со страниц романов

      Что-то постукивало по прутьям птичьей клетки.       Наверно Биллины пальцы.       Разлепив глаза, Роб повернулся в кровати к двери ― звуки текли оттуда. Перевёл взгляд на настенные часы ― стрелки ещё не дотянулись до полудня.       Во рту застрял привкус вчерашнего виски.       Он, кажется, сразу поехал       сразу ли поехал?       домой. Вот поэтому и заспался.       Если пошаришь по койке ― может, обнаружишь кого-нибудь       темноглазого юношу?       ещё.       Кто-то во сне угощал его юаньсяо. Роб не разглядел ― запомнились лишь тонкие запястья.       У Билли ведь не такие. Не такие, правда?       Роб потёр лицо ладонями, опрокинувшись на спину, ― смазывал остатки сна.       Постукивание по прутьям клети не притихло.       Ну и ладно. Занимайся своими птахами. Сам, чай, из их породы?       Просто ощипанный. Вот и не взлететь ― не покинуть ястребиное гнездо.       Ты ведь меня не клюнешь?       Поднявшись, Роб свесил ноги с кровати ― ладонью пошарил за брюками. Взглядом ― по комнате. Нашлись сложенными на подголовнике кресла ― чтоб стрелки прознали обе штанины.       Он, что ли, не только за птахами подчищал?       Роб поскрёб щёку ― свет из окна серебрил брюки. Приходил, значит, поутру?       Впустил ему горстку майского солнца.       Пусть свет хоть где-то будет в этой спальне ― коль сам ты соткан из непроглядной тьмы.       Роб встал с кровати ― удержался от слабой качки, словно просоленный матрос на судне, ― и зацепился рукой за брюки. Натянув, застегнул ― и вновь поглядел в дверной проём.       Ничего.       Даже дзыньканье ремня его не позвало.       Ну и ладно. Это ж тебе не чириканье милых сердцу птичек.       Роб шагнул прочь из спальни ― на всякий случай обернулся, будто хватал воспоминание.       Где он вчера был?       Когда вернулся?       Один ― или с темноглазым юношей?       После него, чудилось, спальню заполонили бы драконы ― сорвавшиеся с парчовой накидки. Заели бы до смерти.       Не они ― так ты сам собой потрапезничаешь.       Что сегодня в меню? Обещания-воспоминания-клятвы.       Здорово насытишься ― только на десерт не хватает сожалений.       Роб остановился в дверях гостиной ― Билли, склонившись над клетью, вычищал её губкой. Что-то вместо пластинки намурлыкивал ― себе, птицам или Робу.       Приглядевшись, он приметил на столе свежий номер «Геральда» и почту.       Когда он выпорхнул?       Перьями, глядишь, обрастёт ― и прочь.       Ну или ощиплет своих птичек ― хоть они и не жаворонки.       Я ощиплю тебя, alouette.       ― Доброе утро, мелюзга, ― проговорил Роб, пристукнув костяшками пальцев по косяку ― будто входил в будуар томливой любовницы. Гордой вдобавок ― Билли и не обернулся.       Бросил только через плечо:       ― Уже день.       ― А ты давно на ногах? Я гляжу… ― подошёл Роб к краю стола и листнул газету, ― уже куда-то шнырял.       Билли не ответил ― даже взглядом.       Птицам своим, может быть, ― в углу скучившимся, словно желток на сковороде.       ― А во сколько я… ― начал было Роб ― да он окатил ответом:       ― Почти в три.       ― О…       ― П-пьяный. Но мне и говорить не стоит, думаю, ― покривился он. ― От тебя пе-перегаром тащит, как от пьяницы.       Птахи нашептали?       С Билли надобно сторожиться. Не успеешь оглянуться ― а он уж о драконах сказывает, глотающих юаньсяо вместо пламенных шаров.       Тебя бы не сожгли.       ― Я что-то говорил? ― нахмурился Роб.       Билли вытянул из клетки руку, сжимающую губку. Рукава рубашки у него засучены ― на, гляди.       