого стоила смерть этого мерзавца, и, если мы пересеклись сегодня по твоей прихоти… оставь мысль, будто бы я пойду тебе на уступки когда-либо ещё. Я не стану врагом, но и не буду союзником.       Снизу, с высоты волчьего роста различить сложно — Синьагил снимает перчатку, то, чего ни с кем иным не позволяет; по-родительски осторожно убирает с лица Локи на глаза упавшую прядь, большим пальцем ведёт по щеке… Слёзы проступили — стереть? Успокоить? Не понять.       — Локи… Я не стал бы. Вы не должны были встретиться — веришь мне? Досадное недоразумение.       — Его существование — недоразумение, — почти рычит Локи.       Сколь урчит грустно и глухо.       Отступая на шаг, Синьагил прячет руку в перчатку. Не выдаёт себя ни словом, ни жестом — ни запахом.       Запах Локи пропитан страхом.       Напуганный ребёнок, и Бальдр — его оживший кошмар. Кошмар, явившийся из Хельхейма. Бальдру не совестно, сочувствия он не испытывает, но знать, что не самоуверенность движет Локи, не дерзость питает его, а страх велит действовать, будет полезно. Знание, что может Асгард защитить. Уберечь Тора.       «Нет смысла слушать истерики», — думает он, разрывая связь с волком.       Асгарду — им всем — повезло, что Фарбаути мёртв. Дикий, безумный. Ни до, ни после злополучной той встречи Бальдра никто так не ужасал. Неистовство бури, неотвратимость лавины. В стремлении его погубить — сам себя погубил, и, пожалуй, он сам единственным был, кто способен на то. Фарбаути из Железного леса… Облечённый в плоть ледяной смерч.       Тогда, среди гор Йотунхейма, это был страх? Нет. Не страх отнял у него жизнь. Уверенность во всемогуществе? Должно быть, она.       Мёртвое должно оставаться мёртвым…       Бальдр вытягивает руку вперёд, смотрит на неё. Запястье провернуть вправо — и влево. Кожа едва различимо сияет, светится изнутри мягко, радужными переливами в лучах солнца мерцает. Плоть, дарованная ему сестрой. Он таков, тело его таково, каким видела его Хела, каким его видел Асгард — золотой, сияющий, совершенный.       «Бесплодный в своей красоте», — мысленно он усмехается.       Не в жизни — в смерти сестрица умелой была, потому вернув его, безупречным и сильным, иным не озаботилась. Она была неумела в жизни, и он не сотворит жизни — пустое семя его. Оно и к лучшему. Нужен ли Асгарду властитель, что не станет множить свой род? Нет. Конечно же — нет. От бремени трона потому он свободен.       Мёртвое должно оставаться мёртвым…       Возвращаться к живым он не хотел.       Но сестра встретила его, сестра взяла руку его и вложила оружие в руку его. Обнимала. В висок целовала, и он не чувствовал этого поцелуя. Но слышал: «Вернись. Отомсти за меня. Уничтожь отца нашего за меня. Память обо мне он отнял у живых, не у мёртвых — возвращайся к нему и помни о том, что было со мной и с тобой. О судьбе детей Одина».       Бальдр коротко хмурится. Жмурится. Встряхивает головой. От себя гнать стоит мысли о прошлом — слишком болезненно, явно влияют они на настоящее.       К приходу Синьагила он меняет пугающую душевную пустоту своего посмертия на лёгкое нетерпение — ситуация требует изображать заинтересованность. Не_одиночество требует изображать заинтересованность. И он изображает несколько суетливых жестов, будто бы ожидание вызвало раздражение.       — Ваше Величество…       — Не в упрёк вам, — прерывает любые речи Бальдра Синьагил, — однако мы договаривались о более поздней встрече. Что касается претензий Асгарда к Альвхейму — вот документы, подготовленные казначейством. Избавим друг друга от необходимости обсуждать то, в чём не смыслим достаточно.       Бальдр принимает бумаги и нежелание обсуждать торговлю. Пусть Синьагил и король, он — тот, кто задаёт курс, но поднимают паруса и гребут другие. О цифрах не скажет, не пожелав вникнуть в нюансы, о затеях же глупостью было б болтать.       Этот альв… Когда-то — доблестный военачальник, сейчас же он изворотливый правитель, не доверяющий своей тени. Вот что делает власть со всеми ними. Уродует. Извращает. Ломает.       Торговлю они не обсуждают, но Бальдр обязан напомнить: влияние Альвхейма в Йотунхейме непозволительно велико. Всеотец видит, и множатся у него вопросы к Альвхейму.       