со страниц романов

      Роб прислушался, выйдя из ванной, ― Билли шуршал чем-то на кухне.       За неделю чаще говоривший со своими птицами, чем с ним. Словно Роб, как беспризорный мальчуган с рогаткой, на них однажды покусился.       Да ладно тебе. Не убью.       Ни птах, ни тебя.       Что-то нашёптывало, словно знамение из снов, ― за свою жизнь-то потревожься больше.       Вдруг Билли решит применить навыки. Ну те, что вместе отрабатывали в «Яхундазисе».       Стреляй. Ну, стреляй же.       Или сил не найдётся?       Словно добить раненое животное.       Поглядишь ― на месте сердца открытый сырой зев.       Роб зашёл на кухню ― посеребрённую утренним светом, что льдом. И Билли тронул ― холодный, верно, и пальцем не коснёшься.       ― Ну и что у нас на завтрак? ― спросил Роб, отерев подбородок, покалывающий от «Айс Блу».       Билли промолчал ― а чашку прихватил крепче. На столе белели капли пролитых сливок. В мойке ― пусто.       Отвёл глаза ― словно Роба здесь и не было, распахнувшего холодильник.       ― Как хорошо, когда тебе желают доброго утра. Сразу жить хочется, ― хмыкнул он, достав пару яиц и бекон, завёрнутый в пергамент.       Билли наконец кинул на него взор ― твёрже камня.       Ну что, ты закончил?       Только начал. Приметил ведь кое-что ― спрятанное в его комнатёнке.       Положи на самое видное место ― и рыскать никому в голову не придёт.       Этому Билли тоже выучился у него. Словно детёныш хищной твари ― у сородича, лапы обтесавшего о сотни капканов.       Гляди ― даже следы остались.       А кто ж ох-хотник?       Да сама судьба.       Звякнув донцем чашки о кухонную тумбочку, Билли направился на выход. Оттаивать ― где-то, где Роба нет.       ― Это твоя мать? ― спросил он, не обернувшись.       На сковороде запузырилось масло. Притихли Биллины шаги.       Что, не успел шмыгнуть прочь мышонком?       ― Что?       ― На фотокарточке. В твоей комнате, ― ответил Роб, глянув на него через плечо.       ― Что ты д-делал в моей комнате?       Поглядел на него, что воришка ― в руках тискающий самое ценное.       А-а, вот отчего в груди зияет рана. Продрал и без когтей.       ― Я к тебе не заходил. Что вы, что вы, ― залебезил Роб, округлив глаза. Выложил в калёное масло ломтики бекона ― едва пальцы не куснуло. ― Заметил, когда мимо шёл. Я, знаешь ли, зоркий ― как все писаки.       Билли, верно, мечтает выколоть ему глаза.       Чтоб не цеплял взглядом и другие его секреты. Не цеплялся им же, как багром, ― за его запястья.       ― Да, ― наконец выдавил он позади. ― Это моя м-мама.       ― Откуда взял?       ― От-тдала одна девчонка. Живёт… Жила напротив.       Чего доброго, Билли и ещё куда-нибудь       к кому-нибудь       умыкнёт.       Ну и что у тебя останется?       Он прислушался ― Билли выдвинул стул. Наклонившись к холодильнику, Роб вытащил ещё пару яиц.       Завтракали сперва в тишине ― поглядывали на пролитые сливки.       Какого чёрта ты так торопился?       От т-тебя бежал, конечно.       Не умчится далеко. И сам ведь, верно, знал ― коль вернулся домой после своего путешествия в замызганный его детскими воспоминаниями райончик.       О чём они?       Поведай, Билли.       И это, верно, оставит       сбережёт       при себе. Словно Роб ― вор, покусившийся на его фамильные драгоценности.       Такие сокровища ― боль да муки ― были у каждого члена его семьи.       ― Ну и частенько ты там шмонался? ― спросил Роб, вымазав кусочек тоста горчицей.       Билли дёрнул плечом ― словно и ему шлёпнулась на язык.       ― Дважды. Один раз, когда… ― Он примолк ― взглядом уколов, словно ножом. Ну давай, попробуй разделать ― к завтраку сгожусь. ― А вт-торой ― приходил за фотокарточкой.       ― Стоило того?       Он кивнул, отломив ребром вилки от бекона.       Позвякивали приборы ― и будто что-то вторило им внутри Билли.       Жрал сам себя. Поглядишь ― весь искромсан.       А тебе ничего, ни крошки не останется.       ― Тогда… было очень ст-трашно, ― начал вдруг он, прожевав кусочек яичницы. ― Она же ум-мерла от испанки. В восемнадцатом. Было с-страшно. Особенно в таком районе. Понимаешь? Очень много кто… Наутро п-просто трупы по лестнице съезжали.       ― Съезжали?       ― Их с-спихивали на досках, ― поморщился он ― словно объяснять не хотел.       Или углубляться в воспоминание.       Окунул, кажется, лицо ― мраком забрызгало, что водой.       ― Она была на во-восьмом, что ли, месяце. Мама, ― кивнул Билли самому себе ― уставившись на кофейник. Роб проводил его взор ― вон что, их отражение в нём увидал. Следил за ним ― не ухмыльнётся ли, не поглядит ли, будто увидал чумную собаку. ― А врач ск-казал, что на сносях высокий риск, ну и вот… так что…       Он вновь дёрнул плечом ― воспоминание отогнав, что пчелу.       Если погрязнет в нём ― не выбраться, будто угодил в тягучий мёд.       Не черпай. Не сладкий.       ― А папа запил, ко-конечно, после этого всего. То есть ещё сильнее, чем… ― поболтал он в воздухе вилкой ― и запихнул вымазанный желтком бекон в рот.       Замолк ― показалось, надолго.       Роб его не покалывал вопросами. Чай, зудеть начнут места уколов.       И ничем их не залечить.       Он отпил из чашки кофе и вернулся к остывшему завтраку. Представился Билли ― маленький совсем, со стола боящийся потянуть кусочек хлеба.       Хочешь, что ли, к такой жизни вернуться?       Спросишь ― смолчит. Или вновь растворится на неделю в темени своей комнатки.       Мне тебя не хватало.       Вечерами ― когда под пальцами проминались клавиши тайпрайтера, а позади, в кресле, компанию составляла тишина.       И никто не перелистывал страницы.       Сколько черновиков ты измарал?       Не народилось ни одной главы. А с Билли урожай бывал как-то побогаче.       ― Мне над-до было остаться там, ― вдруг сказал Билли, рисуя пальцем по ободку чашки.       ― Где? У папаши твоего, что ли?       Если б не я, ты бы подох на улице.       Что, не согласен?       Что-то в нутре, словно крутой кипяток, Роб проглотил. Не выплеснется ― не ошпарит Билли.       Он и без того, кажется, весь ― истоптанный своим папашей.       ― Нав-верное, ― пожал он плечами, опустив взгляд в опустевшую тарелку. ― Ты был прав. Мне тут не м-место.       ― Я этого не говорил, ― заметил Роб, ввинтившись в него взором. Того гляди проест резьбой лоб до мозга костей. ― Я… Ну да. Разозлился на тебя. Ясно? Ты о папаше больше плачешь, чем о самом себе. Только он сдох, а ты всё ещё здесь. И будешь здесь. Сечёшь?       Роб отставил чашку ― донце грохнуло о поверхность стола.       Билли вздрогнул ― что пичуга, в клетку которой пропихнулась рука.       Брось. Не трону.       Мне тебя жаль.       Жаль ― себя. Если ты куда-то вдруг исчезнешь.       ― Собирайся, ― мотнул головой на него Роб и поднялся с места ― ножки стула скрипнули по паркету.       ― К… куда ещё? Роб!       Выйдя в коридор, не откликнулся ― и его окрик растворился где-то на кухне. Словно сахар в кофе.       Да ладно тебе. Я знаю, что ты не кладёшь ни ложки.       Привык, что несладко.