Гляди на мои запястья.       Роб моргнул.       ― А за что ты так во-волнуешься, Роб? ― ухмыльнулся он ― губы скривились, словно хлыст для цирковых зверей.       ― На всякий случай. Вдруг растрепал тебе новую идею для книжки, а она ― сущая глупость. Сечёшь?       Билли хмыкнул ― не поверил, конечно.       Сытый твоим враньём. Ещё скормишь ― выплюну, будто птаха с забитым зобом.       ― Я тут заглядывал к папе, ― вдруг начал Билли, шмыгнув носом, и наклонился к клетке вновь. ― Решил его п-проведать. Раз он не просыхает… может, я п-подумал, просто не может меня найти.       Роб навострился, пролистав «Геральд». Расследование пожара в клинике, продают старое манто, да ещё горстка новостей о Капоне.       Биллин репортаж всё ж таки поинтереснее.       Вслушайся. Ухватывай детали.       Не врёт ведь?       ― Ну и как же он там? ― спросил Роб, не сводя с него взора.       ― Л-лучше, чем я.       ― В самом деле?       ― Ну да, ― хмыкнул Билли, наконец выпрямившись, ― он же умер.       Тишину впустили ― как бродягу погреться.       Останется ведь насовсем, если не прогнать.       Роб лишь покивал, отложив газету на стол. Билли не сводил с него взора ― покалывал, будто отколовшимися от айсберга глыбами.       Не топи меня. Разве я похож на «Титаник»?       ― Почему? Почему ты с-соврал мне? ― почти прошептал Билли, вскинув подбородок.       Да разве объяснишь.       А попытаешься ― глыбы в его взгляде станут твёрже.       Вот так и пустит на самое дно.       ― А думаешь, было бы лучше сказать, что он помер? ― спросил Роб ― проследил, как Билли сомкнул веки. Даже чирикнувшая птаха его не потешила. ― Ну и что ж? Ты бы маялся до сих пор, что об этом не знал. Что не припёрся на похороны. Что не знаешь, где он…       ― Это из-за теб-бя.       Об этом Бор Трейгер не писал.       Как-то не было, что ли, опыта ― вскидывать на плечо мешок вины и волочь на хребтине. Ни за мать, ни за папашу, ни за себя.       А за Билли?       Держи вот котомку ― понемногу набивается.       ― Если б не ты, ― продолжил Билли, поглядев на своих птах, ― я бы… Он, м-может, был бы жив! Или может… я бы его похоронил. По-человечески. А не как…       собаку.       Ну а что, мышонок, ― не таким разве слыл Зак Денбро?       Ты уж погляди ― шрамы до сих пор       я не фриц я не фриц       от укусов болят в непогоду.       ― Если бы не я, тебя бы до сих пор по грязи лицом таскали, ― прикрикнул Роб. Птахи притихли ― слушали, может, как в голове у него что-то постукивает. Словно насекомое под корой дерева. ― Или что там делал твой любимый папенька, а? У него отлетела крыша на войне ― и он подумал: чёрт побери, братцы, а ведь мой сынишка ― добротная мишень…       ― Змлчи.       ― …да что там сынишка ― можно и жёнушку постукивать, ― округлил глаза Роб, наклонившись к нему. ― А самое главное, за это…       ― Зткнись.       ― …ни хрена не будет! Он же, блядь, вояка, который притащил дерьма в голове и…       сердце.       ― Зкрой-свю-псть-ёбную! ― заорал Билли, толкнув его в грудь.       Роб не сдвинулся. Только птицы крыльями шерохнули ― словно на них брызнула вода.       Роба не потопит. Валяй, ори вволю ― даже ноги не промочишь.       ― Я люб-бил своего папу, ― просипел он, не глядя на Роба.       ― Не-а. Задай себе этот вопрос ещё раз. Любил? Точно? ― с придыханием спросил Роб, упёршись ладонью в поверхность стола. ― Ты привык, что он тебя колотил, и считал это любовью. Сечёшь? Сечёшь разницу, Билли?       ― Иди ты на х-хер со своими… ― Он упрятался за ладонями, что-то забормотав, ― словно дитя, скрывшееся от чудовища в чулане.       Да вот же ― перед тобой. Уже не упрячусь.       ― Слушай-ка, Билли, я никогда не просил тебя быть благодарным, ― заметил Роб ― призвав этим отнять его от лица ладони. ― Я тебя вытащил из говна ― но не получил ни одного ёбаного «спасибо» за три годика. А синяков-то у тебя больше нет.       ― Мне сп-пасибо сказать за… вот это? ― обвёл он рукой гостиную, едва не свалив клеть. ― Ты меня д-держишь, как пленника. Пост-тоянно… спрашиваешь ― где я шатаюсь. Где я б-бывал. С кем трепался. Спасибо? Да под-давись, блядь! Спасибо-спасибо-спси… что ты испоганил мне всё. Всё.       Птицы навострились ― словно насекомое внутри коры зашевелило лапками пуще.       Проедало самую сердцевину.       ― Ты сд-дохнешь на своём этом… деле, ― выплюнул Билли, не опустив подбородка, ― вместе с ост-тальными. И я буду счастлив. Счастлив, блядь, та-анцевать полночи на твоих костях, потому что не-ненавиж-жу… тбя.       Скажи ещё раз.       Чтоб насекомое проползло ― проело глубже       до самых костей       влило свой яд.       Только отравишься ли?       Роб хватанул его за плечо ― шиканью, будто кошачьему, не внял       пусти псти пстиии       поволок прочь.       ― От-твали! Отвли-ты-вняешь! ― проорал Билли, крутанувшись. ― Не трогай не тро…       своими руками.       Считал, сколько они приласкали? Сколько убили?       Какую роль выберешь сам, мелюзга?       Под пальцами провалилась мякоть       я не фриц я не фриц       у тебя давно не было синяков.       Давай разбавим палитру?       Роб протащил его вдоль коридора налево ― к кухне, окрашенной в молочный дневной свет.       Он что-то кричал-вопил-виз       жал пальцы на плече ладошкой ― словно капкан расцепить вздумал без лома.       ― Всё ещё не хочешь мне сказать спасибо? Раскаяться как-нибудь? Извиниться, а? Ни хрена, блядь? ― подталкивал его Роб к окну ― пока Билли ручонками не упёрся в подоконник.       Молчал.       Подрагивал плечами ― косился, будто лошадь на всадника с хлыстом.       Шарахну ведь, Билли.       Не руками ― брось ты! ― словом.       ― Гляди, Бобби Тэтчер ты сраный, ― напёр он ладонью на Биллин затылок. ― Лучше гляди. Нравится? Как они ― хочешь?       Под окном во внутреннем дворике ютились беспризорники ― мальчуганы и девчонки, стриженные под мальчуганов. С ходу не поймёшь ― лица словно окунули однажды в грязь.       Биллино ― улитое слезами.       Лови-лови ― сыплются.       ― Если б не я, ты бы на улице подох, ― наклонился к его уху Роб. Билли подался к холодному стеклу ― едва не вдавившись мокрым от соплей носом. ― Сдриснул бы от папаши, прибился бы к вот такой грязи из-под ногтей. Надолго бы тебя хватило? Хера, блядь, с два. Легавые тебя нашли бы с вшами, опарышами и синяками от папаши. Может, ещё и с пиздой дырявой.       Бор Трейгер о таком ещё не писал.       ― Змлчи… ― просипел Билли, сомкнув глаза.       ― А что, тебе вши, блядь, не нравятся? Или помои на обед? Или пизда дырявая? ― помассировал ему загривок ― Билли поёжился.       ― Я не… хчу. Хва… хватит.       Примолк, щекой вплавившись в стекло. От приоткрытого рта потело пятнышко.       Валяй ― напиши проклятья, пока оно не растворится.       Но Билли не стал. Может, прячет их под подушкой.       Вместо кошмарных снов.       Отпустив его, Роб направился прочь из кухни ― мрак коридора счистил с него свет. Билли не вышел следом. Может, писал на стекле       хаа, хаа       проклятья.