Ни жестом, ни голосом Синьагил не выдаёт своих настроений, нутром ощутить всё же возможно: граница между мыслью и словом истончилась подобно тонкому шёлку.       — Принц Бальдр, в вашем благоразумии я не сомневаюсь и полагаюсь на него, на вас, как ни на кого более — а потому прошу обойтись без лжи самим себе: Йотунхейм обречён. Сотни, если повезёт, может, тысяча лет — рассыпется в прах. Без Ларца. В прах обратятся горы, равнины, ущелья, а ещё — металлы и минералы. И я предпочту получить их почти что за даром сейчас, чем годы спустя осознавать упущенные возможности. Альвхейм действует в своих интересах. Не в интересах Йотунхейма и не вопреки интересам Асгарда, и если Асгард тревожится — пусть предложит сделку более выгодную. Не вам слушать о том, что короли, властители, повелители заинтересованы в процветании земель собственных, а не союзников.       Лесть. Честность. Расчёт.       Пытается ли Синьагил оправдать низость интересом Альвхейма? Было бы слишком легко. Слишком нехарактерно, как и нехарактерна нынешняя прямота — Бальдр слышал разговор его с Локи, был свидетелем тому. Не способен искусный притворщик по щелчку пальцев искренним сделаться.       В том, что стервятник он, нет сомнений. Но что он скрывает? Что он скрывает..?       Что?       Что.       Что…       В улыбке Бальдра всего понемногу: бессилие, сочувствие и печаль.       — Вы же понимаете, что признание мной вашей правды не гарант признания Всеотца.       Синьагил кивает:       — С вашим дедом было много проще найти общий язык.       Трещина. Трещина в фасаде, единственная, которую тот демонстрирует — отчаянно, с болезненным наслаждением эксгибициониста.       «Раньше Асгард был честнее».       «Один — лишившийся разума тиран».       «Раньше мы были равны».       Невысказанные слова, сокрытые смыслы, уязвимость его, Синьагила. Старые раны. Задеть их — уязвить. Но Бальдр знает: не та слабость, на которой возможно сыграть.       Или…       Или.       Холод охватывает нутро, осознание очевидного отзывается тошнотой: вассал перестаёт быть вассалом без повелителя.       Что Йотунхейм может предложить? Помимо металлов, помимо ценной в покрытом пресными водами Альвхейме соли.       Месть.       Йотунхейм может предложить месть.       Древнего, страшного пророчества вспоминаются слова.       Корабль обид, что сколочен из гнева обманутых и чести лишённых, возьмёт курс на Асгард. Падёт Всеотец от оружия тех, чью отнял он свободу.       Звенит в ушах.       Он чувствует кожей дыхание Рагнарёка.       Не слышит, что происходит — впервые за долгое время Бальдру страшно, не за Тора, не за семью, страшно вообще, — и когда он приходит в себя наконец, холодно от распахнутых настежь окон и неуютно от суеты появившихся слуг. Синьагил не изменился в лице, но мгновение — дёрнулось веко.       Ха. Испугал.       — Давайте вас проводят к лекарям, — первое, что Бальдр слышит.       Не качает головой, страшась почувствовать головокружение, но отказывает.       — Прошу прощения, — голос едва сипит, — недели без сна дают о себе знать, перед дождём духота неизбежна… Дайте мне пару мгновений. Продолжим.       Рассыпется ли пророчество, если примирить Альвхейм и Асгард? Нет уверенности, что после стольких обид, многих лет унижений это возможно. Ненависть породить легче, чем примириться. Быть реалистом — Асгард есть Всеотец, Всеотец же сейчас — Один Борсон. Тот, кто не признаёт чужой правоты. Шанс единственный в том, чтобы у власти Асгарда встал некто иной. Тор. Себя на троне Бальдр не видит, Хлидскьяльв никогда ему уготован не был, и от того сам он отказался, осознанно, твёрдо, со скандалом. Страшное в том, что Йотунхейм ненависть на размен предлагает не только Альахейму. Тору… Тору было предложено ненавидеть брата своего и Асгард.       Синьагил, настороженность внешне унимая, с присущими уловками витиеватых речей сочувствует Бальдру — слишком многое берёт на себя. И Бальдр подыгрывает. Устало кивает, чуть улыбается. Говорит, что то встрече их не помешает, а сам мыслями тянется к Тору, что делать, как расположение его вернуть. Доверие. Истинно, что Локи терпеть невозможно — истинно, что Тору показывать не стоит своего отношения. Если рассориться окончательно, Локи им завладеет. Ненависть способен внушить, что страшнее — мысль об измене «во благо». Несчастный, страдающий Йотунхейм… Проклятие.       