* * *

      Ехали в тишине.       Сколько бы Билл ни тормошил расспросами ― Роб помалкивал, будто хлебнул кипятка.       Сглатывай. Только не с объяснениями.       Прильнув к окну «Дюзенберга», Билл всё думал ― точно-точно разберёт дорогу. А чувствовал себя странником, впервые оказавшимся в незнакомом городе.       Этот город мне чужой.       Нам с тобой ― обоим?       Быть может, Роб здесь знает каждый уголок ― на картах припрятанный полутенью туши художника. Проникая в них, сам испачкался. Вон ― на вскинутом носу пятно.       Не ототрёшь теперь ― въелось.       Сколько таких у тебя самого?       ― Роб, ― вновь позвал Билл, вдохнув поглубже, и повернул к нему голову, ― ск-кажи, пожа… Куда мы? Мне не по себе.       Да куда ты денешься, мелюзга, ― не выкидываться ведь из машины на полном ходу.       Так и отсиживаться в её пасти. Ждать, пока перемелет их обоих ― вместе с костями.       Роб ухмыльнулся ― ответ от Билла вновь умыкнул. Не смотри.       Слишком яркий? Слишком страшный?       ― Так и буд-дешь молчать? ― нахмурился Билл. Припрятал от его взгляда вспотевшие ладони ― вытерся       незаметно?       о штанины.       Он ведь увидит. Он наблюдательный.       Как все писаки.       ― Ты молчал неделю, ― рассудил Роб, покривив рот и склонив голову к плечу ― словно мальчишка, задирающий паренька послабее.       Ну да. Я слабый.       Топчи-топчи меня.       ― Ты не умер за это в-время, ― прищурился Билл.       ― И ты не умрёшь. А вот любопытство как раз сгубило кошку.       Думал, я для тебя ― мышонок.       Но вслух Билл ни слова не брякнул. Себе поклялся ― ещё на неделю замолкнуть.       Сам чуть не помер. От чего-то, что покусывало ― иди-иди, иди к нему.       Больше тебя никто на свете не примет.       Билл глянул в окно ― на поредевшие дома, будто выкорчеванные пеньки на опушке. Оплывшие серостью ― словно утренние туманы омывают фасады, как ладонями ― детские лица.       Как мама когда-то ― Билла.       Как могла бы       это твоя мать?       Джорджи.       Он не был в этом районе. Может быть, читал о нём в повестушках из «Блэк Мэск» об убийцах и похитителях детей.       Не ошивайся тут один. Бугимена ещё не изловили.       Покосился на Роба. Он тоже за такого сойдёт.       Вытянув шею, он выискал местечко для парковки ― близ какой-то лавчонки. Торгаш за изнанкой окон выглянул наружу ― впервые, видно, приметил такую машину.       ― Приехали, ― возвестил Роб, пристукнув большими пальцами по рулю. ― Выпрыгивай.       ― Ты куда меня п-привёз? ― кинул Билл, сжав ладонями коленки ― словно ноги удерживал от ему повиновения.       Ты привык слушаться. Не разыгрывай тут протестующего «Красного лета».       Все Билловы забастовки проваливались три года.       ― Тендерлойн, ― вскинул Роб руки, словно на фестивале, ― бахнув ладонями вместо хлопушек. ― Я здесь родился.       Значит, райончик признает в нём своего. На Билла не оскалится битым асфальтом.       ― Здесь? ― огляделся Билл, уцепившись за ручку двери.       ― Ну, не прямо посреди дороги, конечно, ― хмыкнул Роб, опёршись локтём рядом с коробкой передач. ― Но держу пари, мамаша этому была бы рада. Никому неохота сиську цедить в притоне. Сечёшь?       Билл поглядел на него ― и улица за пределами салона машины словно заглохла.       Так вот откуда берутся пираты, закапывающие сундуки на далёких островах.       Из мальчишек, которые сами их когда-то покинули, словно робинзоны.       Будь у тебя мать шлюхой, ты бы со всеми этим делился?       Билл знавал мальчишек, про мамаш которых шлёпал по округе вот такой слушок. И самих мамаш видал.       Робова       мисс Грей?       выглядела так же?       ― Вылазь давай, ― кивнул на дверь с его стороны Роб. ― Прогуляемся.       Билл надавил на ручку ― дверь щёлкнула.       Окунулся в духоту улицы ― домишки словно воззрились на него. Ты кто таков? Убирайся в свой холёный район.       Где нам       и Биллу, и Робу       никогда не вырасти.       Он обернулся на мальчишеский окрик ― пара пацанят пронеслась мимо. Роб, выйдя из машины, поглядел им вслед.       Может, узнавал в них себя.       От кого только так мчался? Не от себя ли? Не от прошлого?       Зачем ты меня родила?       Поглядишь на них ― и не поверишь, что когда-то засыпал на руках матери, провонявших сельдью.       Билл затаил дыхание. Взглядом поискал рыбную лавку.       Нет ― только булочная.       ― Ну как, нравится? ― разулыбался Роб, закрыв машину и впихнув руки в карманы пумпов. ― Мне, видишь, тоже не повезло с местечком. Но как-то выцарапался. А теперь вот… Эй, пойдём в синематограф?       ― Тут есть? ― вновь огляделся Билл.       Ничего не нашёл. Кроме лавчонок, хмурых домишек и уползающих куда-то в сердцевину района затхлых улочек ― будто выцветшие вытоптанные половики.       Одеялом повисло дымлёное облако ― от промышленных зданий, отрыгивающих дрянь ввысь.       Может, поэтому Роб принимает теофиллин?       Не расскажет, если спросить. На лице ― улыбка, будто притащил его на премьеру в «Амбассадор».       Мы с тобой тоже актёры. Не самые плохие, между прочим.       Сечёшь?       Давай будем друг с другом честными. Наконец отколупали осколки масок.       Биллова отслаивалась. Робова ― прилипала плотнее.       Не смотри. Не смотри.       Ужаснёшься.       Даже если показал тебе место, где родился. Всего-то распахнул один сундук.       ― Дальше по улице, ― приподнял локоть Роб ― дескать, цепляйся. ― Мы туда иногда носились с пацанвой. Пока мать… Ну ты понимаешь. Мне приходилось уходить. Шмыг ― и за дверь. Как только подвалит какой-нибудь мужичок.       ― Ты их видел?       За его локоть всё-таки цепанулся.       Надо же, и не оттолкнуло. А думал ― больше не коснёшься.       И ты до меня ― больше не дотронешься.       ― Да видал, конечно. Бывало, мужички с фабрики, бывало, и кто почище. Наверное, когда в кармашке маловато, никем не брезгуешь, ― хмыкнул Роб, поведя его вдоль улицы. Билл, вытягивая шею, всё высматривал синематограф ― а кляксами цвели угрюмые дома. Словно сторожа тутошнего завода ― и не подобраться. ― Мне тоже доставалось. И от них, и от мамаши.       ― Била? ― вскинул на него взор Билл.       ― Да нет. Швырялась чем попало. Ну и словами тоже.       ― И ты в неё?       ― Ну как же. Шлюхой пару раз точно обозвал, ― усмехнулся Роб.       Только глаза, как обычно, не сверкнули.       Глянешь ― словно потускневшие яхонты.       Ну попробуй, смотри. Пусть воссияют вновь.       Непривычно видеть таким Роба ― словно персонажа комиксов про Хокшоу. Тоже нажил всяких бед ― но как-то, ишь ты, сдюжил.       ― Странно, ― продолжил Роб, ― когда говоришь людям правду в глаза, они обижаются.       ― По-поэтому ты врёшь мне?       Роб остановился ― поглядел на него, и Билл отпустил его локоть. На пальцах ещё покалывало кожу ― от тепла его рубахи на сгибе локтя.       ― Я хотел как лучше. Насчёт твоего отца, ― ответил он, заглянув в Билловы глаза. И взора не отведёшь ― приколотил своим словно. ― Думал, если скажу, ты… расстроишься. Что не был на его…       ― Я это уже с-слышал.       Не кривись.       Даже если в плену его иллюзий ― не выпутаешься. Больно крепки путы.       ― Ну а т-твой отец? ― кинул Билл, вскинув подбородок. ― Что насчёт него? Был с твоей матерью? Клиентом?       ― Ага, ― согласился Роб, пожав плечами.       Думал, пырнёшь его этим?       Больно крепка броня. Выкована в Тендерлойне.       ― Она о нём… го-говорила? ― чуть мягче спросил Билл, когда они продолжили путь.       Не глядя выискал его локоть вновь. Зацепился. Вдохнул.       Что-то внутри       пырни его словами       успокоилось ― когда средь уличной вони сельди Билл различил островатый запах Робова одеколона.       ― Немного. Говорила, что он нездешний, ― пожал плечами Роб ― будто вылавливал из памяти далёкое воспоминание. ― Что был с ней обходительным. Приходил как на свиданку. Вроде даже таскал ей что-то. Краденое. Косметику там всякую…       Билл прищурился ― протянувший облако солнечный луч бросился в глаза.       И в это тоже не верь.       Как знать, с кем ты говоришь ― с Робом или Бором Трейгером.       А-а, так тебя захватило? Значит, захватит и других.       ― Она говорила, он цыган или кто-то вроде того… Может, полукровка, ― поведал Роб вполголоса ― показалось, наклонился к Билловой макушке. Словно пацанва из его воспоминаний, об этом заслышав, кличет гнусными прозвищами. ― Приехал из Франции иммигрантом. А больше я ничего о нём не спрашивал.       ― Почему?       ― Не до того. Когда ты сопливый шнурок, неохота про всё это слушать, ― пожал плечами Роб. ― А теперь и не у кого повыспрашивать. Хреновая штука взросление, скажи?       ― И-извини, Роб, но… ― Билл покусал губу ― кивком поддев солоноватый уголок. Облизнувшись, выдохнул: ― Откда-она-знла-что… была ув-верена. Что он твой отец? Я хочу ск-казать, с её работой…       Он лишь кивнул ― словно подначивал попытки уколоть его словами ещё.       Ну давай. Пробьёшься?       Пробьёшь во мне хоть одну брешь?       ― Бабы. Всегда всё знают. Высчитывают, подгадывают и вот это всё. Сечёшь? ― повернул к нему голову Роб.       Билл кивнул ― не встретив его взора.       Заколдует. Заманит. Заворожит.       Уже. Сколько бы ни прятал от него глаза.

