со страниц романов

      Ты ведь не станешь пищать, мышонок?       Разве только самую малость. Когда Роб вернётся домой.       Когда?       На часы он не глядел ― незачем. Время ни у кого не спрашивал. Потолок бара рябил да мерцал, словно покрытый инеем. Словно иней коснулся и Робовых плеч.       Отчего у тебя в теле притаилась дрожь?       Встречи с темноглазым юношей Роб не предвкушал. Повезёт, если пересекутся.       Если только Бор Трейгер его не выдумал.       Случайно ― от недостатка       желания?       Биллиных касаний.       Пусть их не углубляет ― иначе, видно, иллюзия окрепнет.       На сцене выводил строки на итальянском чернявый парнишка. Пара юнцов шушукалась в дальнем углу бара, не заинтересовавшись местами в тесноватом зале.       Позовём его? Думаешь, он придёт?       Отвернулись, подмигивая.       Зовём. Приходи.       Бармен, встав напротив, кивнул.       ― Не подскажешь, как найти… ― начал было Роб и осёкся ― темноглазый юноша ему не назвался. За именем Роб пришёл сюда, словно за недостающим артефактом для алхимии. ― Парнишка лет двадцати. Может, младше. Чёрненький, азиат.       Он потянул указательным пальцем у внешнего уголка глаза ― бармен мотнул головой.       ― Что, даже за десятку не скажешь?       ― Даже за двадцатку, ― дёрнул плечами парнишка.       Роб лишь покивал ― самому себе.       Сегодня, стало быть, ингредиента не добыть.       Плохой из тебя исследователь. Даже на новые земли не покусишься.       Разворотить-вспахать их, будто плугом.       Билли, пожалуй, не заслужил ― чтоб его обратили в пашню. Цветы на нём больше не взойдут, словно на засоленной       спермой       почве.       Не пачкай его. Не трогай.       Держись подальше ― в глухих спикизи, где таким, как ты, самое место.       Где тамошняя темнота сестрица той, что разрослась внутри.       ― Тогда плесни, что ли, виски, ― скомандовал бармену Роб, вынимая из-за пазухи пиджака бумажник.       Следом закурил ― наблюдал, как виски брызгает в стакан из бутылки.       Огляделся ― юнцов по ту сторону стойки украл полумрак бара. Ну или кто-то третий ― когда закончилась итальянская песенка.       Роб побродил взглядом по бару ― окна завесила сверкающая мишура, будто лианы в джунглях.       Дикари ведь здесь тоже бывают?       Раздеваются донага, провожают с лиц друг друга румянец ― или слизывают-сцеловывают.       Ты просто пришёл не в нужный час.       Надо позже. Когда Билли спит. Когда не ищет его повсюду — наверняка.       Когда вместо д-добрых снов щедро сыплет за шиворот проклятья.       Для чего, для чего я тебе нужен?       Ответь мне, Роб. Ответь себе.       Чтобы нам больше не было больно. Сгодится?       Роб осмотрелся вновь ― за дальним столиком приметив знакомого юношу       темноглазый? тот, что драконов на шали заклинает?       да вздохнул ― когда сверкнул белозубый профиль.       Зачем ты пришёл?       Показалось, вопрос доплыл до него откуда-то со стороны. Повернул голову ― никого.       Иди домой, Роб. Тебе здесь нечего делать.       Сомкнул глаза ― вообразился Билли с похолодевшими ногами на пороге спальни.       Пуст-тишь меня?       Мне не сп-палось.       Билли никогда не делится снами ― словно лакомством, которое упрятывал в тайник да рассовывал по карманам. Никогда не спрашивает о Робовых.       Может, знает ― сам в них порой заглядывает.       ― Всё-таки пришёл за моим именем? ― донеслось до него справа ― сквозь незнакомую мелодию на флейте.       Роб разомкнул глаза, повернув голову, ― темноглазый юноша, придерживая узелок газовой шали с тиграми, улыбнулся ему.       На браслете поигрывал свет.       ― Может быть, ― ответил Роб, затушив в пепельнице сигарету.       ― Ты совершил подвиг. Не каждый приходит сюда, чтобы узнать моё имя, ― улыбнулся темноглазый юноша.       Он повёл взглядом ― ему, бармену ― и направился куда-то вдоль узкого прохода.       Намекнул, едва обернувшись, ― назову не здесь.       Назовёшь на выдохе.       Или не за этим пришёл?       Роб и сам не знал. Ответ не просился ― застыл ледышкой в глотке.       Он уговорил стакан виски ― нет, не растаял ― и направился вслед. Знал, конечно, чем и как вот такие юнцы подрабатывали. В детстве им мечталось быть ассистентами на съёмках кино ― а нынче не мечтается ни о чём.       Только бы ночь, что дикая хищница, перестала за ними охотиться.       А не отвадишь. Вон-вон, гляди ― у неё глаза горят.       Не выколешь ― не дотянуться.       Темноглазый юноша растаял внизу лестницы, ведущей в подвал. Роб шагнул ― пока его не облекло в рубиновый свет, словно в пещере самоцветов.       По стенам ползли водопроводные трубы, что развёрнутая кишка. В них что-то бурлило.       Откуда-то донёсся аромат благовоний.       От его волос? кожи? рук?       Может, одежды.       Не касайся ― тигры укусят.       Роб огляделся ― комнатки вдоль коридоры отрыгивали красный свет. Прислушался ― уловил разговоры. Смех. Стон.       Чётче? Глуше?       Темноглазый юноша, обернувшись через плечо, поманил его рукой:       ― Сюда, ― и шагнул в зев предпоследней комнаты.       Ты ведь за этим пришёл?       Роб и самому себе не ответил бы. Шагнул следом ― словно в логово чудовища, упрятавшегося под дивной личиной.       И дверь за ним, прищёлкнув, закрылась.       Комнату обил бархат. Из меблирушки ― раскоряченная софа, тумбочка, абажур да зеркало. Обернувшись, приметил креслица по обе стороны кофейного столика.       Пахло пряной сладостью ― словно он что-то здесь разлил.       ― Располагайся, ― сказал темноглазый юноша ― голосом под стать бархату на стенах. ― Как тебя зовут?       ― Роберт.       ― Какое красивое имя.       Кажется, он лишь второй раз назвался настоящим.       Тоже куда-нибудь упрячет?       Нет, конечно. Такие, как он       не как Билли       имена не запоминают. Не дают им вонзиться в сердце.       А глянешь на Билли ― истекает кровью из грудины.       Едва Роб опустился в кресло, услышал звон ― темноглазый юноша водрузил на кофейный столик поднос с нехитрым набором ― пара пиал да чайничек.       Уголок шали свесился к его локтю ― вместе с тигриной лапой.       ― Меня зовут Айлун, ― проговорил он, сев напротив ― будто птица впорхнула в гнездо. Взялся разливать чай по пиалкам ― до Роба донёсся пряный аромат. ― Пригуби его. Только не пей залпом. Можешь покатать на языке.       ― Из чего он? ― поднял Роб взгляд на его лицо.       ― Думаешь, куртизанки до сих пор травят своих гостей? ― глянул на него с улыбкой Айлун. ― Это шу пуэр.       ― А ты, выходит, считаешь себя куртизанкой?       К пиалке не притронулся ― пока Айлун не взял в ладонь свою.       ― В некотором роде, ― ответил он, вглядываясь в Робово лицо. ― Мужчины, правда, не только за плотью ко мне приходят.       ― А за чем же ещё?       ― За утешением. Нынче мужчинам этого недостаёт… ― склонил Айлун голову к плечу ― с правого спрыгнула тигриная лапа. ― От них требуют завоевать весь мир, женщин и синематограф. Может, прихватить ещё что-нибудь по пути.       ― А как же то, что у мужчин в крови инстинкт завоевания? ― спросил Роб ― ладонь пожигало дно пиалки.       А пока не сделал ни глотка.       ― Инстинкты ― это свойство животных. Человек давно ходит на двух ногах.       А ты на скольких?       Айлун наконец глотнул из своей пиалы. Роб ― следом. Чай       чай ли?       