* * *

      Трамвай звенькнул, прикорнув на знакомой остановке.       Билл спрыгнул со ступеньки на мокроватую землю. Огляделся.       Файв-Пойнтс всё так же супился ― словно недоверчивый старик, и ребятишкам в Хэллоуин не распахнувший дверь.       Больше никаких сластей у тебя не попрошу.       Больше ― ни у кого.       Больше ― не у кого.       Он утёр влажный нос, подтянув на плече вещмешок, и последовал вдоль тропы. В трамвае самую малость поплакал       если бы не я ты бы на улице подох       не без этого.       Без Роба.       Было бы тебе лучше?       Плечами жал ― ответ сыскать не в силах. Глядишь, с беспризорниками он сыскал бы тепло у уличных костров на пирсах ― не догадливый, как быстро они гаснут.       И костры, и беспризорники.       Напротив дома разлилась сырость ― Билл шмыгнул мимо луж, не облюбовавших его ботинок. Под козырьком подъезда его смерила взглядом чья-то чумазая кошка.       Хорошо, дескать, прыгаешь. Может, всё-таки в беспризорники?       Роб не станет его искать.       Мыслью этой охолодило ― будто плюхнулся с отлогого берега в ледяной Ист-Ривер.       Греби-греби! А то ведь и не выплывешь.       Роб       спасибо скажи       не станет его искать.       Может быть, даже не заметит       теперь       его ухода.       Катись, мышонок, ― да пуще лапками перебирай.       Тебе не место в моей тьме. Самому становится тесно.       Билл вошёл в подъезд, оглядевшись, ― свет нынче касался швабр и вёдер при входе. Видно, с лестницы их кто-то убрал.       Оглянулся ― вновь никого. Никого, кто подтолкнул бы в спину ― ну, ступай.       Даже если дом, кажется, гонит ― сквозняками и запахом плесени на дверных петлях.       Поднявшись на свой этаж, Билл просунулся в коридор ― пусто. То, что здесь кто-то обитал, словно аборигены в далёких странах, ― он понял лишь по младенческому хныканью.       Проходи, путник. Сам-то среди нас дикарь.       Остановившись у двери квартиры Беверли, он обернулся на свою.       Чужую.       Зак когда-то саданул с изнанки кулаком ― гнался то ли за Биллом, то ли за фрицами. Интересно, новый жилец починил?       Или тоже ― гоняется за сынишкой?       Билл вслушался ― детский плач доносился откуда-то из глубины коридора. Он постучал в дверь, навострившись ― не послышится ли чужих голосов.       Шаги. Шаги. Шаг.       Скрип ― после щелчка.       Беверли отворила дверь, проглянув в щёлочку, ― признала тёплой улыбкой и коротко кивнула.       Билл узнал её жест. Не шуми.       ― Я схожу купить нам что-нибудь на ужин, ― бросила она через плечо и снова замкнула дверь.       Билл прильнул к ней ― разобрал что-то про портвейн.       Не забудь. Прихвати.       Не забудь, что бывает ― после него.       Билл помнил ― с изнанки двери Беверли такая же отметина. Словно они ― члены какой-нибудь секты       потерянных детей       друг друга признающие по символам.       Она вышла маленько погодя ― с тряпичной сумкой на плече.       ― Идём, ― шепнула и, оглянувшись, прихватила Билла за запястье.       Холодом опалило кожу.       ― А т-твой отец…       ― Споро, ― оборвала Беверли и поволокла его по лестнице вниз.       Билл оглядел её, только когда оба порхнули прочь из подъезда, ― простенькая серая юбка да застиранная блуза с карманами. В них громыхнула то ли мелочь, то ли ключи.       На лице когда-то ― новый синяк. Отцветал, правда, ― что рассеивающаяся туча.       ― Бев… ― вновь оглянулся на двери подъезда Билл.       ― Всё нормально. Мы пойдём за покупками, ― улыбнулась она, тряханув на плече сумку. ― Как ты добрался?       ― Хо-хорошо. На трамвае.       