Истиной лгать

      Капли дождя скатываются с прозрачного, как стекло, колдовского купола. Клочок травы высушен магией, и в стороне, в метрах над землёй, шумят двигатели зависшего в воздухе корабля — стражников, от общества которых в Альвхейме не избавиться. Своё судно Локи посадил. Невысокие водопады — в два, может, в три йотунских роста — клокочут, вбирая в себя воды не только рек, но и небес.       — Не подумай, будто бы я сомневаюсь в разумности твоих решений… — Сигюн, на животе лёжа, болтает ногами и наблюдает за гонкой дождевых капель по куполу, — не будет ли каких-либо ужасных последствий твоего отказа? Принцу Бальдру, я имею в виду. И Его Величеству.       Локи закатывает глаза. Если бы Сигюн знала Его Величество так же хорошо, как он, свершившаяся неприятная сцена не вызвала бы у неё беспокойства. Относительно короля Альвхейма, не принца Асгарда. Бальдр премерзкий, и Локи не позволит ему собой помыкать. Не на этой земле. Не на землях Йотунхейма. В Асгарде… кто знает, быть может, до визита в Асгард он сам не доживёт?       Взглядом Локи находит Эделриль и Валериана: на верхних одеждах последнего, расстеленных на траве, сидят, плечом к плечу, переговариваясь о чём-то. Не станет их отвлекать: друзьям нужно прийти в себя после полёта, страх высоты до меловой белизны высветлил кожу Валериана.       Он должен быть сильным — ради друзей. И друзья его должны быть сильными, иные близ него не задержатся. Вовсе не легко быть друзьями принцу. Опасно быть друзьями принцу Йотунхейма. Слишком рано стало ему об этом известно — слишком больно, страшно, пугающе. В возрасте, когда дети только учатся на письме складывать буквы в слова. В возрасте, когда страшнее грохота грома ничего быть не должно. Тогда он проводил зимние месяцы в Альвхейме, вдали от разрухи и ожесточённости родного мира — мог он знать, что Альвхейм быть может не менее опасен, чем Йотунхейм? Что многие ему в здешних местах рады не будут, что ненавистен он и тем, кто против протектората Асгарда, и тем, что его одобряют? Йотунский принц неудобен был всем, но вредить ему открыто было опасно — за решения, ненависть и одержимость взрослых пострадала тогда Эделриль. Маленькая девочка, аристократка, чуть старше его самого. Подруга первая, единственная долгое время. Так легко — похитить ребёнка. Так легко — шантажировать. Выдвигать ультиматумы. Эделриль никогда не говорила о том, как бежала, откуда. Как угодила в капкан в лесах, вдали от столицы, от дома. Локи помнит маленькую девочку с глазами, изменившимися навсегда, содранными ногтями и пропавшим на многие годы голосом. И как после того, как она оказалась у лекарей, взрослые во дворце перестали с ним разговаривать. Взгляд отводили, случайно посмотрев на него. Не из злости, осуждения, нет. Из страха. Они боялись с ним говорить. Боялись дать знать, будто о присутствии знают его.       Тогда он ещё верил, что альвы, асы, йотуны, они все — неуязвимы. Он представить не мог, что кому-то могут что-то отрезать. Что не сможет больше бегать с подругой по коридорам дворца. Он помнит слишком много и явно то, что было тогда. Как несколько дней спустя на пиках резных, изящных дворцовых ворот оказалось бесчисленное количество голов. И как, когда они с трудом ускользнули от нянек, не он ей, а Эделриль ему ладонями закрывала глаза.       Если бы Сигюн знала… у них связаны руки. Не в интересах Асгарда вне дома карать неугодных. Не в интересах Альвхейма сейчас оскорбиться. Слишком хорошо он чувствует грань, с самого детства, ту черту, что безопасно не переступить, потому позволяет себе многое дерзкое, наглое. Но никогда — то, что навредило кому-либо, кроме него.       Ладонь Сигюн Локи накрывает своей, ободряя:       — Не случится ничего, будь уверена. Лучше… расскажи, как тебе Тор? Возможно, мне столетия придётся учиться терпеть его.       Сигюн с трудом себе запрещает смеяться, и Локи ей улыбается. Оба знают: явно не Локи учиться терпению.       — Дай-ка… Я могу попробовать посмотреть, существует ли то прекрасное будущее, когда вы смиритесь с существованием друг друга.       — О, нет, — обрывает Локи Сигюн в мгновение, когда в глазах её зарождается фиолетовый огонь. — Нет. Точно не стоит. Даже. Не. Думай.       