опалил язык хлеще виски в баре.       Но отказываться не торопился. Второй глоток задержал во рту ― пока вкус не расцвёл новой пряностью.       ― Зачем ты пришёл, Роберт? ― спросил Айлун, отставив пиалу на столик, и поправил шаль.       ― За твоим именем.       ― И за моей плотью?       Мотнул ему в ответ головой.       Нет. На эту добычу не тянуло.       А за другой погнался бы?       Роб запил эту мысль чаем ― чтоб растворилась.       ― Ты глядишь на меня совсем иначе, чем тогда. Впервые, ― уточнил Айлун с улыбкой, запрятавшейся в уголках губ.       ― А как?       ― Не как на куртизанку, ― усмехнулся он, откинувшись на спинку кресла. Робу подумалось ― привиделось? ― прижал тигров, словно был зверем сильнее. ― Может быть, как на диковинку. Из далёкой страны. Про себя, может, зовёшь меня узкоглазым… или ещё кем почище. Но ты ведь, кажется, сам не чистокровный американец?       ― Это ещё откуда? ― спросил Роб.       Скосил взгляд на маски у дальней стены ― пустыми глазницами взирали прямо на них.       ― По лицу человека можно прочесть его историю, ― обвёл Айлун своё пальцем, не коснувшись кожи. ― Прошлое, будущее. И по рукам. Это называется суаньмин.       ― Гадание, что ли? ― хмыкнул Роб, глотнув ещё чаю ― пока не показалось донце глиняной пиалки. ― Я в эту херню не верю, если что.       ― Не совсем, ― продолжил Айлун тем же приглушённым голосом ― словно беседовал с любовником перед сном. ― Суаньмин позволяет прочесть человека по чертам лица и его ладоням. Как книгу по страницам. Хочешь узнать, что написано в твоей?       Роб промолчал, вернув пиалку на поднос с тихим звоном.       Комнатушка, казалось, пульсировала краснотой ― будто воспалённая глотка.       ― Может быть, мы поймём, ― подался к столику Айлун, ― зачем ты сюда пришёл. Иногда мужчины мне рассказывают об этом сами. Словно ответ лежал у них под носом. Знаешь, как говорят? Хочешь хорошо спрятать ― положи на самое видное место.       ― Да. Знакомо, ― усмехнулся Роб на выдохе.       ― Не сомневаюсь. Так ты согласен?       ― На то, что ты мне будешь лить в уши? Да запросто, ― махнул он ладонью. ― Мне даже любопытно.       Айлун улыбнулся ― словно мальчуган, готовый переиграть его.       Ну давай. Обгони.       Сможешь разве?       Я тебе об этом поведаю.       Айлун вновь плеснул чаю в пиалку ― и, пока подавал, вгляделся в лицо. Глаза у него, почудилось       блик упал?       засияли белизной, что у масок на стенах.       ― Ты человек волевой, ― начал он, ― и свободолюбивый. Что-то тебе досталось то ли от матери, то ли от…       ― Это вряд ли, ― хмыкнул Роб.       Нет, нет, ― ничего ему не поведает.       Всё это пустой перезвон ― что битый китайский фарфор.       Поглядишь на черепки ― хоть и расписные, а обратно в картинку не сложатся.       ― Дай-ка свою ладонь, ― попросил Айлун. Роб подал левую ― ту, в которой не держал тёплую пиалку.       У него холодные ладони ― словно у воскресшего утопленника.       Что он повидал здесь, на самом дне?       Роб не спрашивал ― тоже прочесть по его лицу вздумал, ― а не поддавалось. Тут и Бор Трейгер не разобрал бы ни строки ― щёки что выбеленный лист.       Хорошо маскируешься.       ― Кто-то переломал тебе всё детство, ― помотал он головой. Роб запил его слова ― опустошив сразу половину пиалки. ― Раскрошил. Видел свою ладонь? Как стекло битое.       ― Мамаша, может, ― дёрнул плечом Роб.       Айлун поднял на него взгляд:       ― Так значит, это не она с той стороны?       ― Не-а. Папаша вроде как, ― отпил он чаю вновь ― больше на языке не катая ни глотка. ― Из Франции или ещё из каких мест… Короче, с Эсмеральдой плясал в одном таборе.       ― Это у тебя от него. Своеволие. Подбородок, ― обвёл он свой пальцем, поддел приплюснутый нос с кончика: ― Нос. Ты из тех, кому многое удаётся, даже если поначалу в этом не смыслишь. А потом удивляешься ― будто у тебя к этому талант.       Айлун примолк, чуть склонив голову вбок.       Ладонь, хоть и напитавшись касаниями его рук, не остывала.       Значит, в свой мир       подземелье       он тебя не утащит. Так, только погостить.       Переносицу поламывало ― будто от крепкого удара.       Может, он проломил взглядом?       ― Только ты как будто хочешь кому-то что-то доказать, ― вполголоса продолжил Айлун, щурясь ― словно читал строки, набросанные убористым почерком. ― Не себе. Другим. Почему? Ты знал свою мать? Отца?       ― Мать, ― отчеканил Роб, тут же сомкнув губы.       ― А отец как же?       Роб пожал плечами, шевельнув рукой.       ― Ты на него обижен? ― спросил Айлун, не выпуская его ладони.       ― Нет. Чего мне обижаться? ― усмехнулся Роб, пристукнув ― эхо промчалось по полу ― носком ботинка. ― Я и не видел его ни разу.       ― Значит, хочешь доказать, что достоин с ним встречи? ― Глаза Айлуна едва сверкнули.       Словно самоцветы в ущелье. Наклонишься, соблазнившись, ― и сорвёшься с крутой скалы.       ― Зато ты влюблён, ― вдруг проговорил он ― едва Роб приоткрыл рот. Поводил над переносицей пальцем: ― Взгляд выдаёт. О… Только, конечно, не в меня. Ты о нём подумал?       ― «О нём»? ― переспросил Роб, поставив пиалку на подлокотник кресла. ― Почему не «о ней»?       Айлун расхохотался ― зубы у него блеснули рябыми бликами, что у сытого зверя ― кровью.       ― Ты спустился за мной сюда, Роберт. Смотрел на меня, словно я тебе что-то пообещал. Конечно, мы говорим «о нём». Но это уже не видение ― а так… логика, ― улыбнулся он. ― Если хочешь его… завоевать? Ты был бы горазд… Так вот, если хочешь ― будь сговорчивее. Сбавь поступь. Ты умеешь быть мягким.       Он едва коснулся ― раз, раз ― указательным пальцем своим щёк.       Улыбнёшься ― нащупаешь ямочки.       Чтоб завоевать Билли       Билли?       на войну нужно снаряжаться одному.       Взгляд Айлуна вдруг потускнел ― бликующая в глазах краснота словно обратилась ржавчиной.       ― Ну что там ещё? ― вздохнул Роб, пожамкав пальцами ― показалось, смял в них что-то. Только не хрустнуло.       ― Ты знаешь, ― начал Айлун, распрямив пальцами его ладонь, ― я не вижу тебя после сорока.       ― Да ну? ― вновь смял пальцы Роб, наконец вынув из его рук ладонь.       ― Авантюрист, ― пожал плечами Айлун. ― Такие, как ты, быстро вспыхивают и быстро потухают. И след их теряется. Как у небесных тел в космосе. Слышал о падающих звёздах?       ― Ты мне льстишь, если решил сравнить.       Что-то звенькнуло ― Роб заглянул за подлокотник кресла. Пиалка раскрошилась на полу.       Сколько ни всматривайся в роспись       слышал о падающих звёздах?       обратно не соберёшь.       Они примолкли ― словно Айлун дожидался от него других ответов. Действий?       Снова подать ему ладонь       может, ты ошибся, а, сечёшь?       разграбить его комнатушку, словно варвар.       Потакать крови, впитавшей дерьма от папаши.       Может быть, он тоже не дожил до сорока ― авантюрист.       Ну разве ты на него не похож?       ― Всё это херня собачья, ― заключил наконец Роб, не глядя на него. ― Хоть что-то сбывалось из твоего лепета?       ― Пока не жаловались. А кто хотел ― те уже не могут, ― пожал плечами Айлун и, поднявшись, взялся за бортики подноса.       Комната едва рябила ― и маска демона, показалось, оскалилась шире.       Глазницы пустые сдавила?       Туже ― чтоб подобие взгляда вонзилось в него.       Может, всё-таки останешься в подземелье?

