Истиной лгать

      Спрашивая брата о бале в Альвхейме, Тор представить не мог, что будет неделями печалиться и жалеть о том, что в момент не прикусил языка: Бальдр посмотрел на него ласково и снисходительно, отвечая: «Если это то, чего ты желаешь».       Тор думал, что будет любопытно.       Тор ошибался.       Упражнения с оружием сменились упражнениями с танцами, и, если в детстве Тору казалось, будто тяжело, сложно и больно из-за того, что для танцев он не рождён, ныне он понял: тяжело, сложно и больно — цена достоинства. Того, чтобы выглядеть достойно. Достойно представить свой дом. Быть совершенным. Бальдр произнёс это слово единственный раз, но вытесняло оно иные мысли из головы Тора всякий раз, когда Бальдр показывал, как нужно двигаться, смотреть, говорить. Каким нужно быть.       В первый день Бальдр велел слугам увешать стены малой дворцовой залы зеркалами. Фандрал развлекал шутками и разговорами, в то время как у Тора внутри зарождалось нехорошее чувство, усиливающееся с каждым новым намертво прикреплённым к стене зеркалом. Бальдр в тот день выставил из залы всех, кроме слуг и танцмейстера. Тор думал, что будет вспоминать названия танцев, шаги и фигуры, но вечность брат с учителем критиковали то, как он стоит, то, как он держит спину, голову, куда смотрит — о танцах не было и ни слова. Меж лопаток, устав критиковать на словах, Бальдр ладонью шлёпнул так, что Тору почудилось: после такого останется чудесный след бальдровой ладони. К счастью, удалось отделаться неприятными ощущениями на протяжении следующего дня. На протяжении следующего дня к словам добавилась линейка и взгляд танцмейстера, будто бы говорящий: чуть ближе, чуть дальше положенного Тор ноги поставит — линейка будет задействована как орудие наказания.       На четвёртый день тело вспомнило, что хотят от него, и стало чуть легче: меньше думать — больше чувствовать, как следует двигаться.       На танцы ушли недели, ушли недели на то, чтобы часами декларировать вслух стихи, трактаты, сочинять на ходу что-то — он должен уметь не сбиться с дыхания, он должен уметь вести светские беседы часами, он должен, он должен…       Он хочет сбежать. К воинам, к оружию, к Тюру — к простой и понятной стали, которая не требует держать улыбку ночь напролёт, изображать почтение и заинтересованность — но не так, чтобы могли пойти слухи! — и выдумывать что-то для красоты, а не того, чтобы расправиться со всем побыстрее.       «Левая нога не поспевает за правой — хромая лань ловчее. Ещё раз!»       «Держи лицо».       «Ты наступил на подол соседней паре, они толкнули ближайшую к ним, хаос, падают свечи, всё в огне. Заново, Тор!»       «Твой топот или началось землетрясение?»       И прочие нежные слова брата. Если бы он знал… о, если бы Тор знал, что будет так, он бы забыл слово «бал» навечно.       Когда за восемь часов не нашлось ни единой ошибки, когда линейка забыта была окончательно и даже матушке наконец дали взглянуть на успехи его, Тор решил: наконец-то всё кончено. Но наутро его вновь позвали тренироваться, и теперь он — в броне, с повязкой на глазах. Хотелось пошутить устало, чуть едко, что Бальдр того и гляди решит избавиться от оркестра и счёта, но сейчас Тор язык прикусил. Брат бы понял шутку предельно серьёзно и однозначно.       — Маска ограничит обзор, парадные одежды не про удобство, а про красоту — потому научись не отвлекаться на дискомфорт.       Вот что Бальдр говорит, направляя словом, не жестом.       Тору кажется, что это безумие.       — На тебя будут смотреть, тебя будут оценивать. Не обманывайся, что за маской укроешься. Король призовёт к себе — откроешь лицо. Решишь поесть или выпить — откроешь лицо. Король велит — все раскроют себя. Не обманывайся, что удастся остаться неузнанным.       