Веселье охватывает Сигюн, но не его. Маленькая ведьма. Локи учил её магии… насколько это было возможно, и он знает, что магия та непредсказуемая, непонятная. Не вёльва, созерцающая единственно возможное будущее, не Скульд, будущее творящая. Но ведунья, созерцающая исходы лишь те, что — о благом. Что мерило этого блага? Локи не знает. И Сигюн, кажется, тоже. Объективное благо? Общее счастье? Счастье одного? Или то, что Сигюн посчитает за счастье? Трепетно-неприятно внутри при мимолётной мысли о том, что благим исходом привидится, если он с Тором разделит свою уязвимость. Нет, определённо он не хочет того, чтобы подругу об этом посетило видение.       Фиолетовый огонь утихает, и Сигюн подначивает слышно едва выдумкой о том, как Асгард сознаётся во всех прегрешениях, кается и отдаётся в безраздельное владенье его. Локи цокает языком:       — Помнишь, как к тебе обратились с просьбой отыскать кошку? Что предстало пред твоим внутренним взором…       Лбом прижавшись к траве в отчаянной попытке спрятать румянец позора, Сигюн бурчит:       — Не напоминай… Подобными предсказаниями на жизнь не заработать.       И правда. Кошка, совершенно невероятное создание, жила на две семьи, чтобы выбрать ту, где перина помягче и съестное изысканней. Видение — не о счастье хозяйки, о простом, о кошачьем. О том, что кошка никогда не вернётся к «законной хозяйке».       Шуршит сухая трава, Эделриль рядом садится, любопытствуя, о чём разговор. Чем же Локи подругу их раздосадовал, что глядит та не на него — на жуков да муравьёв.       — Разговором о ведьмах, моя дорогая.       — О всех тех милых девушках, которых учишь плохому? — трогает улыбка губы Эделриль. — Служанки, что ходят на рынок, рассказали мне: шепчутся, будто в близлежащей деревне юная дева за два десятка монет недругов обещает чесоткой извести. На окраине же столицы вторая за две сотни монет от проклятий обещает избавить. Не твои ли воспитанницы постарались?       Кажется, содрогается от смеха Сигюн. Локи пожимает плечами, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться.       — Никогда бы не подумал учить кого-либо подобному.       — Разве не досадно, что на безобразие не надоумил?       — Возможно, к счастью — товарно-денежные безобразия совсем не по моей части. Их я поручаю другим. Например… например, не сумел я выдержать тяжкого испытания обсуждения, чего же мне до неприличия дорогого запросить у Асгарда для покоев своих. Разве успел я обидеть достаточно королевских распорядителей, что решили более часа истязать вопросами о мягкости перин и устройстве диванов? «Ах, Ваше Высочество, не всегда то, что дороже, комфортнее…» — местных слуг передразнивает Локи. — Довели до того, что велел отыскать то же, что у меня уже есть, дороже раз в десять. Ну, скажите мне… Валериан? Иди сюда! И расскажи мне: в чём толк обсуждать простыни?       Девушки переглядываются, и, если Эделриль наверняка не рассуждала об этом, Сигюн знает. По рождению не будучи аристократкой, сама должна была для себя решать подобный вопрос, а не прислуге дела домашние поручать. Впрочем, Валериану есть, что сказать:       — Настоятельно рекомендую отказаться от шёлка. Задницей можно соскользнуть в самый интимный момент, как известно по слухам, и разочаровать даму или же кавалера.       Локи вздыхает:       — Ужасно… Обязательно подсуну в Асгарде кому-нибудь.       — Могут не оценить, — с опаской вставляет Эделриль.       — Однако никто в здравом уме не станет обвинять в том, что страшный подлый йотунский принц прокрался в покои рыться в постельном белье. С коварным умыслом заставить кого-нибудь о пол шлёпнуться неподобающим местом.       — Верно, — соглашается Валериан, рядом растягиваясь на магией согретой земле и голову устраивая на подоле верхних одежд Локи, — если же кому-то не хватит ума, нужно скромно, с достоинством завести разговор, будто некто разжигает вражду меж Асгардом и Йотунхеймом. Если же опустятся до оскорблений… советую не стесняться сдержанно указать на измену: волей правителя приглашён гость, оскорбление гостя — оскорбление воли правителя.       — Какое замечательное извращение смыслов, — щекой прижавшись к предплечью, Сигюн отзывается.       — Лишь правильная трактовка закона. И очень удобная.       — Ценный совет, я запомню его, — обещает Локи совершенно серьёзно.       — Служу интересам своего королевства, Ваше Высочество. И тех, кто служит его интересам.       Зыбкая, полупрозрачная тишина между ними.       Едва слышно Локи говорит:       — Мне будет вас не хватать.       Жгут глаза слёзы предстоящего одиночества. Страхи ошибок, опасенья жестокости, сомнения в том, удастся ли выдержать предстоящие испытания. Он знает, что Сигюн, решительная и когда не нужно совершенно бесстрашная, могла бы пойти за ним. И что Эделриль с тревогой на сердце могла бы погрязнуть в мыслях о том, как облегчить ношу его. Валериан бы отыскал способ, как исхитриться обернуть чужое правило на пользу себе. Локи знает, что они на это способны — и не стал бы никогда их об этом просить. Потому что он должен быть сильным ради друзей, а друзья должны быть сильными ради себя.       Сигюн подныривает рукою под его локоть, делясь сквозь одежды теплом, когда холодные пальцы Валериана с его переплетаются. Эделриль коротко мечется взглядом, достав надушенный платок — и выбирает сделать вид, будто рука к нему дёрнулась совсем не из-за слёз. Вкладывает Локи в ладонь, сказав, что для того, чтобы вдали не тосковал.       Ночью Локи не спит, взглядом скребя потолок. Пусто внутри, голова полна мыслей о том, что же будет — гнать прочь их нещадно, все до одной. Локи считает их, воображая, будто каждую тащит за хвост, чтобы вырвать из себя и вышвырнуть через окно. К утру забывается сном поверхностным, дающим усталость.       В ином дворцовом крыле Тор проводит всю ночь на ногах в предвкушении. Бодро шагает от окна к двери и обратно, думая о том, как впечатлить брата уверенностью и Локи к себе расположить. С Бальдром обсудил, о чём держать разговор, «безопасную» тему обустройства в Асгарде: выяснить, что Локи нравится, вкусы в одежде, интерьере, еде; ничего о политике, только о том, чтобы было комфортно, приятно. Ничего сложного. Ничего сложного… Ничего — так ведь — сложного?       «Большую часть разрешили с Лафеем», — так Бальдр сказал. Самую сложную, неприятную, ответственную часть. О которой Тору не нужно сейчас беспокоиться.       Честным быть, тема грядущих переговоров вызвала недоумение: разве подобное не дело слуг? Бальдр ответил — не сразу — о том, что культура йотунов довольно сложна, устройство быта их необычно, и, если они хотят обустроить всё лучшим образом, лучше знать мнение Локи. Сперва Тор усомнился. После — вспомнил дни в Йотунхейме. И решил, что мысль достаточно здравая, чтобы с ней согласиться. Слуг в Йотунхейме у Локи помимо Нгай И он не заметил. Нгай И — тёмный альв. Вести разговоры с тёмными альвами… замысел безумнее, чем обсуждение, что Локи больше по нраву: лён или хлопок.       И всё же, будто бы дело намного сложнее. Действительно то, что — в Йотунхейме, это то, что Локи комфортно? Если память его не подводит, Локи не собирался задерживаться в Утгарде. И то, что Тор мельком видел в бумагах, которые одержимо перебирал после первой встречи с Локи, в Асгарде… У Локи были служанки, там, в Йотунхейме. Не в Утгарде, а где-то, где действительно его дом. Из альвов? Вроде бы. Йотун, вдвое, втрое выше любого из асов, помогающий застегнуть пуговицы на камзоле… нет, смехотворно. А что в Альвхейме? В те одежды, в которых Тор видел его, самостоятельно облачиться Локи должно быть нелегко. Если, конечно, не магия… Норны, что если — магия? Впрочем, статус обязывает иметь некое количество слуг. Думать о том, что в Йотунхейме, не стоит: Йотунхейм беден, если для королевской семьи отказываются отопить обеденный зал, что говорить о содержании слуг? Особенно из Альвхейма. Спросить у Бальдра… нет, идея поистине смехотворна: что об управлении слугами знает затворник? Даже когда предстоит гостить у него, брат не просит никого из дворца и не нанимает. Дельного совета от того не дождаться. С матушкой же посоветоваться сейчас не выйдет.       Утром Тор приходит в себя за письменным столом, чертя никому — и ему самому — не понятные схемы. Хочется взвыть: катастрофа! Он не готов. Не готов совершенно.       Местных слуг приходится выпроводить: с прошлого дня одежды он не снимал, да и брат от усталости в сон погрузился как есть, не сняв ни верхних одежд, ни сапог. К счастью, завтракать никуда не пригласили, предупредили, что в покои им принесут. Отчего изначально понятное и простое столь внезапно запуталось и утомило? Брат пропустил завтрак, а Тор не почувствовал вкуса еды. Неприятно, совершенно не к месту руки дрожали, когда перед зеркалом Тор заплетал у лица мелкие косы.       — Ты готов?       Хочется вздрогнуть, когда Бальдр бесшумно из-за спины к нему подступает.       Вместо этого Тор улыбается открыто и неубедительно, отзываясь:       — Конечно. Ничего сложного.       …возможно, Локи его сожрёт. Решит, что сговорились прямо сейчас уволочь в Асгард его силой, взбесится, покалечит всех, до кого удастся ему дотянуться, пустив в ход когти и зубы.       — Я буду с тобой, не тревожься.       Обернувшись резче, чем сам того хотел, Тор хмурится, взглядом ответы в Бальдре ища на вопрос «Почему?»:       — Разве мы не договорились о том, мне можно это доверить?       — Договорились. Однако кто-то должен быть рядом с тобой, если что-то пойдёт не по плану.       — Если считаешь, что я не способен… — внезапно нутро опалено недовольством. Бальдр ему не доверяет! Согласился — и не доверяет!       — Предосторожность, чтобы не прогневать отца. Разумная предосторожность. Не злись на меня.       — Никому это не будет на пользу, — Тор скрещивает на груди руки, — Локи и без того был близок к тому, чтобы на твоё приглашение за стол переговоров явиться агрессивно ответить. Было на грани. Норны, Бальдр, один взгляд, другой — и вы подерётесь.       — Ты преувеличиваешь.       — Я преуменьшаю!       — Разговор окончен, — жестко Бальдр его обрывает, и Тор со злостью своею становится единым целым.       Сильно, бесцеремонно в ладони сжимает брата запястье, не позволяя уйти от разговора. От чувств, от тревоги, от всего, что Тору сейчас действительно важно.       — Какой толк быть будущим королём, если мне ничего не доверяют? Расскажи, Бальдр! Зачем все те книги, зачем у меня от уроков днями, ночами раскалывалась голова? Зачем учили меня говорить? Зачем слушать учили? Чтобы я махал Мьёльниром и вещал лишь на пирах? Что это тогда за король? У меня есть право на власть. И сейчас я им распоряжаюсь: как будущий король и Всеотец, сегодня говорить буду я. Решать, о чём говорить, буду я. И в чьём присутствии — тоже.       Тору кажется: вот-вот по коже начнут гулять молнии. Он зол, он взвинчен, он на пределе. Он видит нечто во взгляде брата, то, что не видел никогда прежде. Неразличимое. Неизвестное. Непонятное. Тор не отступится. Не в этот раз. Не в тот момент, когда решается, кто он такой.       Бальдр накрывает его руку ладонью — та, что вцепилась до боли, — не отводя взгляда. Ищет свой голос.       — Иди. Ты прав. Я тебе доверяю.       — Спасибо, — всё, что Тор говорит.       Права на сомнения теперь у него нет.       Не всегда брат тот, кто рядом с ним, но всегда — тот, кто знает, что с ним происходит. Напряжённый, сосредоточенный. Не прощающий сам себе легкомыслия, требующий от других много и ещё большего от себя. Тор обещает себе быть ответственным — и не уподобляться старшему брату. Требуя от себя невозможного, не свершить того, что по силам.       Когда Локи оказывает милость явиться на переговоры, когда невыносимо долгим кажется путь до оговоренной залы, Тор помнит о недавних тревогах, но не тревожится. Разве может он сам себя измучить противоречивыми мыслями, лишив удовольствия Локи сделать подобное вызывающими речами?       Тор думает, будто Локи задержится, но, когда спустя ожидание, приглашают войти, Локи уже в переговорной. Как и король Синьагил.       Мысли бродят в тумане, и наверняка Тор после сам удивится тому, как правильно и хорошо вышло приветствие, тому, как удалось не запутаться в ногах собственных и в ножках стульев, ничего со стола не столкнул неуклюже.       Локи — напротив него. Независимый, гордый. Растерянный. Лишь разглядывать его начиная, Тор ощущает: в зале холодно, как зимой. Чёрно-нефтяные одежды, мех соскользнул с плеч — в первую встречу их Локи был одет почти так же, мех другого был цвета, но остальное точь-в-точь. Значит, за пределами Йотунхейма «официальный» облик Локи таков. Для переговоров и обсуждений, для политики. Того, что — серьёзно.       Взгляд не пылает — тлеющие угли. Напряжение в том, как Локи сцепил пальцы в замок пред собой.  