* * *

      Айлун поил его чем-то ещё?       Роб не помнил. А чувствовал себя так, словно уговорил бутылки полторы банного джина.       Переносицу поламывало ― будто вместо слов он его хлестанул покрепче.       Тише сиди. Авось и до сорока одного дотянешь.       Не высовывайся.       Это у тебя, видно, от папаши.       Не знаешь, от чего и где он сгинул?       Звякнув ключами, Роб открыл дверь, протолкнувшись в квартиру. Прикрыл со щелчком ― огляделся.       Темнота забрызгала стены. Рассвет отмоет дочиста.       В комнатку Билли он заглядывает раньше других.       Хочешь его завоевать ― бросай оружие.       Сдавайся в плен.       Роб разулся ― чуть повело в сторонку ― и свернул вправо. Туда, где рождается поутру рассвет.       Отмой меня дочиста.       Роб едва толкнул дверь его спальни ― хныкнула.       Только не буди.       Билли спал лицом к стене ― может, потому что она впитывала все его секреты. Хранила с обещанием никому их не раскрыть.       И даже мне?       И даже тебе.       Роб приблизился ― вгляделся в фотокарточку на тумбочке. Мать ― миссис Денбро ― поглядывала на него сквозь время.       Не тронь его. Не тронь, слышишь?       Может ведь и договориться с кем-то там наверху ― чтоб Роб под землю провалился на десяток годков раньше.       Не упусти ― держи меня за руку крепче.       Он опустился на краешек кровати ― лёг, почти не коснувшись Биллиного тела. От подушки пахло стиральным порошком.       От него ― уже вкушённой однажды сладостью.       Вот её на языке покатай ― словно пряный чай из рук Айлуна.       Что он всё-таки плеснул?       Кроме шу пуэра ― песка в глаза. Проморгаешься ― и думай, чего ж это было.       Наваждение? Путешествие по подземелью?       ― Где ты был? ― прошептал вдруг Билли.       Не спал совсем? Только пробудился?       По голосу не понять ― хоть Роб и подался чуть ближе, носом едва не клюнув его в затылок.       ― На том свете.       ― Роб… ― начал он, вдохнув.       ― Меня выгнали обратно, ― оборвал. По стене проползла тень ― словно упрятав Биллины секреты. Не гляди на нас. Не покажемся. ― Сказали, я ещё не закончил. Что я приду к ним после сорока.       А может, раньше?       Как знать, что с тобой случится за десяток лет. За четыре вытираются войной поколения, за пару лет ― просаливается слезами лицо.       Поцелуешь Билли в щёки ― от соли зажжёт губы.       Он примолк ― будто вновь уснул.       ― Ты со мной? ― спросил Роб, уставившись в его тоненькое плечо.       Ну и куда ты такого потащишь?       По пути поломается трижды.       Года три назад Робу в голову это не шмыгнуло. Пацан как пацан ― откормить разве что можно, чтоб на мослы наросло мясцо да жирок.       Так и не нагулял. Так и ловил на мослы блики солнца да рассвета.       ― Да, ― шепнул он ― ещё тише.       Не услышать, если к шее не прильнуть.       Роб вдохнул глубже       покатал на языке запах, словно терпкий чай       прижался к нему, объяв. Придвинулся ― чтоб край кровати не подпирал ему бок.       Выдохнул, смыкая глаза.       Знаешь, у нас с тобой впереди ― этак десяток лет. Может, по стене и этот секрет расползётся?

* * *

      Если понадобится, сможешь пальнуть?       Да хоть из того револьвера, что прикарманил от Роба.       Он расспрашивал ― сможешь? сможешь, мелюзга?       Билл не отвечал.       Дождливым днём они возвращались со стрельбища ― так нарёк перелесок недалеко от «Яхундазиса» Роб. За оконцем «Дюзенберга» всё посерело, словно на экране синематографа.       Перемотать бы ― добраться до титров.       Узнать, доживёт ли Роб       ты со мной?       до сорока одного.       Года три назад всё мечталось ― чтобы с ним случилась невиданная трагедия. Чтоб домой звякнули ― и сообщили, что он умер-погиб-убился.       На машине. Пулей из чужого револьвера. По пьянке погнался за русалками на Гудзоне.       Всяко бывает. Что ему взбредёт в голову?       Что ― тебе?       Думал, пальнёшь в него однажды       за-а-апросто!       а пальцы для того не созданы. Просят поцелуев и касаний ― к горячей коже.       Где она калёная? Где можно ошпариться?       