Призрак Оперы // A Ghost In The Opera

      Вернувшись в свою комнату, Эмма чувствовала полное оцепенение. Дневник казался слишком тяжелым в её трясущихся руках, она с мягким стуком выронила его на кровать. Она не хотела его читать. Но вместе с тем и хотела. В этом дневнике была правда. Вся. Ей хотелось знать правду. Правду Кристины. Девушки, которую Регина… любила. Эмма до сих пор не оправилась от этого признания. От того, что Регина и Кристина были влюблены друг в друга. Влюблены. Они были не просто подругами. Они были влюблены. У Эммы голова шла кругом. Теперь она понимала, почему Регина отвергла её. Почему она так колебалась, впускать ли Эмму. Почему она настояла на том, чтобы спать в комнате Эммы и «следить» за её репетициями, когда услышала шаги. Она боялась, что Эмма станет следующей Кристиной. Следующей жертвой Джозефа Буке.       Оправдывало ли это действия Регины в отношении Буке?       Нет. Конечно, нет. Убийство никогда не могло быть решением проблемы, его нельзя оправдать. И все же…       Эмма не сдержалась и обдумала свое мнение. Она наивна? Чего она ждала? Что Джозеф Буке сообщит о себе мистеру Голду? Нет, конечно, нет. Для этого он слишком дорожил своим местом. И Регина сказала, что «позаботится об этом». Повторно. Почему Эмма не задала уточняющих вопросов? Честно говоря, чего она ждала? Что Регина заявится в кабинет мистера Голда и доложит о Буке?       Эмма прикусила губу. Она снова придумывала оправдания для Регины. Но она ничего не могла с собой поделать. Не хотела, чтобы Регина оказалась хладнокровной убийцей, коей она себя описывала. Она хотела, чтобы в этом был какой-то смысл. Она хотела… Что ж, она хотела, чтобы убийство Джозефа Буке было оправдано. Как там сказала Регина? Око за око.       Но убийство это неправильно. Неправильно! Эмма это знала. Неважно, кто ты и что натворил, убийство не могло стать выходом. Проблему смерти нельзя решить смертью.       Эмма взглянула на лежащий на кровати дневник. Регина хотела, чтобы она его прочла. И она также хотела, чтобы хозяйка дневника рассказала о себе. Регина сама так сказала. Что чувство справедливости у Эммы еще не извращено. Она прикрыла глаза. Будь это кто угодно, кроме Регины, она бы без колебаний доложила бы об этом человеке. Сделала бы все, чтобы привлечь его к ответственности. Но теперь… Теперь она не была в этом так уверена.       Регина хотела, чтобы её поймали, это было очевидно. Иначе она бы никогда открыто не призналась в убийстве Буке. Теперь, когда его не стало, ей было наплевать на свою судьбу, и она добилась справедливости для Кристины.       Если Эмма сообщит, Регина отправится в тюрьму. Как и положено, конечно. Любое преступление должно быть наказано, а Регина совершила самое тягостное. Она лишила жизни человека.       Но…       Регина в тюрьме. Регины больше не будет в опере. Регина будет гнить в какой-то камере, одинокая и изолированная от всего и вся. В точности как в детстве, когда она жила с матерью. У неё не было такой свободы передвижения, как здесь. В темноте, но все же. В тюрьме за ней будут постоянно следить. А другие заключенные? Вдруг они с ней что-то сделают? Что-то плохое. Регина пережила столько горя и жестокого обращения в жизни. Тюрьмы она не переживет. Тюрьма её разрушит.       Эмма закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. После всего, что пережила Регина, её посадят в тюрьму до конца жизни? Жестокая мать. Мужчина, пытавшийся её изнасиловать, когда ей было всего четырнадцать лет. После этого она была вынуждена притворяться юношей. Потом произошла случайная смерть девушки, на чувства которой она не смогла ответить взаимностью. Теперь она жила в холодном, темном логове под оперным театром. Первая девушка, которая её полюбила, была убита. И после этого Регина отправится в тюрьму за убийство человека, который убил Кристину?       Это было слишком для одного человека. Эмма не могла с ней так поступить.       Но убийство же не выход! Кем она будет, если позволит убийце выйти сухой из воды? Она не могла позволить своим чувствам к Регине затуманить её чувство справедливости. Это было неправильно.       Эмма вновь открыла глаза, вдруг разозлившись на все и вся. Почему она очутилась в такой ситуации? Почему вдруг именно ей пришлось решать судьбу Регины? Она не могла. Она знала, что должна сделать. Но имела ли она на это право? Имела ли она право прийти к мистеру Голду, рассказать историю Призрака Оперы и о том, что она сделала с Буке? Могла ли она предать женщину, которая оживила её голос и вдохнула в него жизнь? Женщину, к которой она питала такие сильные чувства? Женщину, в которую была влюблена. Это не изменилось. Эмма это чувствовала. Её чувства к Регине не изменились. Регина. Эмма всегда думала о ней как о Регине. Не о Призраке Оперы. Но Регина была права. Они были единым целым. Призрак Оперы была частью «Регины». Огромной. Той самой, которая отвечала за то, что Регина выживала, попадая в опасные ситуации. Для Эммы не могло быть одной без другой. И с этим она должна была как-то смириться.       Принять тот факт, что Регина не просто добрая, но и саркастичная женщина, научившая Эмму чувствовать музыку. Еще она была способна вредить людям, причинявшим ей зло. Она была способна руководствоваться собственным чувством справедливости. Она хладнокровно убила Буке. Она описала, как задушила его. Безжалостно. Без малейшего чувства вины.       