со страниц романов

      За окнами машины темнело.       Билл угадывал ― сумерки набегали или тучи. Кто раньше оккупирует город?       Кто оккупирует твоё сердце?       Вместо Роба. А его пристрелит, как захватчика далёких невиданных стран.       Разве ты не станешь жалеть       себя       его?       Хэнлон вздохнул, сидящий на переднем пассажирском, ― словно прочитал       а вдруг?       Билловы мысли. Словно глянул на него в зеркало заднего вида.       Удивился бы вслух ― отчего близь Роба ты вдруг утратил блеск глаз?       Просы́пался, что бусины колье.       А это ― он тоже дарит любовникам?       Снаружи гудела улица ― Билл прислонился виском к окну, взглядом проматывал, что на плёнке, мелькающие лица.       Счастливые улыбки.       Давно у себя на лице такую видал?       Билл моргнул ― словно в памяти воскресить пытаясь. Может, тогда, когда мама согласилась назвать его Джорджи.       Как ни глянь, у Роба       да она шлюха       судьба       шлюха из тендерлойна       ярче ― словно звезда, вспыхнувшая на небосклоне по соседству. И как ни востри грани, её не отпорешь ― будто пуговицу.       Намертво приросла.       Роба небось и папаша одно время мог искать. Или даже почитывал его книжонки ― грезил об автографе Бора Трейгера, заламывая страницу за страницей в дороге.       Ему ж привычно. Он ж, верно, точно ― цыган.       Иначе отчего сынка так тянет, мать твою, на авантюры?       Что-то мелькнуло ― и Билл устремил взор на Хэнлона. Он встряхнул запястьем, глянув на часы.       Роб задерживался. Не сказал ― а Билл понял по поджатым губам.       Поглядел вслед ему на «Сытого тигра» снаружи ― знакомого силуэта, скрёбывающего, кажется, небо, не видать.       Не видать.       Ни его, ни тебе ― чаяний.       ― Зач-чем он вообще сюда меня припёр? ― спросил Билл, не отрывая взгляда от парадного входа ― где покачивался китайский колокольчик.       ― Чтоб уму набирался, ― ответил Хэнлон, не повернув к нему головы. ― Сдохнет кто-то из нас ― займёшь его место.       ― А кто за-займёт место Роба? Если…       Не договорил. Вдруг ― сбудется.       От папашки, который его и не искал       да брось билли       всяких суеверий похватал. А там как знать ― глядишь, и помогли ему приволочь измученное тело домой.       Душу забрали взамен.       Словно тёмные колдуны из прихвостней сатаны.       Хэнлон промолчал ― будто и не слышал вопроса. Будто и его мир зиждется на суевериях-легендах-сказках.       Сколько из них поведал Роб?       Во сколько ― верит сам?       ― Сл-лушайте, мистер Хэнлон… ― запнулся Билл и моргнул, ― отговорите его. От ог-грабления. Вы же можете, я знаю. Вас он слушает, по-моему…       Хэнлон молчал. Билл облизнул губы, заговорив вновь:       ― Да и вы не знаете, м-может, полиция уже всё зна-знает и…       ― Слушай, ты, ― на вдохе начал Хэнлон, вновь не обернувшись, ― здесь не ты распоряжаешься планами. Ты вообще никто. Будь моя воля…       Продолжать он не стал. Может, почуял Биллов горячий взгляд ему в затылок ― словно пуля пущенный.       Жаль, что не наповал.       Ты ― никто. Сечёшь?       Попробовал сказать самому себе ― Робовым голосом. Не сработало ― будто пластинка испорчена.       Снимай иглу. Всё равно не заиграет.       Будь воля Хэнлона       а кто за-займёт место роба?       он бы придушил Билла ещё тогда ― три года назад.       