Вот что Бальдр говорит, когда Тор слепо двигается в заученном наизусть танце, стремясь уверенности не растерять.       — Это было меньшее, чему нужно было тебе обучиться.       Вот что Бальдр говорит спустя месяц. Или больше.       После Тор, наконец, не один: Бальдр просит у матушки девушек из её сопровождения, и теперь следует научиться тому, чтобы не притеснить дам различного роста. Касаться смело и деликатно, не нанося по незнанию оскорбления и не мешая шагом мелким или слишком широким. Он не наступает на ноги леди, но часто забывает о том, что рост — проблема немалая. Бальдр его не отчитывает, но глядит так, что становится совестно.       Когда не осталось в свите матушки дев, с которыми он не танцевал, Тор думает: вот он — конец! Тогда Бальдр говорит, что, согласно порядкам Альфхейма, девы могут приглашать танцевать дев, и благородные мужи — таких же благородных мужей. И Тору приходится учиться быть в танце с мужчинами. С Бальдром, в основном, и сказать, плохо то или же хорошо, Тор не берётся. С танцмейстером в паре ему не понравилось, и прибывший на пару занятий преподаватель прямиком из Альвхейма был не сказать, что приятным партнёром, но не отвратительным, Тор понял, что вести в танце комфортнее, чем эти неясные попытки не оскорбить тем, что, вроде бы, никто никому не указывает, никто ничьей не послушен воле, кроме своей, и всё слишком запутанно и отлично от того, что привычно, что… Тор решил: настойчиво будет отказываться от танцев со всякими лордами, приглашать же не станет тем более.       Когда пришли со стороны полей сладкие, жёлтые от пыльцы ветры, Тор подумал: с танцами наконец-то покончено. И это было верно, но не совсем. На смену истязаниям тела пришли истязания духа: надлежит знать в лицо свет Альвхейма, аристократию, кто кому кем приходится, в каком статусе, должности, с кем в ссоре, кто кому мил. Знать достаточно хорошо, чтобы видеть сквозь маски.       Во время этих уроков Тор с Бальдром наедине, но не один: резкий выпад ладони вправо, ещё один — влево; стремительный жест, другой, — так брат из света иллюзии ткёт. День ото дня в зале сменяются образы светлых альвов. Запоминает Тор лица их, сложение тела, примечательные черты. Известно у иных, в каком наряде появятся на маскараде — Бальдр обмолвился, что разузнал от альвийской швеи. Весна? Тор не уверен, что верно имя запомнил.       В один день он падает в объятия мягкой постели ещё до наступления темноты — тревожат тогда его новостью, что дворцовый распорядитель готов отчитаться о проведённой работе. Уставший, помятый, Тор слушает донесение и не может понять, зачем это нужно. Откладывает встречу на неопределённый срок — и лишь когда Бальдр позволяет ему больше отдыха, наконец вспоминает: комнаты Локи. Вспоминает — и внутри всё холодеет. Как он мог забыть?!       В комнаты, избранные для Локи, Тор шагает так быстро, что впору на бег перейти. Он дал слово — дал слово! И забыл! Невнимательный, глупый, ненадёжный Тор Одинсон. Безответственный.       Нужные коридоры пустуют. Он встречает эйнхериев у лестниц, но у дверей — никого. Кромешной тьмы нет лишь потому, что закатное солнце тянется яркой оранжевой полосой от окна. Одиноко. Дворец огромен настолько, что часть комнат ничейная — это известно, однако Тор не предполагал, что в отдалённых уголках настолько тоскливо.       Сухой сгорбленный старик с неожиданной для него резвостью шаркает по коридору прямиком к Тору — стражники за ним едва поспевают, слуги со стопками книг близ него уже запыхались. С любопытством поглядывая на них, Тор гадает, упадут ли бумаги при поклоне — один «ловит» их подбородком, второго же нужно ловить вместе с бумагами. Тор изображает, будто не заметил конфуза.       