Она запрокинула голову к окнам ― отпустила наконец его руку. На запястье остывал её пот.       Билл вытерся о штанину       понабрался, да?       пока она не глядит.       Бев повела его к центральной улице ― где когда-то Билл сновал за ней и мальчишками от лавчонки к лавчонке. Бывало, им под ноги швыряли мелочёвку ― или покупали маковые булки. Одну на четверых.       Сглотнул ― словно маковые семечки вновь просыпались по глотке.       ― Будто гуляю с призраком, ― наконец сказала Бев, не взглянув на него.       Билл ― тоже. Из своих воспоминаний.       Проще не возвращаться к тем, кого ты из них выкорчевал. Всё равно не пустят корни ― хоть и почва плодородная.       ― Как ты жив-вёшь, Бев? ― перевёл тему Билл ― заметив заплатку на локте её блузы.       ― Неплохо. Лучше, чем многие. И уж конечно, лучше, чем тётка Дороти. Ну та, помнишь? ― заглянула она ему в глаза ― словно чтоб отыскать тень утопшего воспоминания. ― У которой малышня вечно верещит.       ― А-а…       Она тоже переводила тему. В отместку       разгрызла, ха       или просто так.       Дескать, чего тебе поведаешь ― уж не об истории ли моих синяков да ссадин?       Не листай этот атлас. Не надо, Билли.       Они зашли в хлебную лавчонку, близ дверей которой расселся какой-то пьянчуга. Билл моргнул ― нет, он его не знает.       Этот не приходил к Заку Денбро по вечерам.       Вот так тебе хотелось бы жить?       Бев поблуждала взглядом по полкам, что-то проговаривая себе под нос. Билл вновь оглядел её ― под свинцовым небом, взбухшим тучами-волдырями, её веснушки казались светлее.       В лавке их облекло запахом пшеничного хлеба.       ― Так где ты пропадал? ― спросила Беверли, глянув на него, ― будто продолжила прерванную беседу.       Немую, может быть, ― взглядами.       О чём бы ты ей никогда не рассказал, мелюзга?       Обо всём, наверное, что побаливало внутри. Всё равно ж не исцелит ― хоть и руки у неё нежные.       ― У од-дного человека, ― ответил Билл, покосившись на потного торгаша за прилавком. ― Я вроде как… пом-могаю ему по дому. Убираюсь и всякое такое.       ― Какой-то старик?       Лучше бы был стариком.       Роб       не вспоминай       и в старости       не думай о нём       будет таскать к себе домой мальчишек. Читать им вслух недописанные пьески. Приглашать на несуществующие роли.       А где в это время будешь ты?       Билл потёр затылок ― будто недавний толчок Робовой ладонью надеясь отодрать.       Прилип намертво ― как бирка к игрушке.       ― Он не старик, ― пожал плечами Билл, развернувшись с ней к прилавку. На его поверхность Бев выложила пару свежих злаковых буханок.       ― Не обижает тебя?       ― С вас двадцать центов, мисс Марш, ― возвестил торгаш, упрятав хлеб в бумагу.       Покопаться в карманах Бев не успела ― Билл брякнул мелочью по прилавку из своего.       Встретил её взгляд ― как у беспризорных девчонок, стриженых под мальчишек.       Он моргнул ― да ведь и Бев такая. Отцвели когда-то её рыжие кудри.       ― Нет. Не об-бижает, ― ответил ей Билл, когда они покинули булочную.       Пошли вдоль щербатого тротуара ― Бев помалкивала.       Прошептала ― псибо.       Если б не я, ты бы давно на улице подох.       Может, такая судьба была бы лучше. Не жгло бы затылок от его касания.       Не жгло бы ― сердце.       ― Я как-то ехал на ве-велосипеде… ну и повстречал его. Кое-где, ― добавил Билл, уловив вопрос в её взгляде. ― Он п-предложил работу, ну и…       ― Мистер Денбро тебя искал какое-то время, ― перебила Бев, крепче сжав лямки тряпичной сумки. ― Потом перестал. Всем говорил, что кто-то тебя похитил и… ты понимаешь. Да? Понимаешь же? Столько слухов о разных кошмарах…       Билл лишь покивал ― мог даже прикинуть лицо отца, рыскавшего гиеной по всем закоулкам.       