Подслушиваешь? Ну что ж, за такое принято наказывать, поди-ка… ― и вот ты без ушей.       Билл ощупал мочки своих.       Может, и к лучшему, если б отсекли. Не слышал бы мурчания Робовых любовников. Не слышал бы его сказов.       Не слышал бы того, что он сказал вчера.       ― Даже Роб тебя не считает за человека, ― добавил Хэнлон ― чуть тише.       Тише. Тише.       Ты же не станешь плакать? Разве для тебя это открытие?       Для Роба весь мир ― причина пихать перо в руки Бора Трейгера. Э-эй, ты видал, какой типаж… ― ну и всё в том духе.       Видал. А я в этих твоих книжках есть?       В той, что ещё не написана.       ― Да и вас, ― хмыкнул в ответ Билл, скрестив руки на груди.       Хэнлон обернулся бы ― потянув следом из-за пояса пистолет.       А теперь повтори, малёк.       Что, язык проглотил?       Сказал бы ему кто ― что слова да взгляды просачиваются больнее огнестрельных.       Знаешь, сколько у меня таких пятаков по телу?       Словно вшитых на своей войне.       Водительская дверца щёлкнула ― и Роб ввалился в машину, приглаживая волосы на висках. Блеснули белизной ― вместе с перстнем на безымянном.       Ему бы не пошли обручальные кольца. Что мустангу, выловленному в прериях, ― седло да сбруя.       ― Ну что? ― спросил Хэнлон ― взгляд у него яснее не стал.       Билла им не касался. Прожжёт.       ― Всё в порядке, ― пожал плечами Роб. ― С прошлого раза Ван, я так скажу, исправился. Выучил урок ― сдал экзамен ― получил отлично.       Он бренькнул пальцами по рулю, прищёлкнув языком о зубы.       Вгляделся ― в Хэнлона, в Билла.       Припрятали от него взоры ― что шкодливая ребятня.       ― Вы чего-то смурные… ― заметил Роб и тут же хлопнул в ладоши: ― Понимаю! Соскучились. Погнали, Билли, ― возьмём тебе «Дум Думсов» полную машину. Наешься от пуза.       Он завёл двигатель и с лёгким рывком толкнулся с места.       Билл вгляделся в него ― поводящего головой, словно мотиву песни на уме. Дошло вдруг ― нет, Роба никто не заменит.       Уж точно ― не в Билловом сердце.

* * *

      К сладостям Билл не притронулся.       Хочет ― пусть давится сам.       Давится с кем-то?       Роб ушёл почти сразу, как привёл его домой. Обмолвился делами, напоследок глянув в зеркало и пригладив волосы, ― и дверь за ним хлопнула.       Свистнули вслед канарейки.       Передали ― на своём, на птичьем ― Биллово когда вернёшься?       Да разве тебе есть дело?       Года три назад Билл засыпал ― едва Роб вышагивал за порог. Сейчас ― удивлялся самому себе.       Смыкая глаза, встречался с кошмарами ― а-а, заходи-заходи!       Всё равно защитить тебя некому.       В кошмарах папа       я не фриц я не фриц!       гнался за ним с винтовкой.       Биллу казалось ― убегал от её дула, словно дичь, в самом деле.       Когда-то. Однажды.       Я не фриц!       Или это бред от испанки?       Робу надобно расспрашивать его ― а не взращивать свои выдуманные сады на вымыслах.       Отмахивался, конечно, ― всё одно потопчут критики. Им хорошо ― если не выползет ни одного ростка.       Больно развелось, как сорняков.       Отомкнувшись от окна, Билл глянул на прикроватную тумбочку. Больше ящик не выдвигал. Больше Роб не спрашивал.       К лучшему, может, ― только бы нашлось       даже роб тебя не считает за человека       в кого стрелять.       Ты стал бы мной гордиться?       Словно папашка ― сыном, впервые тяпнувшим из ружья дичь.       