За тяжёлыми дверьми покои просторны и безрадостны: тяжёлые от листвы ветви деревьев заслоняют свет, сколь огромны ни были б окна, стены серы — и холодно, необычайно холодно. Тор переминается с ноги на ногу:       — Не мрачновато ли..?       Мёрзнет нос.       — Позвольте, Ваше Высочество, — слуга нервно перебирает бумаги и передаёт распорядителю листок, с которого тот принимается читать, — «окна выходят на теневую сторону, атмосфера уединения, избегать яркого света…»       Распорядитель щёлкает пальцами, и слуги спешат показать хитрое шелестящее приспособление, вмонтированное в стену — тянет холодным воздухом от него, — поясняет, что сделано всё в точности так, как запрошено.       Неуверенность скребёт, как мышь в подполье: по силам ли эта затея? Думалось, будто б достаточно перечислить, как лучше. В созданном «лучше» хорошего Тор не видит.       — А стены останутся… гм... серыми?       — Ваше Высочество! — распорядитель отчитывает его, как мальчишку, — вы не согласовали ни одного эскиза. Не посмотрели! Как, вы скажите, мне угадать, чего вы ожидаете? Стены покрасят — вы велите занавесить гобеленами. Гобелены повесят — вы решите, что нужно дерево. У меня старые ноги, хватило того, что неделю бегал за вами и не догнал.       Стыд обжигает щёки — хорошо бы, чтобы было не видно, — ведь гнев справедлив: озаботившись балом, подготовкой к нему, уроками Бальдра, он, казалось, позабыл обо всём. Как часто бывает, одному себя всего посвящая, о другом будто не ведает; так было, когда оттачивал воинское мастерство, и так есть сейчас.       По привычке, неловко и неуместно похлопав распорядителя по плечу, Тор извиняется:       — Вы правы, мне не стоило вас заставлять ждать. Что вы предлагаете?       Стоически Тор принимает ворчание старика. Смотрит комнаты, соглашается, что — да, всё, как велел; в общих чертах распорядитель рассказывает, где чьи покои, что установлено, а что ждёт своего часа. О тканях говорит — что не ждёт, будто принц будет их выбирать, однако если требования высоки, как и прежде, хорошо бы одобрить цвет и узор. Чтобы не было «мрачно», как Его Высочество выразилось изначально. Болезненное замечание и справедливое.       — Что обычно выбирают? — интересуется Тор, надеясь, что отыщется правильный, способный всем по нраву прийтись вариант.       — Обычно мне не мешают работать.       Спрашивать о чём-либо после этого Тор опасается. Серьёзно кивает на то, что книги с эскизами, обрезами ткани отправят в покои его, и ни на что не возражает — не хочется корить себя за то, что от недовольства у старика нехорошо сделается со здоровьем.       Следующий день, после обеда, Тор искренне старается разобраться — и отправляет за Фриггой. Матушка должна понимать, что к чему, чем один завиток отличается от другого и разумно ли написать слово «бархат» напротив каждого из названий мебели для сиденья. Он успел зачеркнуть «красивое» напротив вопроса о дереве, из которого быть мебели надлежит, потому с тканью не спешит; пытался сложить рядом несколько мягких отрезов, прошлым днём подсмотрев у распорядителя это действо, и не понял, зачем же оно было нужно.       Улыбка Фригги полна сочувствия. Она задерживается в дверях, чуть прижавшись плечом к стене и рассматривая горестную картину: младший сын среди хаоса бумаг и отчаяния.       — Тор, дорогой, ты за мной посылал.       — Да… Да, матушка. Проходи. Одному мне это всё не осилить.       