Неизбежно разговор затрагивает тему наставничества Синьагила, неизбежно — о Локи. К моменту этому по близости слуг не остаётся, не остаётся охраны. Вновь наедине. Стоило бы упрекнуть о его вседозволенности при альвхеймском дворе, чтобы дать знать о недовольстве Асгарда. Стоило бы — Бальдр молчит. Он не видел ничего, не слышал, не заметил. Вот что нужно изобразить, пусть не столь правдоподобно. Упрёки — хворост в огонь недовольства короля Синьагила.       — Я бы хотел переговорить с принцем Локи, — под конец разговора говорит Бальдр, — об условиях его отбытия в Асгард, в вашем присутствии. Возможно, так реакции его будут менее бурными.       — Полагаете, доверие — монета, которую возможно бесконечно разменивать без последствий? — Синьагил едва качает головой. — Со всем уважением — примите мой отказ.       Бальдр устал. Он знает наизусть эту пьесу. Им обоим известен сценарий: как свет упадёт и когда раздастся тревожная музыка, как распределены роли, и, если Синьагил свою желает играть — пусть для Одина, Лафея, для Локи; его же от необходимости в неё верить избавит.       — Я вам дам время подумать, — вот, что он говорит.       — Я подумал. Мой ответ «нет».       — Вы не осознаёте серьёзности положения, Ваше Величество. Привилегии легко потерять…       — …вас не смущает, к чему всё идёт?       Что за вздор? Он недоволен — и всеми силами не подаёт вида — тем, что Тор впутан в эту затею в раннем возрасте и без согласия, но подобные договоры вовсе не редкость среди тех, кому надлежит править. Почему подобное должно быть смущающим?       — Политический брак не такая уж редкость.       Нервный смешок Синьагил глушит ладонью, прижатой ко рту. Мгновения выглядит искренне удивлённым, и губы краснеют, будто б кусал, чтобы не рассмеяться. Вздрагивает уголок рта, голос почти снисходителен:       — Брак… Какое благородное заблуждение. Браки заключают с союзниками. Иногда женщины плачут — в самом деле, достаточно часто, — но не станет никто истязать из уважения к договорам и клятвам молодую жену. Иное же… У знати всё сложно. Что до крестьян — возделывая землю, не спрашивают, согласна ли она взрастить семена.       Бальдр прикусывает изнутри щёку.       Бальдру хочется встряхнуть головой.       Вероятно, Синьагил бредит, уставший от прожитых лет. Какое дело сейчас до крестьян?       — Я дам знать через стражу, когда ваше общество станет необходимым, — поднимаясь, говорит Бальдр. Благодарю за время, что мне уделили, Ваше Величество.       Осознание слов Синьагила настигает его за дверьми.       Один не может… Нет, подобное было б безумием. Что он бы сделал? Внушил бы, что — норны… — соитие и наследник крови Асгарда есть единственный способ всех примирить? Высокая, необходимая жертва. Это абсурдно. Это смешно до истерики. Служанка бы не пожелала на подобных условиях лечь хоть под принца, хоть под короля, чтобы остаться никем, не говоря об имеющих власть.       У Синьагила излишне живая фантазия. Стоит надеяться, усмирит к тому времени, когда расположатся за столом для переговоров.       Жестокость, непредсказуемость, становление иным совсем по щелчку пальцев — Бальдру известно, как Синьагила в безумца превратила война со Свартальвхеймом. Неужели Одина та же участь постигла? Неужели к отцу своему он столь слеп? Властным, резким тот всегда был. Цель — оправдание средства. Настолько ли…       Стук каблуков оглушает. Он направляется туда, где Тор ищет общества того, кому назначен палачом — или чем-то, что во много раз хуже, тревожнее. Отвратительнее. Бальдр таковым ему стать не позволит. Локи не вызывает симпатии — пусть. Если спасение Тора в том, чтобы с ним завести дружбу — не станет препятствовать.       За шумом дождя он слышит имя своё, замечание Тора.       Ступает через порог.       — Полагаю, я прервал весьма увлекательный спор о вкусах…       Бальдру не нравится полный вызова Локи взгляд. Бальдру не нравится, как волки поджимают хвосты. Но Тор послушен и дружелюбен — и это важнее всего.       