Напоминал вечно ― либо ты, либо тебя. Сечёшь?       Весёлая у нас жизнь, мелюзга?       Ты хотел такую, почитывая свои книжонки о приключениях? Ты хотел       выдохнул, окунувшись в горсти лицом ― словно умываясь.       Они должны были повстречаться при других обстоятельствах ― не сулящих ссечь Робову судьбу, словно едва набравшее силу деревце.       Пока не успел пустить корни.       Дверь щёлкнула ― к восьми тридцати где-то, Билл приметил на настенных часах, ― и он выглянул в коридор. Не на щелчок ― на чужой голос. Поселившийся в глотке белоликого юнца с воловьими глазами и шарфом.       Роб помог снять ему плащ.       Билл смял пальцы в кулак. Может, его удавить?       Их обоих.       Только книжку о нас напишет кто-то другой. А может, даже пьеску для постановки ― и подмостки будут ломиться от цветов.       ― …а после показа ко мне подошёл ассистент Пату, ― вещал юнец, поведя плечами ― от плаща, осевшего в Робовых руках, избавившись, словно от оперения.       ― Да ну? Того самого Пату?       ― Да, да. Представляешь? ― обернулся к нему юнец. ― Пригласил меня на собеседование, ну и, полагаю…       ― А как же моя пьеса?       ― Ты ещё не написал сценарий, ― хохотнул юнец. ― Так что в твоих интересах поторопиться, Бор, иначе меня могут… заездить.       Билл кашлянул в кулак, выйдя в коридор. Оба застыли ― словно животные при включённом свете.       С одного содрать шкуру. Другого ― загрызть.       Что-то зудело в самых дёснах ― будто топорщиться взялись было клыки.       Я выпью тебя ― до последней капли.       ― Ты не говорил, что у тебя есть сын, ― заметил юнец вполголоса.       Роб прицокнул, наконец отмерев, ― повесил плащ на крючок.       Пахнуло сладостью чужого одеколона.       ― Свистни я об этом ― тебя и след бы простыл, Эндрю, ― хмыкнул он. ― Даже если я хороший папочка.       Подмигнул Биллу ― что-то хлынуло ему на лицо, как свет театральной рампы.       Подыграй. Подыграй мне, Билли.       Ты ж хорошо выучил роль. Ты ж репетировал её каждую пару недель.       Или чаще?       Их лица ― такие же белые, как у Эндрю, ― менялись, что у дублёров на съёмочной площадке.       Не повторялись ни разу. Будто режиссёр каждому отказывал после кинопроб.       Билл переглянулся с Эндрю ― взглядом пообещал отказ и ему.       Ты такой же, как предыдущие.       Как предыдущие мальчишки, натягивающие чулки и чужие взоры.       ― Билли, это Андре, ― на выдохе произнёс Роб, покосившись на Эндрю ― что, дескать, доволен? вот, во-от, я не сломал язык. ― Мы тут маленько порепетируем мою пьеску. А ты погуляй где-нито пару часиков.       Приблизившись, он вынул из кармана несколько купюр ― втюхал в Биллову ладонь.       ― Купи вот себе… чего хошь бери. На всё хватит, ― заговорщическим тоном зашептал Роб, наклонившись.       ― Но…       ― Даже купить целый мир.       А на тебя ― достаточно?       Андре ― Эндрю? ― помялся у крючков с одеждой, скрестив руки на груди. Тонкие запястья звякнули ― не то браслетами, не то костями.       Билл засучил рукава рубахи.       Гляди, ну, ― у меня такие же. У меня тоньше.       Чем не милы?       Но гавкаться не стал ― вдев ноги в ботинки, прихватил шерстяную куртку и вышел вон. В лицо дыхнуло холодом подъезда и запахом крысиного помёта.       Билл разомкнул кулак ― ком купюр пропитался его потом. Обернулся ― дверь за ним замкнулась.       Где Роб прячет ключи от той, что ведёт в его сердце?