Слуги закрывают за ней двери — Фригга ступает в покои Тора медленно, осторожно. Почти крадучись. Обходит кресло, в котором устроился Тор, бросив шкодливый взгляд ему за плечо — что же тот разглядывает столь рьяно, сосредоточенно, страстно, что взора на неё не обратил? — и садится неподалёку. Тор скребёт щетинистую щёку, сосредоточенный на пустоте мыслей. Совершенно ничего в голову не идёт, ни идей, ни воспоминаний о том, чем Локи себя окружал, что могло бы по вкусу его оказаться, а что неприязнь вызвать.       — Тор?       — Да, мама?       — Не было у тебя ко мне дела? Если только ты не решил разделить со мной удовольствия побыть в тишине в приятной компании.       Она накрывает ладонь Тора своей, тёплой, мягкой, и он наконец отрывается от книги с образцами. Вздыхает. И смотрит на мать с детской беспомощностью.       — Я совершенно в этом не разбираюсь, — признаётся он, и Фригга мягко улыбается. Отвечает:       — Я тоже, дорогой. Может быть, я и провела годы за прялкой, вышивкой, но не над отрезами ткани. Не теми, что созданы чужими руками.       Конечно же, она знает, о чём его растерянный взгляд, о чём эти странные, не предназначенные для монарших рук книги и чем Тор со вчерашнего дня — и раньше, пока сам о том не забыл, — озабочен. Дети так рано начинают считать себя самостоятельными…       Тор жалобно сдвигает брови:       — Совсем ничего?       Она качает головой и сдвигается к Тору чуть ближе, ладонь его берёт в обе своих ладони и сжимает ободряюще. Предлагает:       — Не рассказывай мне, что ты делаешь. Расскажи лучше, почему. Для чего? Кто знает — может, так удастся проблему твою разрешить.       Тор молчит. Думает, как же лучше объяснить. Молчит — и разом, для него самого неожиданно, начинает говорить, говорить, говорить, и не останавливается. О Локи, о Йотунхейме, о Локи в Йотунхеме, о себе в Йотунхеме, какой Локи скрытный и как сложно придумать что-нибудь, чтобы сделать ему хорошо, как самому в Йотунхейме было тяжко в холодном, синем, прозрачном, как Локи тревожится, не хочет в Асгард, как больно от этого, как сильно желает Тор сделать так, чтобы Локи хотя бы не хотелось их Асгарда сбежать. Пусть остаться не захочет — Локи в праве, но нужно окружить его чем-то хорошим, приятным, чтобы Локи не хотелось сбежать, не было плохо хотя бы с собою наедине. Тор всего не говорит, не говорит о Локи и о себе, но многое — о Локи его глазами. Умном, требовательном, скуки не выносящем, капризном, дерзком, весёлом, ранимом, колючем… Говорит так много и долго, что забывает половину о том, что говорил.       — … и я обидел его перед отъездом в Асгард, — заканчивает Тор и замолкает.       Он не хочет искупления, прощения за ту обиду — вот так, устроить для Локи в Асгарде всё красиво и отмахнуться. Нет. Он не собирается делать вид, будто ничего не было, не будет ошибку свою скрывать за дарами. Но он Локи расстроил, Локи разгневал, и правильно будет Локи чем-то обрадовать. Показать, что он важен. Что его чувства важны. Что счастье для Тора тогда, когда Локи нос морщит не от досады, а от веселья, что улыбка ценнее едкой усмешки, пусть Тор любит в нём и то, и другое.       Медленно, осторожно Фригга берёт книгу у Тора — из рук едва ни выронив, не ожидав, что окажется настолько тяжела, — и оставляет её на столе. Успокаивает тревоги простыми словами:       — Не беда, если что-то не понравится Локи. Обустройство покоев не такая большая забота. Сможет изменить, сделать на своё усмотрение, если что-то не по душе. Это не главное. Главное, что сейчас этим занимаешься ты, мой дорогой. И не стоит пытаться угадать пристрастия Локи: покажи ему, что тебе напоминает о нём.       