* * *

      Он привёл Билла на сеанс «Бульдог Драммонда».       Синематограф тут грузный ― словно моряк с заброшенного пирса, которому не терпится поведать свои истории.       Слушателей-то не много.       Билл огляделся в начале сеанса ― кроме них с Робом с десяток человек.       Пит с экрана плевался табаком и охотился за Микки ― Роб, хохоча, прикрывался руками.       Посмотри, и я охочусь на мышат.       Билл поглядывал на него, пока тянулся фильм. Всё равно, думалось, шрамов       следов от бинтов?       не сыщет ― а шарил по нему взглядом.       Жаль       жаль?       до тела ему никогда не добраться.       Выйдя из синематографа ― солнце полоснуло по глазам, ― пошли прочь по улице. Роб сказывал всё       зачем ты это делаешь?       где бегал да кого видел.       Случалось, шепнул, и воровал. Во-он из той лавчонки.       Понимаешь теперь, откуда это?       Единственное, что не крадёт Роб, ― идеи своих книжек. А теперь уж добрался       тебе на беду       до Биллова сердца.       Пошарь-ка за пазухой. Пусто?       Пусто.       ― А вон в той кофеенке, ― указал ладонью Роб через дорогу, ― я, бывало, торчал подолгу. Заглянем? Ты уж наверно голодный. Юаньсяо там не подают, но коричные булочки отменные.       Билл кивнул, следуя за ним.       Хоть раз ― ну разочек! ― свернёшь в обратную сторону?       Подальше от него. Беги. Беги же.       Дверца звякнула ― Роб впустил его в отогретое солнцем через окна нутро кофеенки. Мужик за барной стойкой оглядел их ― сколько, интересно, с таких можно тряхануть? ― и кивнул официантке с оплывшим лицом.       Сели у окна. Роб вглядывался ― в интерьер да то, что таилось за окном, ― словно картину в памяти дорисовывал.       Вот ― потёртые столы, вот ― оленья голова с выколотым глазом над барной стойкой.       Вот ― выцветшая улица, по которой таскались работяги да неприметные женщины в шляпках клош.       Его мать носила такую?       Может, приняла в дар от его отца.       Вот, надень. На тебе сидит лучше.       Лучше, чем на прежней владелице.       ― А суп с клёцками у вас ещё наливают? ― спросил Роб у официантки.       Та кивнула. Взор перевела на Билла.       Кто он тебе? Неужто папаша?       Билл ни у кого не крал ни шляпки. И даже мелочи ― как Роб.       Нет. Не папаша. Я не такой.       Я одомашненный.       ― Ты должен его попробовать, Билли, ― перевёл на него взгляд Роб, улыбнувшись. ― Нам две порции. И мороженое ― для юноши.       Юаньсяо.       Билл моргнул.       Разве ты помнишь?       Он поглядел в окно, когда официантка их покинула. Упёрся локтями в стол.       Почему Роб молчал?       Может, обмасливал в голове свои воспоминания ― проглотить заместо аперитива.       С таким нужно справиться. Билл вот тоже в прошлое давеча шагнул ― грозилось не отрыгнуть его обратно, будто пещера.       Не за золотом ведь ты туда идёшь, старатель. Вынес вот одни черепки.       ― Тебе здесь не нравится? ― спросил Роб ― голос долетел словно откуда-то издалека.       ― Непривычно, ― подпёр подбородок кулаком Билл.       ― Ну да. Ты ведь не по таким местам привык со мной носиться.       Глянешь ― и усмешка уже отцвела.       На кухоньке за барной стойкой гремела посуда.       ― Не в этом дело, ― помотал головой Билл. ― Неп-привычно, что мы одни.       ― Такой район. Тут обычно работяги ошиваются в обед, вот и…       ― Ты п-понял.       Роб примолк, облизнув губы. Пальцами повыстукивал что-то по подлокотнику стула.       Передавал сигнал?       