Глядь ― в лицо каждому беспризорнику. Глядь ― на локти каждого трупа в похоронном бюро.       Не прячутся ли на них синяки ― сам раздарил их накануне.       Он не нашёл бы Билла ― даже если б хотел. Роб из тех, кто надёжно упрятывает свой клад. Словно пират с далёких островов.       И не достичь их ― сотня бурь разгневается на корабль.       Они зашли ещё в пару-тройку лавчонок ― где Билл заплатил за капусту-цыплёнка-турнепс. Даже за портвейн.       Бев говорит, так легче. Словно о младенце, которому пасть затыкала бутылём.       Он никогда не вырастет.       ― Ты счастлив? ― вдруг спросила она, прищурившись на просеявшемся сквозь облака солнце.       Билл отвёл от неё взгляд. Пусть это не служит ответом.       Ты ведь ей не признаешься?       В том, как       и где       у тебя печёт?       ― Не знаю, ― вздохнул Билл. ― Иногда да. Ин-ногда нет.       Иногда чувствую ― счастья никогда не достичь. Будто Роб тоже зарыл его в песке на своём острове.       И бури мне тоже неподвластны.       ― А ты? ― спросил он, опередив Бев.       ― Нет, ― улыбнулась она ― будто ребёнку, которого и не отругаешь за любопытство ― больно мал. ― Но рада, что ты узнал это чувство. Хоть и иногда.       Только не говори, кто его скульптор.       Приостановившись, Бев нахмурилась и покопалась в кармане своей блузки:       ― Чуть не забыла. А ты ведь за этим и пришёл…       Она вытянула сложенную вдвое карточку ― и протянула Биллу, поправив отяжелевшую сумку на плече.       Билл развернул ― кольнуло что-то под веками.       Будто слёзы упрятались глубже. Покажутся, конечно, ― но не при ней.       Она скажет ― тебе не из-за чего плакать.       Скажи спасибо, что на улице не подох.       Мама на фотокарточке сидела на стуле ― поддерживала обручем рук начавший наливаться живот.       Смотри в камеру, Уильям.       Вместо этого ― на её живот.       Она тогда согласилась назвать его Джорджи. Если будет девочка ― Джорджия.       В честь штата?       В честь штата. Где она когда-то родилась.       Смотри в камеру, Уильям.       Их расчерчивала пополам белая полоса излома ― словно выскабливала плод из её чрева.       Если бы не Джорджи       ты ведь так не считаешь, правда?       может, она бы не покорилась испанке.       Билл сложил фотокарточку ― спрятал в карман, где ещё звенькала мелочь. Хватит на трамвай.       Хватит.       Он утёр согнутым пальцем уголок глаза ― слёзы загнал дальше, что мышат в норы веником.       Вот там и сидите.       Я смогу. Я справлюсь.       ― Спасибо, Б-беверли, ― выдавил Билл ― вместе с улыбкой.       Она кивнула:       ― Мистер Хейли впустил меня, когда я всё рассказала. Что ты раньше жил в его квартире.       Что тебя раньше били в его квартире.       И любили ― тоже. Хотя бы один человек.       ― Квартиру сдали ему, когда…       ― Я п-понял, ― оборвал Билл, сунув руки в карманы.       Нащупав кромку фотокарточки, отдёрнул ладонь ― словно от раскрывшегося перочинного ножичка.       Ну, воспоминания кромсают острее.       ― Идём. Я п-провожу тебя домой, ― кивнул он в сторону её       их?       дома.       ― Мы больше не увидимся? ― спросила Бев.       Или, может, сообщила об этом.       ― Не знаю. Как по-повезёт, ― пожал плечами Билл.       Не ври ― ни себе, ни ей.       ― Тогда будь счастлив, Билл. За нас двоих.       Коль снова отбываешь на далёкий пиратский остров.