Перевернув несколько десятков тяжёлых страниц, Фригга указывает на один из отрезов ткани: тёмные прожилки расходятся по оранжево-коричневой ткани, словно трещины на старой кости, множество многоугольников из тонких линий, примыкают, прячутся один в другом.       — Я увидела эту ткань и подумала о твоём отце. Однажды, вернувшись из долгого путешествия по Девяти мирам, он подарил мне необычайной красоты черепаховый веер. Этот узор, для многих не более, чем любопытный рисунок, пробудил воспоминания о том времени.       Рассматривая рисунок внимательно, Тор не многое в нём видит от черепахи. Возможно, и правда рисовали его с черепахи, а может и нет — но это не главное. Важнее изначальной задумки мастериц, что создали ткань, то, что в ней увидела матушка. Не черепаху. Историю. О том, как любить, как ждать встречи, и что веер — не веер, а слова «я о тебе помнил». Может быть, он слишком сентиментален и отец не думал тех мыслей, что Тор сейчас избрал для него, но он не собирается отнимать у родителей их любовь и решать за них, какой она быть не может.       Изнутри щёку прикусив, Тор смотрит на книгу, размышляя: чем он может Локи сказать «я о тебе помнил»?       — Не уходи, — просит Тор, — иначе как будто… как будто всё выглядит настолько неправильно, как то, чем я не должен заниматься… как будто я должен делать это один и так, чтобы никто не узнал. Заниматься работой, которая никогда не должна была попасть мне в руки, вспоминать про Йотунхейм, вспоминать…       Тор вздыхает.       И он благодарен, что мать остаётся.       Синий бархат и васильки были на мебели в комнатах Локи.       Из жадеита, зелёные, тёмные, у Локи доспехи.       Белое в голубом — трещинами испещрённый лёд Йотунхейма.       Скатерти во время их с Локи трапез всегда пахли мятой.       Ткань с пятнами яркими синими, зелёными, оранжевыми и красными напоминает о чёрных одеждах — как нефть, и нефть если каплей в воде растворится, создаст узор в чём-то похожий, искажённый Биврёст.       Тор раскладывает на столе кусочки тканей, создавая лоскутное одеяло из воспоминаний, и делится мыслями с Фриггой. Почему он выбирает то, что выбирает. О чём вспоминает.       Он передаёт через слуг распорядителю книгу и собственные записи ближе к темноте. Чувствует себя вымотанным не только этим днём, но и подготовкой — к балу, к прибытию Локи, к тому, чего он в одно время страстно желал, а теперь без радости ждёт наступления этих событий. Пожалуй, часто он в руки свои берёт сверх того, что до конца донесёт. Как было с Сиф — ей дали право присоединиться к бойцам, но не дали наставника, и сперва пришлось тратить силы на поиски, после же — помогать приспособить то, что Тору было известно, под её навыки и способности. Спустя время у Сиф всё хорошо, она учится быстро, не помня себя… но не сделал ли глупость, в одиночку расчистив путь её от препятствий? Не стоило ли, дав ей шанс себя проявить, отступить?       Слуги избавляют его от доспехов, в соседних комнатах купальню готовят, вместо яркого света наводят полутьму — и исчезают. Тор наедине с мыслями. Безопасными — о Сиф, и опасными — о себе самом. Так ли противны ему обязательства? Или в том проблема, что хватается разом за всё, оттого чаще последствия ему не по душе и хочется от того, от чего невозможно, ему отмахнуться.       Бал… Покои… Локи… Делает ли то, что он делает, для него? Устремился на бал — чтобы повод был ещё встретиться с Локи. Занялся комнатами — чтобы во взгляде его не увидеть разочарования. Правда ли? И сделал бы Локи подобное для него?       Погружаясь в тёплую воду, Тор выдыхает: почему он думает «сделал бы»? Гадает вместо того, чтобы вспомнить.       