* * *

      Иногда они брали здесь мороженое. Когда Роб хотел.       Не мороженое ― побыть с ним.       Билл глядел в окна кофейни на оглохшую улицу ― вечером здесь пустынно, словно на начальных кадрах кинофильма.       Если ты его герой, постарайся дожить до титров.       Помешивая мороженое в креманке, Билл его не распробовал. Может, ваниль. Может, клубника.       Во рту солоно ― может, карамель.       Сглотнул ― привкус не ушёл прочь.       Вытерся поверх переносья запястьем ― влагу растёр вдоль бедра по шерсти штанов. Это пройдёт ― впитается вместе со слезами.       Когда?       Отвечать Билл не хотел ― даже про себя.       Воображал лишь Роба не на том свете       куда не попал бы отец       в другой стране. Поездка, в которую он не возьмёт Билла.       Э-э, ещё тебя, что ли, за собой волочь?       Я тебя даже за человека не считаю.       ― Закажете что-нибудь ещё?  ― спросил его парнишка ― лёгкий порыв ветра от его шагов донёс запах ванилина.       Билл проморгался, посмотрев на него. Тоже белолицый. Запястий под манжетами вот только не видать.       ― Нет. А хотя… ― отвёл взор он, подперев голову кулаком, ― мжно-ещё-тт-псдеть?       ― Простите? ― натянул улыбку официант.       ― Пос-сидеть. Ещё тут, ― выдавил Билл, подняв на него взор.       ― Сожалею, но после десяти без сопровождения родителей несовершеннолетним — нет.       А так похоже?       Ты не говорил, что у тебя есть сын.       Билл лишь кивнул, приложив холодную ладонь к щеке ― растворить жар. Парнишка ушёл.       Если бы он выглядел старше       был старше       Роб тоже поглядел бы на его запястья?       Сколько ни зажимайся с пистолетом, а ты для него ― шпана в коротких штанишках.       А если их снять?       Билл сглотнул, слюну разбавив талым ― брусничным всё-таки ― мороженым.       Посмотри на меня.       На то, во что я превратился.       Билл отставил креманку, помешав талое мороженое. Оставив деньги на столе ― грохнулся доллар, ― направился на выход. Напоследок, выпроводив, звякнул колокольчик.       Куда мне идти?       Неприветливая улица ёжилась от мороси ― до Билла донёсся запах гнилой листвы из скверика по соседству.       Иногда они там прогуливались.       Иногда ― Роб водил экскурсию по своим воспоминаниям.       Гид из него так себе. Ни об одной достопримечательности       детстве-отрочестве-потерях       ни слова.       Угадай сам.       Может, книжки Бора Трейгера ― ему путеводители?       Зачитывайся вместо своих приключенческих романов.       Видит бог, в них тоже главные герои растут из беспризорных мальчишек.       Он пошатался в сквере ― понаблюдал за парочкой иллюзионистов, предложивших потянуть карту. Выпавшего джокера велели, подмигнув, припрятать.       Билл ощерился ― дома хватает своего.       Кинув им монетку, побрёл в сторону дома. Кое-кто окунул в жалостливый взгляд ― ох, только глянь на этого мальчонку.       Не белоликий ― а запястья на зависть. Чего ж блуждаешь бог весть где?       Билл глубже упрятал в карманы куртки руки. Шею ― в ворот.       Так упрячется от города и его поблёскивающих, что у пьянчуги       я не фриц я не фриц!       глаз.       Думал всё, глядя, бывало, на папу, ― нет уж, у меня-то иная судьба будет. Не простреленная. Целая.       А поглядишь, на глаз смерив, ― сочились гноем раны.       Когда меня комиссуют? Когда моя война закончится?       Запрокинув голову близь дома, Билл вгляделся в окна на третьем этаже. Глухой свет ― словно по вечерам в больницах.       Чем больны эти два пациента?       А Билл ― тоже заражён?       Он заглянул в подъезд, поблёкший от мрака, ― задержал на миг дыхание от запаха крысиного дерьма.       Ты тоже болен. Ты знаешь чем.       Года три назад Роба он смерял не таким пристальным взглядом ― от касаний       ещё       не затаивал дыхания.       Пожалуйста, дотронься меня.       Брезгуешь?       