И все же… И все же она попросила Эмму выдать её властям. Она хотела, чтобы её схватили. Чтобы её наказали. Значит, в какой-то мере она чувствовала себя виноватой. Иначе зачем просить Эмму рассказать всем, что она сделала с Буке? Конечно, это говорила нечистая совесть? У Регины было сердце. Она не была бездушным монстром. Бездушные монстры не защищают так, как она защищала Эмму. Бездушные монстры не влюбляются, как Регина в Кристину Даэ. Эмма больше не искала оправданий для Регины, она лишь думала правду. Она была такой: пусть она не знала Регину досконально и не стала бы притворяться, что знает, но ей были известны некоторые стороны её личности. И эти стороны не были чудовищными и бездушными. Они были хорошими и добрыми.       Эмма вздохнула. Она никак не могла на это решиться. Она не хотела. Не хотела отвечать за судьбу Регины. Она не могла. Не так. Что бы она ни решила, это будет неправильно. Если она промолчит, то позволит убийце выйти сухой из воды. Но если она что-то скажет, Регину заберут, и Эмма никогда её больше не увидит.       Эмма почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Почему Буке не мог просто упасть? Почему это не мог быть просто несчастный случай? Почему Регина решила вот так признаться ей в своем преступлении? Если бы она хотела, чтобы её поймали, она могла бы показаться всему хору сразу после того, как Буке упал на пол. Почему она решила возложить ответственность на Эмму? Вот что было на самом деле несправедливо.       Расстроенная, Эмма утерла глаза. Слезы все лились и лились, она не могла их остановить. Даже попытавшись глубоко вдохнуть. С её губ сорвалось рыдание. Нельзя, чтобы кто-то услышал, как она плачет. Она не могла вызвать ничьих подозрений. Тогда из неё запросто вытянут тайну, а Эмме никому не хотелось об этом рассказывать. Еще нет. Не после того, как она…       Она взглянула на лежащий на кровати дневник. Невинный дневник с цветочным узором, принадлежавший семнадцатилетней девушке, которую убили. Как часто Эмма хотела его прочитать? Как часто ей хотелось узнать все тайны, записанные Кристиной? Теперь она могла их прочесть. Могла открыть дневник и начать читать с любой страницы. Ей казалось, что она вторгается в личную жизнь Кристины Даэ, но у неё не было другого выбора. Регина отдала Эмме дневник не просто так.       Она хотела, чтобы Эмма его прочитала. Эмма не могла отказаться. Но все же её что-то до сих пор тревожило. Обычно Регина была такой скрытной и загадочной. Почему она вдруг открыто призналась в том, что убила Буке? Почему она просто отдала дневник Эмме, не продумав дважды последствия? Это не похоже на Регину. У Эммы было странное чувство, что что-то не так.       Но размышления о мотивах Регины ни к чему не привели. Она могла сделать только одно. Дрожащими пальцами Эмма потянулась к дневнику и, наконец, открыла его. Ей не потребовалось много времени, чтобы найти запись:       20 ноября 2016 года       Я вновь позабыла о своем дневнике, но извиняться не буду. Извиняться перед книгой – это нелепо. Поэтому я лучше опишу случившееся со мной сегодня. Я едва в это верю. Честно говоря, в последнее время мне не по себе. По крайней мере, было. Несколько недель. А потом настроение упало. Я вновь стала много думать об отце. Вспомнила, что я совсем одна. И подколы вновь начались. Сегодня меня снова назвали «старой ржавой петлей». Конечно, Руби за меня заступилась, но мне было все равно. Иногда со мной это бывает. В общем, я не хотела ужинать, потому просто вернулась к себе. Мне было и правда хреново, я плакала, больше не могла сдерживаться. Полулежа на кровати и плача, я вдруг услышала этот голос. Женский голос. Она произнесла мое имя. Меня должно было это дико напугать, но ничего подобного. А потом она начала петь. Обращаясь ко мне. Я не знаю эту песню, она была похожа на колыбельную, но её голос… Я даже не уверена, что смогу его описать. Он был неземной. Совершенно неземной. И в то же время такой человеческий. Сама мысль, что обладательница такого красивого голоса вообще человек, кажется нелепой. Она пела как… Блядь, она пела как какой-то ангел. Ангел музыки. И мне стало… хорошо. Она меня успокоила. Благодаря её пению я почувствовала, что все не так безнадежно. Будто все еще может стать хорошо. Когда она закончила петь, я поблагодарила её. И спросила, кто она такая. И откуда. Но она не ответила. Она просто… исчезла. Но куда? И откуда она вообще взялась? Я должна знать. Я должна вновь услышать, как она поет. Я должна выяснить, кто на самом деле этот ангел музыки.       О да. Эмма уже это однажды читала. И Регина на неё за это ужасно разозлилась. Это был первый раз, когда Эмма мельком увидела Призрака Оперы. С тяжелым сердцем Эмма перелистнула страницу и прочла:       21 ноября 2016 года       Ладно, я даже не знаю, с чего начать. Как я уже упоминала, я обнаружила, что женский голос доносился из-за зеркала. Случившееся прошлой ночью только укрепило мою уверенность. Сегодня, когда все легли спать, я решила раз и навсегда выяснить, что происходит. Посреди ночи, но к черту сон! Я была слишком взбудоражена, чтобы даже думать о сне! Я встала с кровати и принялась внимательнее вглядываться в зеркало. Будь я детективом, я бы проверила наличие микрофонов или записывающих устройств, чтобы удостовериться, что надо мной никто не издевается. Но я была уверена, что это не розыгрыш. Тот голос, что пел прошлой ночью, не был шуткой!       