Out of My League

Джоске скользит взглядом по циферблату часов, отмечая, как стрелки отмеряют время, бесследно утекающее сквозь пальцы. То самое время, которое он невольно упустил три года назад, получив их в подарок на двадцать второй день рождения. Подарок отца, присланный прямиком из какого-то пафосного американского города, название которого Джоске даже не пытался запомнить. Сотрудники бутика, отобранные, наверное, по цвету глаз и длине родословной, подобрали самые что ни на есть элегантные часы, какие только смогли найти. Поначалу Джоске не понимал, какой смысл отец вкладывал в такие спонтанные подарки. Не то чтобы Джозеф Джостар никогда не баловал его действительно стоящими вещами с тех пор, как они познакомились, когда Джоске был ещё подростком. Но на самом деле всё, что приходит на ум, — это оплата учёбы в колледже, когда Хигашиката наконец-то закончил школу и стал совершеннолетним. После этого подарки стали какими-то… необычными, что ли. И Джоске перестал ломать над этим голову. Смысл в том, что, сталкиваясь лицом к лицу с очередным предметом роскоши, он не мог ни оценить его необходимость, ни уловить его скрытый смысл. Только открыв изысканную коробку — нежно-золотистую, сдержанно-яркую — Джоске понял посыл, который Джозеф хотел до него донести. «Чтобы ты никогда не забывал, что время может изменить многое, но только не твоё золотое сердце», — гласила надпись на одной из открыток, вызвав у парня скорее ироничную ухмылку… ну, и, возможно, пару скупых слезинок. И как Джоске Хигашиката ни старался убедить себя, что это просто подарок, один из многих, что ему ещё предстояло получить, кое-что он не мог выкинуть из головы: время не только меняет, оно ещё и забирает. Джозеф был стар, и он прекрасно знал это. Вот почему эти часы до сих пор украшали широкое, тяжёлое запястье Джоске, хоть с похорон и прошёл год с небольшим. Часы, конечно, были дорогие, но по сути своей такая же бесполезная чушь, как и всё остальное — сегодня есть, завтра нет. Именно эта мысль засела в голове Джоске с самого начала. Однако, скорбя, он понял, что в жизни не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Он в последний раз смотрит на часы, сидя в полицейском участке, и вздыхает, увидев, что минутная стрелка стоит на пяти минутах, указывая на то, что он опаздывает на свой обеденный перерыв. Чёрт, надо бы как-нибудь заняться своей пунктуальностью, цыкает Джоске. Офицер пересекает парковку, снова садится в машину. Пообедать ему, впрочем, не судьба: сегодня у него на повестке дня визит в восточную часть Морио, к одному одинокому и чрезвычайно высокомерному мангаке. Дом у Рохана был — без всяких сомнений — огромный. Спускаясь к торговому кварталу от станции, народ обычно таращился на это огромное здание, которое — злая шутка судьбы! — вмещало в себя всего одного жильца; люди называли его не иначе как дворцом. Ведь Рохан скромничать не привык: гостиная, столовая, кухня, мансарда и ещё семь спален — всё по высшему разряду. И это при том, что заполнить все эти хоромы Рохану было явно некем (он ведь не любитель ни вечеринок, ни вообще людей). Каждый раз, приходя к нему (а заходил он, надо сказать, нечасто), Джоске невольно задумывается об этом. Встречи с друзьями, совместная учёба, спонтанные визиты — вот краткий перечень того, что приводило Джоске к порогу этого роскошного дома. Того самого, который они когда-то чуть не спалили дотла. А началось всё с попыток Джоске добиться амнистии от Рохана — он сам всё испортил и пытался исправить. Но сегодняшний визит был другим, более серьёзным. Даже, осмелился бы сказать Джоске, более важным. Он поднимается по лестнице, стараясь сохранять спокойствие. Поправляет фуражку, прикрывавшую его знаменитый помпадур, натягивает посильнее белые перчатки и уже собирается нажать на кнопку звонка… как