Билл не распознавал азбуки Морзе.       Скажи. Или слов жалеешь?       ― А тебе хотелось бы, чтоб мы чаще так проводили время? ― спросил Роб.       Наверное.       Я и сам не знаю.       Билл вдохнул ― проглотил вдох. И пожал плечами.       Сойдёт же за ответ?       Усмешка на лице Роба распустилась вновь ― может, от солнца, заглянувшего в окно со следами разводов от тряпки.       Билл молчал ― не срывал, будто редкий цветок.       ― Ладно. Я тебя понял, мелюзга. ― Роб отвёл взор ― приветил им солнце, и глаза, показалось, полыхнули серебром, что начищенный револьвер. Не стреляет пусть только взглядом ― сегодня Билл совсем без брони. Совсем перед ним нагой. ― Я и сам бы рад. Но видишь, всё это дельце, все эти… Не разорваться же ведь мне?       ― Лучше бы ты т-только книжки писал. ― Билл примолк ― официантка, явившись к их столику, водрузила пару тарелок наваристого бульона. Клёцки ― словно обломки потопленных кораблей.       Билл, взяв ложку, пустил их на дно. Роб, принюхавшись над тарелкой, с мычанием потёр ладони ― словно мальчуган, переживший шторм.       Ничего, кроме солёной морской воды, не глотавший.       ― Твои сюжеты, ― продолжил Билл, подловив на ложку кругляш моркови, ― вот от-ткуда ты их брал, да? Про проститутку Лизель, про эти уб-бийства в публичных домах, про…       ― Есть вещи, которые здравый рассудок не придумает, ― улыбнулся Роб, покрутив у виска пальцем, ― и напустился на суп.       Билл пригляделся ― в бульон он обмакивал хлебный мякиш.       Бор Трейгер знал все столовые приборы ― от двузубца для устриц до вилки для рыбы.       Роб Грей уподоблялся беспризорному мальчишке.       Мы оба с тобой       если б не я ты бы на улице подох       друг друга стоим.       ― Например? ― спросил Билл, отломив от ржаного хлеба кусочек.       ― Наприме-е-ер, ― протянул Роб, взгляд ― прочь, словно в штрихах улицы надеясь встретить подсказку. На нижней губе поблёскивал навар бульона. Билл облизнул свою. ― Была одна шлюха, Марла. Все её звали Ебливой Марлой. Дородная такая бабца с тяжёлыми титьками. Взгляд тоже не легче. Сначала входили её титьки, потом ― она. Мушки рисовала вот тут, ― постучал он над уголком губы, ― и воняло от неё всегда хересом. Прикинул её?       ― П-примерно, ― выловил клёцку Билл ложкой, зачерпывая бульон.       ― Так вот, ― утёрся Роб запястьем, ― у этой Ебливой Марлы был сын, чуть постарше, что ли, меня. Неплохой паренёк ― рукастый, работой не брезговал, договариваться умел с разными типчиками… Только вот Марла его сыном будто не считала, веришь? Всегда лопотала, что он ей подкидыш. А меня принимала за родного. То, знаешь, за щёчку щипнёт, то пожурит… Отхлестала по заду здорово разочек ― лет двенадцать мне было. Прям голоручьем!       ― Что нат-творил? ― выдавил Билл улыбку.       ― Подглядел за шлюхами.       Стоило ожидать.       Он примолк, занявшись супом, когда официантка принесла клубни мороженого в креманке.       Вновь оглядела их обоих ― зачем ты с ним связался? кто он тебе?       Зачем вы друг другу?       Доевши суп, Роб смахнул ладонью крошки хлеба со стола. Оживился, кинув на Билла взгляд, ― будто вспомнил нечто важное.       Вспомнил, зачем мы друг другу.       ― Я потом понял, почему так, Билли. Сын осуждал её, по ушам проезжался ― мол, ты просто petite salope, мы тут сгниём, мы тут… Ну и всякое такое, ― отмахнулся Роб. ― А у меня как-то манеры не завелось. Я ж там родился. А Марлу чёрт знает где обрюхатили ― короче, он успел в нормальном домишке пожить.       ― А кем она была до?.. ― приподнял Билл брови, придвинув к себе мороженое.       ― Не знаю, ― дёрнул плечами Роб, откинувшись на спинку стула. ― Я придумал в «Пока не погаснет свет», что торгашкой в рыбной лавке.       ― Так вот от-ткуда взялась Лизель, ― ухмыльнулся Билл, зачерпывая пломбир.       Не хуже, чем в других кафе.       Глянул на Роба ― по-попробуешь? ― он мотнул головой.       Не люблю.       Зато знаю, что любишь ты.       ― Марла мне внушила, что я mignon. Что я как мальчишка из сказок, про которых пишут ― «и с первого взгляда они полюбили друг друга», ― продолжил Роб вполголоса, глядя куда-то прочь. Думал, верно, ― Биллов взор растворит его воспоминания. Единственные тёплые огарки ― того и гляди погаснут. ― Чушь, конечно.       ― Да нет.       Билл заел слова мороженым ― холодило весь рот. И да нет это ― горячее очень уж ― растопить не помогало.       ― Если мне кто и встречался, да тот же Эндрю, они меня не любили.       ― А что тогда?       ― Не знаю. Хотели. У чувств есть тональность, ― вздохнул Роб, устремив на Билла взор. ― Через любовь вот ничего не проглядывает. Это как густой краской всё вымазать и перекрыть.       Билл вдохнул ― словно запах её почуяв.       Нет. Его нутро от такой краски не отколупаешь.       Роб взглянул на него ― пристально, будто слепец. Или Билл прячется за стеклом, наглухо покрытым краской.

* * *

      Он ввалился в свою спальню к двенадцати.       Ноги гудели ― словно вместо коленных чашечек пчёлы свили улей.       Только бы не кусались в ночи.       Билл зажёг свет ― наколдовавший плотную тень на стены. Обернулся ― Роб зашёл было следом, локтём привалившись к дверному косяку.       Оценивал словно ― ну и как тебе в этой норке, мышонок? не тесно?       Я вот не помещусь.       ― Она беременна, да? ― кивнул он на фотокарточку, упокоившуюся на Билловой тумбочке.       Да. Джорджи.       Ответил ему взглядом. Взглядом ― разрешил посмотреть.       Почудилось, Роб, войдя, плечами раздвинул стены комнатушки ― чтоб точно поместиться. Билл посторонился ― к тумбочке. Лишь бы ему       был бы у меня мой «кольт»       не пришло в голову выдвигать ящик.       Эй, что там у тебя?       Что ты там прячешь, Билли?       Протянешь руку ― и кажется, ручка ящичка накалилась докрасна.       Не обожгись.       С кряканьем сев на кровать ― пружины дрогнули, ― Роб взял фотокарточку. Крутанул так-эдак ― пока не поймал на неё желтоватый свет лампы.       ― А она красотка, гляди-ка, ― усмехнулся он, подняв на Билла взгляд. ― Весь в неё.       ― Т-только рот, ― обвёл он губы пальцем.       Словно указал ― вот, целься.       Точно не промажешь. Ты ведь меткий стрелок, Роб Грей.       Он отложил фотокарточку на тумбочку ― протянул ладони. Билл вверил в них свои.       Горячие. Будто касался рельсов, пропустивших спешащие поезда.       Сколько ушло их перед твоим взором, Роб?       Спросить хотел ― сомкнул глаза да губы. Роб вручил им поцелуй.       Не оброни. Не говори больше ни слова.       Билл сглотнул ― чтоб поцелуй навечно остался в нутре, растянутый кровью по всем органам.       Будто болезнь. Будто испанка.       ― Ты б-больше не уйдёшь? ― спросил.       Никогда. Никуда.       Мы с тобой оба вымазаны густой краской.       ― В душ ― и спать. Как хороший мальчик, ― прошептал Роб ― улыбка притаилась в ямочке.       Как мальчишка из сказок.       Думаешь, мы будем жить долго и счастливо?