В любом случае, я отвлекаюсь от темы. Я принялась разглядывать себя в зеркале. Я не нашла ничего подозрительного, а, поскольку была не в духе, то просто толкнула зеркало. А потом еще раз. Не самый зрелый поступок, знаю, но я была так расстроена, мне хотелось узнать, что за таинственный голос утешал меня вечером. Я толкнула зеркало, и оно вдруг задребезжало в раме! Я встревожилась, решила, что зеркало разобьется, рухнет на меня, но этого не случилось. Вместо этого оно, черт побери, уехало в сторону! Да, за моим зеркалом огромным проем! Достаточно большой, чтобы туда вошел человек моих габаритов. Чтобы кто-то смог протиснуться. Кто бы ни пел для меня, видимо, он пользовался этим проемом! Боже, до сих пор в голове не укладывается! Раз голос раздавался в моей комнате, то этот проем должен куда-то вести? Завтра я это выясню! Никто не заметит, когда я исчезну через стену. А если я заблужусь… Ну, сомневаюсь, что кто-то, кроме, быть может, Малены, станет скучать по «старой ржавой петле». Преимущество жизни тихоней, ха-ха…»       Эмма сглотнула. У неё в горле стоял ком. В глазах щипало. Наконец-то мысли Кристины Даэ. Она много раз их представляла. Но ничто и никогда не могло подготовить её к этому. Подумать только, эта смелая любопытная девушка была убита. Это было душераздирающе. Но она обратила внимание еще кое на что. Кристина описывала себя «тихоней». Как и Эмма. Тихоня. Она сглотнула. Они с Кристиной не так уж сильно отличались друг от друга. Она сморгнула слезы, перевернула страницу в дневнике и прочла:       22 ноября 2016 года       Когда речь заходит о записях в моем дневнике, я становлюсь такой необязательной, но, боже, это был самый безумный вечер в моей жизни! Я пишу это посреди ночи, технически уже 23 ноября, но неважно. Вернемся к моему безумному вечеру. После очередной ужасной репетиции, во время которой старшекурсники надо мной смеялись и дразнили, я вернулась к себе. Отнесла ужин наверх и сказала, что хочу, чтобы меня оставили в покое. Затем заперла дверь и отодвинула зеркало в сторону. Я так боялась, что этот проем мне просто приснился, но нет. Слава богу. Было довольно темно, но я воспользовалась фонариком в своем телефоне. Разумеется, дыра была не просто дырой. Это был проход или лабиринт. Я не могла вынести неизвестности, потому прошла внутрь, не имея при себе ничего, кроме мобильника. Знаю, знаю, это безрассудно, если бы я снималась в фильме ужасов, меня бы первую прикончили. Идиотку, которая пыталась запереться в комнате, пока за ней шел психопат с топором в руке, но, с другой стороны, а что мне еще оставалось делать? Просто пожать плечами, задвинуть зеркало и перестать думать о проеме? Да ладно. Я не могла так поступить. Это было мое открытие. Конечно, я должна была провести расследование. Отец обычно говорил мне: «Всегда будь любопытной, Кристина. Мир полон чудес». Если скрытый лабиринт за зеркалом в моей комнате – мое единственное чудо, как я могла от него отказаться? В лабиринте было довольно холодно. И темно, даже с фонариком. А еще там были крысы. М-да. Прелестно. Понятное дело, я пошла. Едва я задумалась, куда, черт возьми, я попаду, как туннель вдруг накренился вниз, и я увидела огни. И кого-то услышала. Этот кто-то играл на фортепиано. Я почти решила, что надо мной кто-то издевается, потому что как, черт возьми, фортепиано могло очутиться под оперой? Но, как бы то ни было, я не стала кричать и звать кого-то. Я просто продолжила путь и вскоре добралась до логова. Нет, я не сочиняю. Клянусь богом, под оперным театром есть гребаное ЛОГОВО! Там было полно мерцающих свечей, я решила, что мне это снится. Тогда-то я вновь и услышала игру на фортепиано и обернулась… В логове за инструментом сидела женщина. Да. Женщина. У неё были длинные черные волосы, она была одета в серое платье с этими раздражающими рукавами-летучими мышами, которые я вечно пачкаю. А еще на ней была белая полумаска. Она скрывала правую сторону её лица, мне это показалось странным. Почему-то я обратила внимание только на это. Может, мой мозг пытался защититься от шока, вызванного обнаружением женщины в катакомбах. Как бы то ни было, я стояла, разинув рот, как дура. Не в силах ничего сказать. Я могла только… пялиться на неё. Она талантливо играла. А потом она запела, и тут-то у меня подкосились ноги. Ослабели. Но у меня не было никаких сомнений: я нашла женщину, которая пела для меня. Это был тот же самый голос. Боже, я могла бы слушать его вечно, и слушала бы, если бы не облажалась. Я случайно пнула камень, и это напугало таинственную женщину. Она взглянула мне прямо в глаза, клянусь, у неё были черные глаза! Она меня не пугала, ведь она просто сидела, а я все равно завизжала, как идиотка, а потом… Я сбежала. Боже, я была такой глупой! Я буквально просто убежала! Я мчалась максимально быстро, хотя слышала, как женщина в маске окликнула меня. «Подожди!, − крикнула она. – Пожалуйста, подожди!» Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что она не хотела меня напугать. Она умоляла меня остаться. Черт, я так смехотворно повела себя! Почему я просто не осталась, а взяла и убежала? Она явно не собиралась причинять мне вред, она просто сидела за инструментом и ничего не делала. Я так зла на себя за свою реакцию, у меня есть план: завтра вечером я вернусь, чтобы извиниться перед ней. Это самое малое, что я могу сделать!».       Эмма не могла оторваться от чтения. Она должна была узнать, что произошло дальше. Все еще дрожащими пальцами она перевернула следующую страницу дневника и прочитала:       23 ноября 2016 года       О. Боже. Мой.       Честно говоря, не думаю, что есть лучшие способы это описать, но постараюсь быть как можно более последовательной. Если смогу.       Сегодня вечером я вернулась в логово. Черт возьми, я вернулась. Я заперлась в своей комнате, отодвинула зеркало и вошла. Как призрак в ночи. А когда я вернулась в логово, там была она, женщина из вчера. Она сидела на полу. Сегодня на ней было голубое платье, а волосы собраны наверху. Не знаю, как ей это удалось, но уверена: у меня бы никогда не получилась такая прическа. Но я снова отвлеклась. Она едва отреагировала на мое появление. Просто взглянула на меня почти испуганно. Я едва разобрала её голос, когда она сказала «привет». Может, она стеснялась. А может, боялась напугать меня. Я тоже поздоровалась и спросила, могу ли я войти. Она просто пожала плечами и сказала, что я уже вошла. Внутрь, я имею в виду. В её словах был смысл. Я огляделась по сторонам, увидела мерцающие свечи и несколько одеял в углу и спросила, живет ли она здесь? Она ответила «да». После этого я спросила, не она ли пела и утешала меня, когда я была расстроена. На это она тоже ответила «да». Но когда я спросила, как её зовут, она не стала отвечать. Вместо этого она спросила мое имя. Я сразу же сказала. Да, я назвала свое имя совершенно незнакомому человеку, кто-нибудь, стукните меня по голове чем-нибудь тяжелым!       Она так интересно произнесла «Кристина Даэ», когда повторила мое имя… Будто пробовала новое блюдо. Но, честно говоря, я её не боялась. Она не была страшной. Она просто… сидела. Она спросила, не хочу ли я присесть, и, конечно, я села. Вряд ли отец имел в виду именно это, когда советовал мне всегда быть любопытной. Вот я здесь, сижу рядом с какой-то странной женщиной в странной маске на лице. Но я не чувствовала угрозы с её стороны. Ничуть. Она явно была странной. Сперва она просто сидела молча и смотрела на меня так, будто пыталась понять, а потом попросила меня поговорить с ней. Да. Поговорить с ней. Очень странно. Но в итоге я с ней поговорила. Я рассказала, что прежде жила в Швеции и моего отца звали Густав Даэ. Она слышала о нем. Она рассказала, что в детстве у неё был компакт с его партиями для скрипки. Я сказала, что он скончался, она ответила, что очень мне сочувствует. Потом она спросила, нравится ли мне жить в оперном театре. С ней я была честнее, чем с кем-либо за последние месяцы, и призналась, что не нравится. Совсем. Я недолго поныла, рассказав, как другие ученики меня дразнили. Ей это не понравилось. Я видела, как она сжала кулак, когда я это рассказала. Она спросила, почему они меня дразнят, и я снова сказала ей правду. Ведь я дочь талантливого музыканта, от меня ждут, что я буду столь же одарена, но я не умею петь. Я даже рассказала, как другие ученики (кроме Руби) говорили, что я звучу как старая ржавая петля. Это ей не понравилось. Она сказала, что хорошо поет (ха! Это сильно преуменьшено!), и, если я хочу, она могла бы меня научить. Честно говоря, это все, чего я хочу. Раз уж все здесь так хорошо поют… Что ж, было чертовски просто взять и сказать «да». На приглашение незнакомой женщины. Слишком просто. Что ж, я сказала «да». Так все и началось. Я официально беру уроки у незнакомой женщины в катакомбах. Прямо сейчас. Я взволнована и собираюсь вернуться в логово завтра вечером. Я нервничаю, когда пою в её присутствии. Я знаю, что я ужасна. Я просто надеюсь, что она не будет ко мне слишком строга».       24 ноября 2016 года       Итак, сегодня вечером я вернулась в логово. Как и собиралась. Женщина встретила меня прямо у входа и спросила, готова ли я петь. Я была не готова. Я никогда не готова. Но все же сказала «да». Не похоже, что её это убедило. Она скептически приподняла бровь. Но ничего не сказала. Потом она велела мне спеть. Что-нибудь простое. Простое. Ха. В Опере Гарнье нет ничего простого. Но я сделала как она просила. Я выбрала ‘O Mio Babbino Caro’. Это довольно простая партия. Одна из тех, которую поют хористы на первом курсе. Я отстойно спела. Это было предсказуемо. Все прошло ужасно. Когда мой голос не был пронзительным, он дрожал. Я справилась отвратно, когда я закончила, мне захотелось сбежать. Но, разумеется, я не сбежала. Это было бы по-девчачьи. Я ждала, что эта женщина посмеется надо мной и вышвырнет из логова. Но она этого не сделала. Она просто кивнула и сказала: «Я вижу потенциал». Честно говоря, я рассмеялась. Я подумала, что она шутит. Но она не шутила. Она сказала, что если мой голос должным образом огранить, он будет звучать превосходно. Она попросила меня спеть эту партию на октаву ниже. Я спела. Это было тоже очень плохо. Но она все равно меня не выгнала. Она сказала, что мы могли бы с этим поработать. Не знаю, как, но она выглядела очень уверенной. Я? Я не могла о себе сказать того же. Я сказала, что оно того не стоит. Что мой голос слишком слаб и его никогда не удастся улучшить. Но она лишь усмехнулась и отмахнулась. Сказала, что если я хочу попробовать, то и она тоже. Чтобы улучшить мой голос. Мы заключили своего рода сделку. Она спросила, могу ли я приносить ей каждый вечер немного еды, а она взамен будет учить меня петь. Странная сделка, но чтобы избежать новых издевательств, я была готова практически на все!».       