Вдалеке грохотало ― май прощался грозой. Увлёкшись за ней, словно молодой любовник, сбежит вскоре прочь.       Заберёт воспоминания обо всех их поцелуях.       Пусть уж лучше о разговорах.       ― Нич-чего мне сказать не хочешь? ― спросил Билл, не глядя на него.       ― А о чём, мелюзга?       ― О твоих приходах за полночь и…       ― Что ты, в самом деле, как ревнивая жена, ― цыкнул Роб языком и поскрёб щёку.       Билл скосил на него взгляд ― не брился.       Не похоже на тебя.       Роб решил, видно, ― ни к чему, коль жить осталось с десяток лет.       Ну и кто тебе об этом нашептал?       Билл быстрее поверил бы в то, что май его заберёт вместе с воспоминаниями-поцелуями-разговорами.       Недописанными книжками.       ― Всё ведь… было но-нормально, ― проговорил Билл ― голос вроде не дрогнул. ― Куда тебя опять… Я принёс тебе ко-коричных булочек. Теофиллин.       ― Спасибо, ― отозвался Роб.       Под пальцами скрипнул руль.       ― Отк-куда это? Про сорок лет, ― уточнил Билл, повернувшись к нему корпусом ― плечом врезался в дверь. ― Кто тебе об этом сказал? Ты что, был у гадалки?       ― Вроде того.       Думал, улыбнётся ― а ямочек не показалось.       ― И… что она тебе ск-казала? ― спросил Билл.       ― Что не видит меня после сорока. И что я весь в папашу. И что… ― Он глянул было на Билла ― вычертил взглядом, словно эскиз, по силуэту, ― а вздохнул и перевёл взор на дорогу. ― Ладно, хрен с ним.       ― Нет уж, ― нахмурился Билл, ― болтай, раз н-начал. Думаешь, хорошо мне… вот так? Когда ты сваливаешь. Хорошо? Я д-думал…       ты с Эндрю.       Ты нашёл кого-то       лучше?       податливее.       «Дюзенберг» загудел ― замедлился ― остановился. Билл качнулся, осаднив о дверь плечо, ― он свернул на обочину.       Лес примолк. Только дождь что-то нашёптывал, словно колдун ― заклинание.       Не верь ему не верь ему не верь       себе ― тоже.       Чувств не смущайся ― обманут. Предчувствию ― внемли.       Билл сглотнул, чтоб ком в горле провалился в нутро.       ― О чём ты думал, Билли? ― спросил Роб, разогнав тишину.       Билл поднял взор ― словно надеясь её найти и выгнать из укрытия.       Пусть вернётся. Тогда мне не придётся отвечать на твои вопросы.       ― О чём? ― повторил он громче.       Если зажмуриться ― всё пропадёт. И лес, и «Дюзенберг» ― и даже Роб, не дождавшись сорока.       И даже ты.       ― Я д-думал… ― Билл вдохнул глубже, веки наконец разомкнув ― пейзаж перед ним рассыпался цветными крупицами. ― Я думал, ты… ты хо-хотел… А я не… И ты по-поехал к Эндрю. Или…       к кому-то ещё.       Сколько у тебя их?       Поглядел на него искоса ― о взор порезавшись. У Роба цвет глаз ― осколки битых бутылок.       Будешь долго смотреть ― опьянеешь, будто уговорил таких пару.       ― Может, и так, ― вдруг сказал Роб. ― Может, я от тебя сбегаю? Чтобы тебе со мной не оставаться. Сечёшь? Ты вроде как заслуживаешь кого-нибудь получше, Билли.       Того, кто доживёт до сорока одного. Будет знать своего отца. Родится не у шлюхи.       Он не сказал ― Билл, глядя на него, додумал.       ― Мне сказали, что я должен тебя добиться, ― усмехнулся Роб.       Билл крепче вжался в спинку сиденья ― руки кольнули мурашки, будто иголки просыпались.       Пусть только глубже не впиваются.       ― Что значит ― «до-добиться»?       ― Вот и поглядим, ― пожал плечами Роб.       Машину не завёл вновь ― Биллов подбородок скребнуло его щетиной.       Так ты добиваешься?       Тогда тебе легко сдаваться.       Думал ― в его рту окреп привкус алкоголя с ночи       думал ― он опьянел       думаю, я пьянею       сам ― от твоих поцелуев.       Напоролся языком на язык ― втянул шею в плечи, словно на макушку капнула стылая вода.       Ловил от него поцелуй первый-второй-тре       обсчитался?       касаниями ― тепло от плеч, упрятанных рубахой.       Если к нему прижаться       наконец, наконец       не распознаешь чужих запахов.       Только Робов ― окрепший от мороси, заставшей их ещё на «стрельбище».       Он отстранился ― рот покалывало. Дотронешься пальцами губ ― опалишься ведь.       Своих. Его.       В следующий раз. В следующий раз я обязательно осмелюсь.