Тору не хочется к нему прикасаться, чтоб ободрить. Не хочется ближе быть. Впервые Тор ощущает, что шаг навстречу сделать нельзя. Оборона Локи иная, не те игры, что водили они в Йотунхейме, не показательное равнодушие прошлого дня. Не забавы ради и не ради издёвки, не прихоть — необходимость.       — Ваше Высочество, — Тор удивляется себе самому, как подбирает, соединяет слова, которые ранее из его уст не звучали, — мы здесь из необходимости обсудить условия вашего прибытия в Асгард и пребывания. Личные пожелания.       Уголок рта Локи дрогнул:       — Без моего участия многое обсудили, насколько известно — успешно. Возможно ограничиться этим.       В иной обстановке Тор бы вздохнул. Сейчас он внутренне собирается с силами. Словно во тьме, нащупать пытается, где граница между доброжелательностью и покровительством. Неуважение всё разрушит. Тор решает рискнуть:       — Мне доверили заботу о вашем удобстве в Асгарде, я считаю необходимым детали обсудить напрямую. Обсудить любое желание и возможно ли будет исполнить.       Локи кусает изнутри щёку, чуть подаваясь вперёд. На локти перенося вес.       Протоколист прерывается, едва заметно разминая замёрзшие пальцы. Любопытно, станет ли о чём говорить Синьагил, или же в роли гаранта законности. Независимого арбитра.       — Я желаю прибыть в Асгард на своём транспорте, — вот что говорит Локи.       Просит то, чего Асгард не допустит.       Отказать будет неправильно. Нужно быть осторожнее. Предусмотрительнее.       Тор едва качает головой:       — Ваше Высочество, я понимаю ваше желание, однако мне неизвестны подобные прецеденты. Биврёст — единственные ворота в Асгард. Я передам это пожелание Всеотцу, и Асгард даст ответ.       Взгляд выдаёт — ответ Локи не пришёлся по нраву. Чуть хмурит брови, но спорить не начинает — кажется, Синьагил жестом ему о чём-то сказал.       Дальнейший разговор о не менее вызывающем: о том, что Локи по нраву уединение, о желании свиту держать при себе, а лекаря — в смежных комнатах, ведь влияние асгардского климата столь непредсказуемо. О желании Локи в сопровождение нескольких альвов до того, как не свыкнется со стражей Асгарда, о том, что все слуги — женщины, и иначе никак. Ответить на подобные просьбы, что Асгард решит позже — неподобающе и отчасти нелепо, потому Тор соглашается с тем, что крыло близ королевского сада будет комфортнее; лекарь необходим, но нюансы стоит обсудить по переписке; дворцовой гвардией заведует Тюр, без его ведома Тор не вправе в устройстве охраны что-то менять, но — уточнит; что до служанок… в той или иной мере возможно исполнить, однако не все должности доверены женщинам.       Тор уверен, что разговор свершится без вмешательства Синьагила, однако под конец он говорит. О сотрудничестве с Асгардом, о том, что Альвхейм, если то будет угодно, посодействует и с обустройством покоев, «одолжив» дворцового распорядителя, и разрешит о страже вопрос — многие местные воины из Асгарда, и многие стражники-альвы обучались в Асгарде.       Чуть улыбаясь, Тор не отказывает и не соглашается:       — Асгард примет во внимание щедрое предложение Вашего Величества и обратится в официальном порядке, когда в том будет нужда.       Протокол переговоров обещают направить напрямую в Асгард, оформив, как подобает, и Тор удаляется, не обменявшись с Локи больше ни словом — лишь взглядами, и ни один взгляд не был о том, что на душе. О неожиданной лёгкости, отсутствии прежних тревог и гордости за себя, а ещё, как забылось всё, что должно было взволновать. Будто и не было, как оказалось, часов в переговорной, не было капканов слов, ловушек подтекстов. Будто бы всё в самом деле просто, легко, и не немели пальцы, гусиной не сделалась от холода кожа.       Бальдр не спрашивает, как всё прошло — решив ли узнать из протоколов, — на воодушевление Тора отвечая сдержанной усталой улыбкой и тем, что берёт ладонь брата в свои, сжимая настойчиво-нежно.       — Ты стоишь передо мной без волнения и чувства вины, и это самое главное. К чему бы вы ни пришли — ты молодец.       И Тор смеётся. Бальдр никогда не умел хвалить так, чтобы не быть принцем и не быть старшим братом: в похвале, поощрении и словах его всегда нечто, что превращает разговор в церемонию, и Тор принимает — потому что его старший брат. И обнимает — до замершего от усилий дыхания.