25 ноября 2016       Я. Так. Жутко. Устала. Когда она говорила, что мы будем репетировать, она не шутила! После ужина я, набрав бутербродов, спустилась в логово. Она, как и вчера, встретила меня у входа, спросила, принесла ли я ей что-нибудь. Я открыла сумку и достала бутерброды. Она села на пол и велела мне петь, пока она ест. Я так и сделала. Что ж, все прошло не очень гладко. Ясно, что нет. Я вновь боялась стать посмешищем, но она опять не стала надо мной смеяться. Вообще. И жалеть не стала. Это было лучше всего. Я привыкла, что другие хористы меня дразнят, но жалость я терпеть не могу. Обычно меня жалеют другие учителя и ученики. «Кристина Даэ, девочка-сиротка, после смерти отца оказалась брошенной в оперном театре, но даже петь не умеет». Они меня жалели, ведь моего отца больше нет, а я не унаследовала ни грамма его музыкального таланта. Пока он был жив, меня это ничуть не волновало, но теперь, после его смерти, я жалею, что его талант не передался мне. Однако это женщина меня не жалела. Она просто слегка кивнула и произнесла: «Да. Здесь есть над чем поработать». Я лишь посмеялась. Громко. Как она могла вообще подумать, что у моего голоса есть хоть какой-то потенциал? Но она проигнорировала насмешку и попросила меня спеть что-нибудь еще. Что угодно. Не обязательно что-то классическое. Просто что угодно. И я спела шведскую колыбельную, которую мне в детстве пел папа. Это тоже получилось так себе, но самое неловкое произошло, когда я закончила петь. В конце концов я расплакалась. Разревелась, как глупый ребенок! Боже, поверить не могу, что я разрыдалась перед ней! Я её даже не знаю! Мой первый «урок» закончился, черт возьми, слезами. Я сделала только хуже, сказав: «Прости, просто я очень скучаю по своему папе». Боже! Вряд ли я когда-нибудь чувствовала себя хуже. Но она не рассердилась. Она просто похлопала меня по плечу и сказала, что все в порядке. Как ни странно, все действительно было в порядке. Она даже предложила мне салфетку. Когда я закончила реветь, то сказала, что извиняюсь. Она спросила почему. Я немного удивилась и пробормотала, что неловко вот так брать и рыдать. Тут настал её черед смеяться. Она сказала, что не понимает, что в этом такого. По её словам, нет ничего хуже, чем сдерживать слезы. Думаю, в этом она права. Ожидание, о котором она говорила, пробудило мое любопытство. Я хотела бы узнать о ней побольше. Но она избежала моих вопросов, спросив, достаточно ли хорошо я себя чувствую, чтобы продолжать. Мне и правда стало чуть лучше, и я сказала «да». Не надо было. Это прозвучало ужасно, но она и глазом не моргнула. Ей действительно удалось заставить меня почувствовать, что быть плохой певицей – это нормально. Она ничего не сказала. Она просто сидела и слушала. Я… Что ж, я с нетерпением жду возможности вернуться в её логово завтра вечером. Это странно. Я её даже не знаю, я со столькими людьми общаюсь здесь, в оперном театре, но все равно чувствую, что она – единственный человек, который меня по-настоящему понимает…»       Да. Именно эта мысль пронеслась когда-то в голове Эммы. Что Регина понимает её. Лучше, чем кто-либо. Кристина Даэ чувствовала то же самое. Эмма пролистала несколько записей в дневнике Кристины. Они были краткими и повторяющимися. Кристина писала, как она уставала. Как плохо она пела. Как терпелива с ней была Регина. Как бы ей хотелось больше общаться с Региной, а не просто петь. «И вновь я будто заглянула в собственную голову», − подумала Эмма. Ей тоже не терпелось побольше узнать о Регине. Она пролистала еще несколько страниц, пока не добралась до смутно знакомой записи.       30 ноября 2016 года       Призраку нравится меня дразнить. В основном из-за моего шведского акцента и манеры произносить определенные слова, − Эмма тихонько фыркнула. Да, это было очень похоже на Регину. Она прочистила горло и продолжила: Сегодня все вертелось вокруг моего второго имени, − вслух прочитала Эмма. – Почему-то её очень повеселило, что мое полное имя Кристина Шарлотта Даэ. Особенно забавным ей показалось то, как я произнесла «Шарлотта». Она даже придумала прозвище. «Малютка Лотта», − звала она меня и смеялась. Наверное, она хотела меня позлить, но мне это нравилось. Никто никогда не называл меня Малютка Лотта, это могло звучать как издевка, но я это так не воспринимала. Честно говоря, это было очень приятно. Призрак даже сочинила небольшой стишок о Малютке Лотте, что-то вроде считалочки. Видимо, хотела меня подразнить, но это мне тоже понравилось, потому я хочу записать этот стишок здесь, в своем дневнике. Не уверена, что запомнила слово в слово, но постараюсь: Малютка Лотта позволяла мыслям блуждать увито; Малютка Лотта гадала, экая проказница: Что я люблю: куколок… гоблинов или туфельки, Загадки или красивые платьица? Или пикники на чердаке, пока на скрипке играет отец, а она к мрачным северным сказкам подбирает ключики. А Малютка Лотта отвечала: «Больше всего я люблю спать и слушать, как Ангел музыки в маске меня увлекает».       