Они знают лишь Бора Трейгера. Никто не знает Роберта Грея.       Никто ― только Билл.       Поднявшись на третий этаж, он привалился к дверному косяку. Вслушался.       Где-то ― выше? ниже? ― переругивались соседи. Молодая чета с ленивым котом, из окна похаживающим по всем взглядом.       Где-то ― но не за дверью. Оттуда Билл не выцепил ни звука.       Спят?       Он прижмурился ― лишь бы сдавить, словно фото под стеклом, их полуночные портреты.       Тонкие запястья на подушке, глухие вдохи зелёные глаза и       через картинку звука не услышишь. А просился.       Не воспроизводи.       Билл громыхнул ключами в кармане и, пошерудив в скважине, отомкнул дверь. Пригласила внутрь ворчливым крх-х, что старуха.       Где ты шлялся, мелюзга?       Он думал, Роб спросит.       В квартире притаилась тишина ― словно Роб вор, не успевший её покинуть до прихода хозяев.       Где же твой белоликий сообщник?       ― Ты где пропадал? ― донеслось до него из глубины спальни.       Билл замер, едва подцепив ботинок носком другого.       Другой голос ― шорохи? ― ему не вторил. В прихожей стояли лишь Робовы ботинки.       ― Ты сам меня сп-плавил, ― выплюнул Билл, разувшись.       Пихнул ботинки носком стопы ― едва не свалив Робовы.       Он вышел в коридор ― явив нагую шею над расстёгнутым воротом рубахи. Ремень ― расстёгнутый — на бёдрах звякнул.       Почему они не закончили?       Или он просто не успел одеться?       Не похоже на Роба ― встрёпанные       пальцами, как пашня граблями       волосы, блестящие бриолином, да видок заспавшегося от простуды человека.       Ты, конечно, болен ― но кое-чем потяжелее.       Билл вдохнул, стащив куртку, и повесил её на крючок ― в прихожей вис запах чужих       как-его-там       духов. От Роба ― нет.       ― Уже три часа почти прошло, ― тряханул он запястьем, выставив циферблат часов Биллу под нос. ― Время видел?       ― А ты не б-беспокойся. Или заскучал? ― хмыкнул Билл, пройдя мимо ― в гостиную.       Вдохнул вновь ― никого. Только запах птичьих перьев.       Канарейки цокнули коготками по жёрдочкам, что каблуками, ― признав его, тёмное пятно в квадрате желтизны прихожей.       ― Я уже искать тебя думал.       ― Что-то не видно, ― смерил его взглядом Билл, повернув голову. ― Застег-гни штаны. Засмеют, если выйдешь.       Роб и не двинулся.       ― Тебе что, мороженое сердечко заморозило? ― усмехнулся он. Согнал ухмылкой, как лучом, набежавшую было хмурость. ― Ладно. Я растоплю этот осколок. Извини, но мы не растим розы.       Билл зажёг свет в гостиной, плеснувший на птах, словно водица, ― трепыхнулись. Подойдя, постукал пальцем по прутьям клетки ― здесь, здесь.       Я не хочу здесь быть.       Да забудь, мышонок, ― если уж выбираться из мышеловки, то отгрызать лапку или хвост.       Где там у тебя болит?       Где-то.       Билл сам не знал ― нащупывал, словно во рту языком нарыв.       Когда прорвёт?       ― Эндрю ушёл, ― вполголоса сказал Роб. ― Давненько уже. Мы немного поболтали о пьеске и…       ― Он-тбе-даёт?       ― Что?       ― Даёт тебе? ― повернулся к нему Билл, приподняв подбородок.       Видишь? Ты меня не испугаешь.       Ты меня уничтожишь.       ― О, ― разулыбался он, ― повеяло родным Тендерлойном. Ты мне не соврал ли, Билл? Может, тоже родился там?       ― Моя мать не ш-шлюха. Как твоя.       ― Ну да, ― вздохнул Роб, привалившись плечом к косяку, и сунул руки в карманы, ― только вот обе подохли. И больше вспоминать о них некому. Даже мы, а? И те недобрым словом.       ― Гов-вори за себя, ― вновь отвернулся от него Билл.       Канарейки вскинули к нему свои головки.       Я никогда не хотел быть на тебя похожим.       ― Так он теб-бе…       ― Мы трахались. До сегодняшнего дня, ― цыкнул языком Роб. ― А потом…       Его голос утоп где-то в коридоре ― вслед за шагами. Истину унёс? Враньё? Иллюзию?       