вдруг дверь с тихим щёлчком открывается сама собой. Руки Джоске предательски дёргаются. На пороге стоит стройный мужчина с тонкими бровями. На его лице ни тени улыбки, только неприкрытое изумление. — Каким ветром тебя принесло, Хигашиката? — холодно спрашивает он. От такого тона сердце у Джоске чуть не уходит в пятки. Было от чего стушеваться: Рохан умеет нагнать жути одним только взглядом. Ещё секунда, и Джоске бы точно сдал назад, но тут он вспоминает, что он, чёрт возьми, не просто пацан с района, а представитель закона. И плевать, что этот закон в лице Джоске сейчас дрожит, как осиновый лист. Выпрямив спину и стараясь не обращать внимания на самодовольно изогнутую бровь Рохана на то, как офицер попытался перенять власть в разговоре с помощью роста, Джоске хрипит: — Я пока ещё при исполнении, так что неплохо бы обращаться ко мне «господин офицер». — А ты по делу ко мне пожаловал? — интересуется Рохан, скрещивая руки на груди и облокачиваясь на дверной косяк. Ну да, конечно, а как же иначе: его невероятные, просто невозможные бицепсы сами себя не покажут. Джоске даже не замечает, как перестаёт дышать. Впрочем, пока ещё не замечает. — Ну, замечательно, — тянет Кишибе, не дожидаясь ответа. Широкая, язвительная улыбка расплывается на его лице, и от этого у Джоске в голове роем проносятся куча вопросов без ответов. — Всего хорошего! Рохан уже почти захлопывает дверь перед самым носом Джоске, но тут того осеняет идиотская, нет, даже гениально идиотская мысль. Настолько идиотская, что нейроны в мозгу Джоске воют и чуть ли не отключаются, лишь бы забыть, насколько плохая это была идея. Короче говоря, в тот самый момент, когда Рохан только начинает закрывать дверь, Джоске суёт руку в проём. По идее, больно быть не должно — ни Джоске, ни Рохану. Но дело совсем не в этом. Из горла Джоске вырывается стон. Автоматически отдёрнув руку, он только усугубляет ситуацию. Художник мог бы, конечно, сделать вид, что ничего не заметил, и запереться в доме. Но он прекрасно понимает, что этого будет недостаточно, чтобы Джоске отстал. Рохан лишь хмуро переводит взгляд на руку полицейского: кровь, проступая сквозь ткань формы, оставляет на ней растущее пятно. Рохан шокированно распахивает глаза и кидается к нему молниеносно, но Джоске тут же отступает, как только чувствует прикосновение тонких пальцев к ране под одеждой. — Джоске, дай посмотрю. — Да всё нормально, — Джоске не хочет нагружать Рохана чувством вины. Не хочет, чтобы тот считал себя в долгу или обязанным сделать что-то сверх своей меры. — Зря я полез. Кишибе, судя по тому, как стремительно его лицо меняет оттенки красного, злится ещё сильнее. — Да заткнись ты! Я прекрасно понимаю, что у тебя столько кровищи не от этого! — Я полицейский, это тоже часть моей работы. — И где, скажи пожалуйста, твои мозги? Такие раны нужно обрабатывать! Не будь идиотом, ты же у нас тут самый умный, должен понимать, что можно занести инфекцию и умереть. У Джоске неприятно переворачиваются внутренности. То ли от враждебности Рохана, то ли, наоборот, от её отсутствия. Видеть его заботливым — тем более, к нему — непривычно. Хоть и Рохан умеет быть настойчивым, даже упрямым, когда хочет, конечно, да и вообще привык быть лучшим во всём, за что брался. Не терпит неизвестности и всегда старается докопаться до сути. Хигашиката невольно задумывается, восхищаться ему Роханом за это или нет, и о том, что для Heaven’s Door лучшего стенд-юзера и не придумаешь. — Да сказал же уже, всё нормально, Рохан. Давай, я пойду. — Нет, — чеканит тот, указывая на дверь. — Заходи, я сам этим займусь. — Чё? — полицейский почти уверен, что у него появились проблемы со слухом. — Хигашиката Джоске, — ворчит Рохан, точнее, рычит его имя так, что у того пробегает мороз по коже. — Мне прекрасно известно, что в твоём