Ангел Музыки. Я понимаю, она просто шутила, но не такое уж и плохое это прозвище. Я слышала, как она сегодня пела, её голос довел бы до слез кого угодно. Даже Малену. У неё совершенно потрясающий голос, и, когда я ей об этом сказала, она улыбнулась и сказала «спасибо». Будто это было неожиданностью. Этого же не может быть? Конечно, она знает, что у неё невероятный голос. Возможно, она об этом просто забыла. У меня такое ощущение, что с тех пор как она в последний раз с кем-то говорила, прошло очень много времени. Я спросила её об этом сегодня. О том, долго ли она живет в логове, и она ответила: «О, Малютка Лотти. Очень долго». Что это вообще за ответ такой? Она такая загадочная. Я её не понимаю, но определенно хочу узнать больше! Я даже имени её не знаю. Но про себя я прозвала её «Призраком Оперы». Ей это так подходит…»       2 декабря 2016 года       Я забила на дневник и почему-то чувствую себя из-за этого виноватой. Может, это побочный эффект замкнутости? Но в последнее время я была так занята! Ооочень много репетиций. Которые меня совершенно не интересуют. Единственные репетиции, которые меня волнуют, – это уроки с Призраком в логове. Не знаю, помогают ли они, но приятно проводить время с человеком, который: а) не издевается надо мной и б) не подстерегает везде с фальшивым энтузиазмом, как это обычно делает Руби. Мне нравится Руби. Очень. Но я бы хотела, чтобы она перестала вешать мне лапшу на уши. Я же знаю, что звучу ужасно. Все это знают. У неё нет причин врать. В этом нет необходимости. Я могу справиться с правдой. Я рассказала об этом Призраку сегодня вечером, и она спросила, к чему я клоню. Сегодня я была расстроена, поэтому ответила, чтобы она просто сказала, если считает, что я ужасна. Но она этого не сказала. Вместо этого она назвала меня «алмазом негранёным». Я рассмеялась. Я явно не алмаз. Не говоря уже о «неграненом». Но она, конечно, и слышать об этом не хотела. Она отмахнулась и велела мне петь. Я послушалась. В последнее время я пою самые разные вещи. Иногда пьесы, которые мы репетируем в хоре. Иногда я выбираю, что хочу спеть. Мне это нравится. Призрак – великая учительница. Она никогда меня не перебивает, когда я пою. Она всегда ждет, когда я закончу, и я это очень ценю. Если меня перебивают, у меня ощущение, что я начинаю петь еще хуже. После того, как я спела песен десять, мы разговорились. Это мне нравится больше всего. Просто общаться с ней. Она такая таинственная. Будто всю жизнь жила в этом логове. У всех под носом, и никто никогда её не замечал. Пока не появилась я. Занимаясь с ней, я ощутила, будто у меня есть секрет, это в некотором роде приятно. А еще мне начинает казаться, что мы с ней могли бы стать подругами. Боже, мне нужна подруга! Руби замечательная, но она в значительной степени является частью происходящего в хоре. Я аутсайдер, который не умеет петь. Странная к тому же. Как и Призрак. Она тоже не вписывается в театральную жизнь. Она сама мне это сегодня сказала. Что последние несколько лет она жила довольно уединенно. Интересно, почему? Почему? Интересно, как она оказалась в логове? Откуда она вообще взялась?».       4 декабря 2016 года       Сегодня в Париже идет снег. Дороги выглядят так, словно их застеклили, а от ветра дребезжат стекла. Здесь так холодно. Понятно, что в Швеции, черт возьми, зимой тоже холодно! По сравнению со Швецией холод здесь детская забава! Но холод здесь все равно ощущается иначе. Более пронзительно. Мне кажется, это из-за этих огромных пустых залов и просторных комнат. Весь оперный театр похож на чертову морозилку, на улице то же самое. Мы с Руби ходили по магазинам, и, клянусь, холод пробирал даже сквозь мои самые плотные перчатки! Пока мы смотрели одежду, я начала думать о Призраке. Как ей, должно быть, холодно в логове. Я осознала, что хочу сделать для неё что-нибудь приятное. Она мне очень помогает с пением, дает разрядиться всякий раз, как я испытываю трудности, я подумала, что будет только справедливо, если я в ответ сделаю ей что-нибудь хорошее. В одном из магазинов я обратила внимание на красный вязаный шарф, вспомнила, как Призрак вчера часто приподнимала воротник, и подумала: «Почему бы и нет»? Я купила этот шарф. А позже, спустившись в логово, я отдала его ей. Она была удивлена, это было заметно, и, кажется, даже покраснела, когда сказала: «Спасибо, Малютка Лотти. За проявление внимания». Мне правда нравится, когда она зовет меня «Малютка Лотти». Наверное, благодаря этому я чувствую себя особенной. Мне этого так не хватало.       5 декабря 2016 года       Когда мы пошли гулять, Руби спросила, почему я не надела новый шарф. Естественно, правду я ей не сказала. Но втайне порадовалась, что решила подарить шарф Призраку. Она надела его, когда я сегодня пришла в логово. И он ей в самом деле шел. Подарить ей шарф было правильным решением.       