Когда они идут по длинным коридорам дворца, Тор смотрит под ноги. Долго молчит, прежде чем спросить почти с детской обидой:       — Зачем ты его провоцируешь?       Бальдр теряется. Сбивается с шага.       — Тор, я… — он перебарывает желание прочистить горло, — напоминаю о том, как всё обстоит. И тебе стоит помнить об этом. Поговорим в Асгарде, договорились? Выскажешь, что у тебя на душе. Я выслушаю тебя. Леди и лорд, с которыми тебе довелось пообщаться — какого ты о них мнения?       Тор дёргает плечом, явно не удовлетворенный ответом, но делится впечатлениями.       Его дорогой братец, не сознающий, насколько опасны те, с кем он вёл разговор. Быть может, друзья Тора — друзья его из-за того, кто есть Тор. Но друзья Локи — друзья его из-за того, кто есть они сами. Не придворная дружба и не власть интереса и алчности, но сходство идей, идеологий. Опаснее, чем преданность трону и силе.       «Знаешь ли ты, что она ведьма?» — думает Бальдр, когда Тор говорит о Сигюн. О лёгкости нрава и надежде с ней подружиться, если Норны предоставят возможность.       «Знаешь ли ты, отчего вправе Локи она ненавидеть?» — думает Бальдр, когда Тор говорит об Эделриль. О замкнутости её и страсти осудить бесстыдство тщеславия.       «Знаешь ли ты, в какое общество, помимо альвхеймского, он ещё вхож?» — думает Бальдр, когда Тор говорит о Валериане. О том, что манеры его безупречны и знает, как распоряжаться с гостями.       Вместо вопросов Бальдр отвечает улыбкой. Радость выражает о том, что беседы Тору пришлись по душе, соглашается, что всё было внезапно, сумбурно. О Локи речей не ведёт, но нужно… обязательно — нужно.       Альвхеймское общество изъеденному червями яблоку подобно: со стороны пристойно и симпатично, если не сознавать, что творится внутри, сколь в действительности оно неприятно и отвращать имеет способность. Не обязательно те, с кем Тор общался недавно, но Альвхейм есть Альвхейм. Был бы прекрасен, будь миром, свободным от городов и от альвов, лишь нежность природы, песни воды, многоголосье животных.       Добравшись до одной из гостевых комнат, Бальдр, уставший, почти падает на диван. Зажмурившись, щиплет переносицу. Нужно поговорить с Тором. Разузнать аккуратно, под угрозой ли лояльность брата к Асгарду. Что на душе его. Нельзя допустить, чтобы Тор обратился предателем, сознательно или нет.       Тор садится на подлокотник, собирается с мыслями. Это слышно по тому, как сбилось дыхание.       — Вообще-то… — говорит он, потирая ладонь большим пальцем, — было бы славно узнать, что происходит. Откуда столь откровенная неприязнь, о переговорах...       Бальдр не открывает глаз. Хочется правду ответить, однако кажется, будто правильной правды нет и не будет никогда. Брат впечатлителен. Эмоционален. И уязвим перед чувством к проклятому йотуну.       — Наш отец…. и Лафей… При заключении мира они договорились, что Локи в Асгарде станет гарантом смирения Йотунхейма. Мне нужно обсудить условия, на которых Асгард его примет. Вот и всё. Большую часть разрешили с Лафеем.       Тор издаёт задумчивое «гм». Рассеянно по Бальдровым волосам ладонью проводит, зарывается пальцами, будто бы по неизвестной причине спутал брата с котом.       — Вообще-то… — вновь говорит Тор, в ещё большей задумчивости, — если и правда разрешили всё самое важное, тебе не обязательно себя истязать. Быть ответственным за всё. Известно, когда, как ты сказал, «Асгард примет» Локи? Возможно, дело не срочное.       — Менее одного года по нашему исчислению и исчислению Альвхейма. По йотунскому… кажется, у них случится два полных цикла за отмеренный срок.       — Разве за это время нельзя ещё сотню раз всё уточнить?       — Мне не нравится, Тор, к чему ты ведёшь. Я не стану ничего отменять.       — Нет нужды. Ты мог бы, знаешь, дорогой брат, объяснить мне, что к чему — и я бы всё разрешил вместо тебя.       — Тор…       — Не считаешь ли ты, что я ни на что не годен? Я знаю Локи, и прилежно читал скучные книги, разве всё зря? Если переговоры провалятся, стукнем Локи по голове, чтобы он о них позабыл…       — Тор.       — Подумай над этим. Над моим предложением. Я подожду, когда ты отдохнёшь.