Билл заспешил вслед ― пока не достиг его спальни. Кинул взор на мятое покрывало ― волны на побережье.       Роб в них не окунулся.       Биллу предложил бы       ныряй       искупаться?       Застал его в кресле ― он закурил, подпалив спичкой кончик сигареты, ― прятал взгляд.       Унёс истину?       Билл навострился ― услышать готовый звон её осколков. Пусть и режутся.       ― По-почему он ушёл? ― спросил полушёпотом.       Роб почесал переносье мизинцем ― повёл ладонью с сигаретой, дымом лизнувшей ему пальцы:       ― Надоело.       ― Тебе?       ― Ему. Сам подумай, у пацана новая жизнь намечается, ― вперил он взгляд в Билла. Словно выгнал Эндрю ― мыслями, колючими, что вилы? ― он. Убирайся, нечисть. ― А между прочим, он не лучше нашего. За старшими крошки со стола доедал. А потом ему втемяшилось в башку Андре, корявый français, danse в барах… Я-то его быстро разгрыз. Tu vois?       Билл промолчал, не глядя на него. Взглядом сцапывал призраки касаний-слов-взоров.       Потухших улыбок.       Как Роб, интересно, его кликал?       ― А ты не д-думал, что сам отталкиваешь людей? ― спросил Билл.       С места Роб не сошёл ― хоть и почудилось, что крепкие ляжки его отвердели.       ― Но ты-то до сих пор здесь, ― подмигнул он, затянувшись сигаретой.       ― А куда мне ещё ид-дти?       ― А-а-а, ― протянул он, опрокинув затылок на подголовник, ― так дело в этом? Хочешь сказать, Эндрю свалил, потому что у него есть запасной вариант?       Билл пожал плечами.       Да он ведь сам, мать твою, знал таких мальчишек. У них каждая пассия       даже ты       что неудачный дубль. Переснимали до бесконечности.       Пока с лица не сотрётся выразительность.       ― Ты люб-бил его? ― спросил Билл, глянув на него тайком.       Любил ли ты       любишь ли       хоть кого-нибудь?       ― Не-а, ― почесал Роб мизинцем внутренний уголок глаза. ― За что его любить?       ― А разве за что-то люб-бят?       Роб усмехнулся, пододвинув к себе пепельницу ― шерохнув её донцем о поверхность столика меж кресел. На щёку пал свет абажура ― будто пощёчину отвесил.       Не говори. Не говори такое при мальце.       Хочешь       но ты-то до сих пор здесь       чтобы и он ушёл?       А смог бы?       ― Ну да. За личико. Или ум. Или что трахался хорошо. ― Роб дёрнул плечом ― словно рассуждал о характеристиках лошади Лаверна Фатора, на которую поставил в «Кловер». ― Трахался он хреново, кстати… Короче, динь-дон, мелюзга! У нас тут капиталистический мирок, где зарабатывают даже на мышах в штанишках. Так что кончай почитывать свои книжки. Про любовь хренову и вот это всё.       Tu vois?       Роб шмыгнул носом, смяв окурок в пепельнице.       Билла жгло ― будто вдавил в него палёным кончиком.       Ну что ж, обрати меня в пепел. Так меня легче       но ты-то до сих пор здесь       будет развеять.       ― Лучше твои к-книжки читать, выходит? ― хмыкнул Билл.       ― Да хотя бы. Но необязательно, Билли, ― мы ж оба знаем, что это хрень, ― поморщился Роб. ― Но хотя бы не выдуманная.       ― Про что? ― навострился Билл. ― Про Эндрю?       Лучше не знать.       Закрой ладонями уши ― чтобы в них не брызнуло ни одно его слово.       Билл сжал пальцы в кулаки ― нет, он выслушает. Может, так получится отыскать ключи к его сердцу.       Не отпереть ― но хотя бы попробовать.       Даже если не умеешь трахаться.       ― Ну допустим, ― уклонился от вопроса Роб, словно от снаряда. ― Но сам понимаешь ― он прототип для женского персонажа. Она недалёкая, но недурна собой.       ― Так её оп-писывает главный герой? ― прошептал Билл.       ― Да ты почитай рукопись, ― мотнул Роб головой в сторону дверей ― дескать, поищи в гостиной. Да-да, там, где тайпрайтер. ― Здорово он её там нагибает. Везде, где может.       Так же, как ты ― Эндрю?       Билл не спросил ― ответа не дождавшись, порывом подхваченный, взобрался на его колени. Свои ткнулись в подлокотники.       