7 декабря 2016 года       Чувствую себя подавленной. Я не спала. Ведь это будет мое первое Рождество без папы. Не знаю, как через это пройти. Целый день я чувствовала себя хреново. Когда я пришла в логово, то чувствовала себя не лучше. И Призрак это сразу же поняла. Она расстелила на каменном полу одеяло и велела мне сесть. Я спросила, не начать ли мне петь? Честно говоря, петь мне совсем не хотелось, но мы же занимаемся пением, потому я спросила. Но она ответила, что петь каждый вечер вовсе не обязательно. Вместо этого она попросила меня рассказать. О моем отце. Странно, вообще, проснувшись сегодня, я не хотела о нем говорить, но, когда она попросила, вдруг захотелось. Это стало не так больно. Я делилась с ней всякими мелочами. Воспоминаниями из детства. Как он хмурился, когда играл на скрипке. Как он обычно склонял голову, когда сочинял музыку. Просто делилась различными деталями, которые вроде как не важны, но так для него естественны. Потом я рассказала ей о своем старом доме в Упсале. Она попросила повторить, а, когда я повторила, сказала: «Будь здорова». Это было довольно забавно. Потом она попыталась произнести название города, получилось так, словно она задыхалась. В конце концов я рассмеялась, она тоже. Пожалуй, я впервые услышала её смех. Вернувшись из логова, я почувствовала себя гораздо лучше, кажется, сегодня я смогу заснуть. Посмотрим.       9 декабря 2016 года       Сейчас мы без конца поем рождественские гимны в хоре. Кажется, все прониклись духом Рождества. Я тоже стараюсь, но что-то не проникается. Я все еще много думаю о папе, но я рада, что занятия с Призраком меня отвлекают. Голос у меня все еще не слишком хорош, но, кажется, мне начинает нравиться петь. Это странно, учитывая, как плохо я пою. Мне нравится, как Призрак меня тренирует. Она терпелива, но строга, для меня это идеальное сочетание. Мне нравятся наши последующие разговоры. Я рассказала ей почти все, что можно, о Швеции и о моем отце, она рассказывает о себе по крупицам. Не так уж много. Я до сих пор не знаю, откуда она родом, но она сказала, что живет здесь с восемнадцати лет. Я не знаю, сколько ей сейчас. Может, лет двадцать пять. Она выглядит довольно молодо. Не намного старше меня. Но в логове она уже давно. Я хочу узнать, зачем она сюда приехала и как, но она, кажется, пока не хочет рассказывать. Сейчас я пытаюсь угадать её имя. Это смешно, мы знакомы уже много недель, а она до сих пор не назвала мне своего имени. Я пыталась её уговорить назваться, сказала, что не могу же я называть её «Призрак», но она просто рассмеялась и ответила, что почему бы и нет? По её словам, ей нравится, когда её зовут «Призраком». Она какая-то странная. Понятно, не в плохом смысле. Мне в самом деле нравится её компания».       12 декабря 2016 года       Регина. Её зовут Регина. Она сказала мне это сегодня вечером. Регина. Ре-ги-на. Чудесное имя. Это все, что я могу сегодня сказать. Я устала. Сегодня я правда много занималась.       15 декабря 2016 года       Последнее время я много думала о Рождестве. Как странно будет праздновать его здесь, в Париже, вдали от всего и всех, кого я знаю. Я так скучаю по своим старым подругам из Швеции. Особенно по Керстин. Обычно мы проводили рождественские каникулы вместе, тусили, смотрели банальные фильмы кинокомпании Hallmark и трескали всякую всячину. В этом году ничего подобного не будет. Я почти ничего не слышала о Керстин с тех пор, как приехала в Париж. Мы дружили с детства, а теперь я для неё просто давняя знакомая.       Может показаться, что я проваливаюсь в депрессию, но, клянусь, все в порядке! Наверное, я просто слегка не в духе. Я рада, что в моей жизни появились уроки с Региной. Наверное, она помогает мне держаться на плаву. Да. Оставаться заземленной. Так, как больше никто не может. И чувствую я себя в её логове намного лучше. Сегодня я не пела, зато она спела для меня. Я никогда прежде не слышала эту песню, но она была поистине прекрасна. Она называлась ‘Music of the Night’. Представляете, она сама её сочинила! Разве это не удивительно? Она такая талантливая. Мне так повезло с ней познакомиться».       20 декабря 2016 года       Мы с Руби сегодня ездили на рождественскую ярмарку. Она искала подарок для своей бабушки, живущей в Вермонте. У меня нет бабушки, которой я могла бы отправить подарок. У меня даже отца больше нет. Пока мы бродили по магазинам, я заметила жалость в глазах Руби, и от этого мне стало не по себе. Мне начали лезть в голову разные мысли. Например, как бы мне хотелось, чтобы мне было кому купить подарок. Конечно, я сделаю подарок Руби, но для семьи – это другое. У меня больше не было семьи. Так что мне придется довольствоваться покупкой подарков для друзей. Это мое первое Рождество без отца. Это так странно. Иногда я почти злилась на него. Почему он просто не обратился к врачу сразу, как начал кашлять? Возможно, тогда рак легких бы его не убил! Так или иначе, я замолкаю. Вернемся к рождественской ярмарке. Мы гуляли меж ларьков, и вдруг я кое-что увидела. Музыкальную шкатулку в виде обезьянки, держащей две тарелки. Продавец заставил её заиграть для меня, и причудливая мелодия напомнила мне о Регине. Не знаю почему, напомнила и все. Я смотрела на обезьянку и думала о том, как же давно, должно быть, Регине никто ничего не дарил на Рождество. Мне стало по-настоящему грустно за неё, а не за себя, и я купила обезьянку. Продавец немного удивился. Видимо, никто никогда не интересовался музыкальной шкатулкой в виде обезьянки. Руби тоже удивилась. Она спросила, зачем мне понадобилась старая и ржавая музыкальная шкатулка. Я просто пожала плечами и ответила, что она мне понравилась. Не уверена, что она мне поверила, но неважно. Я знаю, что Регине понравится. Надеюсь, что 25 декабря я её увижу и подарю музыкальную шкатулку. Мне неприятно, что ей приходится встречать Рождество в одиночестве. Честно говоря, эта мысль разбивает мне сердце. Никто не должен оставаться на Рождество один. Тем более она. Думаю, у меня получится захватить для неё немного рождественских печенюшек, надеюсь, они ей понравятся».       