Мысль тянется к холоду Йотунхейма. К дням в обществе Локи. И тому, что маленький йотун не стал, как он сам, взваливать на себя все заботы о госте. Хоть и был заботлив — по-своему. Тогда, когда достал для него асгардской еды. В Утгарде, хоть и вздыхал, морщил нос недовольно, но всё, что увлекло Тора, они посмотрели — вместе. И гуляли в Утгарде не на асгардские деньги — Тор ловит на мысли себя, что не помнит, когда в последний раз до Йотунхейма держал монеты в руках, — на сбережения Локи. Да, Локи вздорен был, с козлами оставил…       Тор хмурится, уставившись в потолок. Бесцельно водит ладонью под водой, порождая мелкие волны. Игры ли разума, неточности памяти — кажется, Локи в то утро с козлами выглядел хуже, чем сразу после того, как надорвался. После той колкости, которую Тор не воспринял всерьёз, они до утра не виделись. Локи оставил его Нгай И — и куда-то пропал. Куда… Куда? Норны, почему именно сейчас его беспокоит, где пропадал Локи…       Шёпотом в пустоту:       — Локи… Дурной, — когда вспоминает.       Перед тем как вернуться в Асгард, ему об этом сказали — не ему, Бальдру, в действительности, был адресован отчёт, — Бюлейст об этом говорил. Как там было..? Про то, что почти всех слуг из дворца отослали. И что Локи это не успокоило — в чём бы то ни проявилось, Локи рвался «обеспечить его безопасность». Бюлейст был недоволен… Локи — колдовал? И хотел ли унизить его? Было бы странно, если не хотел, но, если подумать — кто будет в хлеву искать асгардского принца, желая прикончить? Локи… спрятал его? Защищал. Раздражающего, ненужного, ненавидимого. «Напавшего» на него, испортившего праздник, сына врага. Нежного чувства Локи к нему не испытывал, но оберегал. Будь он на месте Локи, Тор этого делать не стал бы.       Если было так, если ненавидел и в то же время берёг, отчего Тор решил, что не может Локи скалить зубы и в то же время любить?       Тор вспоминает, как Локи смотрел на него. Как дышал. Не загнанный зверь — хищник в засаде. Не тот, кто из страха таится — тот, кто выжидает, ведомый азартом. И если не в момент, когда Локи был таковым, но в момент, когда Тор вспоминал в первый раз о той ночи, он отказал Локи в неистовстве, то потому, что сам испугался. Смелости, бесстыдства уязвимости. Того, что не из слабости Локи отдался, а будучи сильным.       В фантазиях Тора Локи ему отвечал, но в реальности был тем, кто в краске чёрной губами заявлял права на него, будто на карте отмечал завоёванные территории.       Ногтями шеи касаясь, Тор фантазирует, каково это — быть с Локи. С настоящим. Требовательным и властным. Никогда во власть его не отдающимся — даже с боем.       Ведя ладонью по груди, животу, ниже, Тор впервые представляет непозволительное. Его фантазия о том, как он касается члена Локи так же, как касается своего. Прикосновение ненавязчиво, намного мягче привычного — Тор не знает иного тела мужского помимо своего, лишь заметил, что Локи излишне чуток до касаний к нему самому.       Он представляет, как пальцы смыкаются неплотным кольцом, ведёт рукой вверх, сжимает ближе к головке — перехватило бы у Локи дыхание? Дрогнули бы ресницы?       Он представляет ладонь свою, широкую и горячую, что касается Локи там, где тот редко сам себе позволяет. Как бёдрами тот ласке этой подаётся навстречу, жадно ртом глотнув воздуха.       Он представляет, как пальцы свободной руки зарываются в волосы Локи, мягко тянут за пряди, голову веля запрокинуть — и он целует тонкие дрожащие губы Локи в момент, когда тот изливается, вздрогнув, в ладонь. Собственное тело отвечает на эту фантазию.       Отдышавшись, Тор трёт глаза мокрыми пальцами. Жмурится.       В купальне остыла вода.