Обожгло зад, словно его пальцы ― ещё тлеющие сигары.       Тушил касания о Билла ― сам ни вопроса       зачем ты это делаешь?       не задал.       Билл приник ― не дождавшись от него а ну слезай.       В мышеловку угодить решил?       Покрепче нынешней. Отгрызёшь себе лапу или хвост ― не спасёт, не спасёт не спа       у него горький от сигаретного дыма рот ― словно Билл опрокинул в себя дешёвое пойло.       Таким заправлялся папа?       Ладно. Он тоже ― сопьётся.       ― Я… ― выдохнул ему в рот, отлипнув, ― вы-вымою его вкус. Из твоего рта. П-понял?       Tu vois?       ― Ты тоже хочешь стать героем моей книжонки, Билли, ― не то спросил, не то утвердил.       Будто на главную роль после проб.       Ну давай ― сыграй мне что-нибудь. Исполни. Я твой зритель.       Много ли таких проб было у       не думай. Не то вновь припомнишь его вкус ― затерянный в Робовом рту.       Словно избавлял его от проклятия, наложенного колдуном.       Целовал глубже ― добраться лишь бы до его ядра       развенчать-рассеять       вздрогнул, от укуса губ его упредив ― отомкнулся. Касания ― пепел ― сыпались на шею-уши-щё       везде, где Билл бы себя не коснулся.       Моргнул ― почудилось, Роб его изучал взглядом. Словно скульптор ― модель для будущей бронзовой статуи.       Я и сам могу расплавиться.       Не веришь?       Запястья щекотало манжетами рубахи ― показать бы. Видишь ― тонкие. Как ты       любишь?       Хоть что-то. Хоть кого-то.       Он погладил краешками больших пальцев мочки Билловых ушей ― потянул лёгким щипком.       Что, и так можно?       Билл наверно прошептал. На языке осело сухое пятно.       Роб улыбнулся ― вместо ответа.       Нравится в нашем капиталистическом мирке?       ― Думаешь, не понял, что ты на меня заглядываешься? ― спросил Роб.       Голос осел ― потерялся где-то в глубине груди. Приложив ладонь       Билл берёгся       всё равно не отыщешь.       Много ли у него там, за чернотой лёгких, припрятано?       Билл взгляд приютил на разомкнутом вороте его рубахи ― куда припрятать бы поцелуй, что распятие на цепочке.       Тоже от всего тебя убережёт.       Роб приник к его уху, облизнув губы. Вшептал:       ― Ты не умеешь прятаться.       Окатив дыханием калёным ― вот от чего надо было уши зажать, ― касанием вслед, запахом       отяжелевшим. Билл вдохнул ― одеколон впитался в кожу.       ― Это плохо, Билли, ― поцокал он языком ― щёлк-щёлк-щёлк по мочке — её прикусил-потянул. ― Для таких, как мы.       Вслушаешься ― звон его ремня сличишь меж слов-дыханием-вдоха       глубже. Вместе с глотком ― будто ему хотелось пить.       Или вонзить в Биллову шею       позволил бы?       зубы.       Позволил бы. Лишь бы тебя больше не мучила жажда.       Лишь бы от её мук ты больше ни на кого не кидался. Даже на белоликих юнцов с запястьями не толще виноградной лозы.       Сдавишь ― соком брызнет.       Билл, чудилось, следом ― рта не смыкал, вытершись щекой о его, счистив запах бальзама после бритья       чего-то резче.       Чего-то жёстче ― промежьем чувствовал, упёртым в его живот.       Не опускай голову       а хотелось       развеешь колдовство.       Избавляя от тёмного ― сам насылал не светлее.       Точно ли ты ― добрый волшебник?       ― Ладно, Билли, ― боднул его в висок Роб, не отстранившись ― ладони влепив в дрогнувшие бёдра. ― Позабавились ― и хорош. Да?       Что-то зыбкое из его груди так и не поднялось, в голос вплавившись, ― не просочилось через мрак.       Сколько ни колдуй ― этот точно не рассеять.       ― Давай, малыш. Слезай, ― похлопал его ладонью по заду Роб, словно ёрзающего у него на коленях мальчонку.       Не почудилось же ― щипнул напоследок.       Не почудилось. Прожгло мясо до кости.       Стащился кое-как прочь ― ощущения-касания забирая       вор, вор!       с собой.       Унося в спальню ― где можно будет найти им в памяти тайники.