25 декабря 2016 года       Итак, уже поздно, наверное, мне пора спать. Но я не могу заснуть, пока не опишу это в своем дневнике. Может, моя потребность все записывать вызывает жалость, но, честно говоря, именно это помогает мне оставаться в своем уме.       Рождество получилось совсем не таким, каким я его себе представляла. Я проснулась в очень плохом настроении. Я думала только об отце. О том, как мы с ним раньше проводили Рождество. Он всегда будил меня, играя рождественские гимны на скрипке. Он всегда начинал с ‘Adeste Fideles’. Потом мы выпивали по чашечке горячего шоколада и желали друг другу счастливого Рождества. После этого мы отправлялись на прогулку перед восходом. Боже, как я по этому скучала, когда проснулась. Я выдавила из себя улыбку для Руби, но она была фальшивой. Мне было так грустно и одиноко. Конечно, я никому об этом не рассказала. Я не хотела быть кайфоломщицей и портить все Рождество. Поэтому я постаралась улыбнуться и притвориться максимально радостной, насколько это возможно во время рождественской вечеринки в общей гостиной. Конечно, сегодня не было никаких уроков. Вместо этого мы слушали рождественскую музыку, ели печенье, пили глинтвейн и горячий шоколад. Это, конечно, было приятно, но я не чувствовала себя частью этого веселья. Руби так старалась меня вовлечь, но она не могла меня развлекать круглые сутки. И это было правильно. Притворяться, что все хорошо, когда на самом деле хреново, было чертовски утомительно.       Пока остальные веселились и смеялись, я думала о Регине. Я не могла выбросить из головы образ одинокой женщины в логове и тихонько выскользнула из гостиной. Никто меня не заметил. Даже Малена, которая обычно за мной присматривала. Я вернулась к себе и нашла музыкальную шкатулку, которую завернула для Регины. Затем я прошла через зеркало. Я вдруг почувствовала себя немного глупо, в голове мелькнула мысль, что Регине не понравится музыкальная шкатулка или она сочтет это идиотизмом.       Войдя в логово, я почти сразу нашла Регину. Она сидела на полу, обхватив колени руками. Просто сидела и смотрела в никуда. Она выглядела такой же печальной, какой я себя чувствовала. Когда я её увидела, у меня в горле встал огромный ком. Она меня не заметила, пока я не подошла вплотную и не окликнула её. Она подняла глаза и слегка улыбнулась. Спросила, что я делаю в логове в Рождество? Я просто пожала плечами и села рядом с ней. И сказала: «Счастливого Рождества». Она ответила: «Счастливого Рождества», а потом мы обе рассмеялись, потому что, наверное, вид у нас обеих был жалкий, мы просто сидели грустные в Рождество. Я вручила ей подарок и она неверяще уставилась на меня. Наверное, ей очень, очень давно никто ничего не дарил, и меня это по-настоящему печалит. Но Регине не было грустно. Она так обрадовалась музыкальной шкатулке и сказала, что хочет написать текст к мелодии, которую наигрывает обезьянка. С нетерпением жду его. Я знаю, это будет хороший текст. Ей так хорошо удаются песни и тексты для песен. Какое-то время мы просто сидели и слушали музыкальную шкатулку, потом она спросила, не хочу ли я поговорить об этом. Ей не нужно было упоминать, о чем именно, я просто начала рассказывать, как сильно целый день скучала по отцу, как мы обычно проводили Рождество вместе, как он играл на скрипке. Она не перебивала. Она просто тихо сидела и слушала, пока я не закончила рассказ. Не стала говорить клише вроде «он всегда с тобой». Она никогда не вешает мне лапшу на уши. Это мне в ней больше всего нравится. Какое-то время мы посидели в тишине, а потом она запела. Это была ‘Adeste Fideles’. Та самая, которую папа играл для меня на скрипке. Я плакала. Не потому, что мне было грустно, а потому, что это было прекрасно. Я это почти прорыдала, когда она спросила, не сделала ли что-то не так. Я заверила, что она не сделала ничего плохого и попросила продолжить петь. Она продолжила. И я поймала себя на том, что придвигаюсь к ней ближе. Я могла бы взять её за руку. Знаю, глупо, но я была искренне взволнована, и она не возражала. Однако я видела, что она удивилась, она неловко похлопала меня по руке, но не попросила её убрать. Честно говоря, я этого не хотела. Я просто хотела сидеть, слушать её и на время забыть обо всем на свете. Иногда её голос подобен успокоительному бальзаму. Когда она поет, я забываю, что мне грустно. Я забываю, как мне было больно. С ней все становится проще. Конечно, я не так планировала провести Рождество, это было лучше, чем то, на что я смела надеяться. Я почувствовала себя не такой одинокой, надеюсь, она тоже».