черепе пустота звенит с рождения. Если ты по-хорошему не войдёшь, я тебя силой затащу. Джоске мечтает сейчас разозлиться, чтобы ему хватило смелости и раздражительности сказать ему, что не пойдёт никуда, но что-то внутри (яростно борясь с накатившей паникой) вопит громче любого желания развернуться и сделать вид, что ничего не было. Дом Рохана практически не изменился с его последнего визита. Более того, если рассуждать логически, Джоске с лёгкостью заявил бы, что некоторые из паутинок и с микроскопической точностью расставленная мебель за все эти годы не сдвинулись ни на миллиметр. Всё те же пустые стены, всё то же прерывистое эхо, блуждающее по дому — словно время здесь остановилось. Из настоящих, заметных изменений — только ремонт, затеянный Роханом из-за «случайного» пожара, о котором Джоске знает куда больше, чем следовало бы. Он шипит, чувствуя, как мышцы начинают покалывать, когда Рохан закрывает за собой дверь и, бросив на офицера надменный взгляд, направляется в гостиную к широкой лестнице. — Жди на диване, — бросает он через плечо. — Проверю, есть ли у меня аптечка, а ты — ни с места! Всё ещё не веря в происходящее, Джоске со вздохом опускается в кресло — и тотчас скрипят все его суставы, будто напоминая о бренности бытия. Непонятно было, зачем Рохан его буквально затащил к себе — если у него, вдруг, и аптечки-то давно нет. — Да как будто я могу так просто уйти, ага, — бурчит Джоске себе под нос. Задумавшись, Джоске сидит не шевелясь, размышляя о том, как одинок, должно быть, Рохан, и что с ним будет, если вдруг что-то случится. Кто поможет? Миллионы поклонников — это, конечно, хорошо, но толку от них в такой ситуации… Однако, размечтаться Джоске не даёт вернувшийся Рохан — с подходящим по случаю чемоданчиком: небольшим, но вместительным. Он садится рядом с Джоске, положив аптечку себе на колени, и, достав из неё пузырёк с антисептиком, бормочет: — Кажется, срок годности ещё не вышел. Джоске морщится и качает головой. — Надеюсь, твоя еда не так безнадёжно устарела, как твои лекарства. — Ну, в любом случае, ты это проверять сегодня не будешь. Рохан тянет ему руку, ожидая. Джоске пару секунд мечется, но потом, тихонько простонав от досады, сдаётся и кладёт свою. Стоит пальцам Рохана коснуться его кожи, как по телу разливается странное ощущение. Рохан осторожно отодвигает рукав, обнажая раны на руке Джоске. Джоске и представить себе не мог, что у Рохана такие мягкие, почти нежные руки. Впрочем, Хигашиката решает, что это, должно быть, профессиональное — всё-таки мангака, внимание к деталям и всё такое. Брови Рохана сходятся на переносице, когда он видит запёкшуюся кровь. Он легонько щипает повреждённые места. — Блять! Больно же! — восклицает Джоске. — Зачем нужно было это делать? — Кто знает, — Кишибе пожимает плечами, изо всех сил стараясь продолжить свою работу. Джоске срочно нужно оказаться за дверью этого дома. Рохан аккуратно протирает края раны, обрабатывая самые воспалённые участки антисептиком и стирая остатки крови. Джоске тихо рычит, когда Рохану приходится посильнее надавить на один из порезов, заставив его вздрогнуть от почти невыносимого жжения йода. — Забавно, — тихо хихикает Рохан, на мгновение прерывая свои манипуляции. — Нравится смотреть, как я мучаюсь? — ворчит Хигашиката, наблюдая, как тот берёт бинты и отрицательно машет головой. — Смотреть, как ты ноешь, хотя когда-то тебя практически проткнуло двумя здоровенными палками, — он разворачивает бинт, отведя руку Джоске назад, собираясь начать перевязку. Парень замирает, не в силах пошевелиться. Рохан моргает, осознавая, что только что сказал, и виновато поднимает взгляд на ошеломлённого Джоске. — Прости. — За что извиняешься? — спрашивает Хигашиката, слегка повысив голос. Рохан съёживается в кресле, всем своим видом выражая напряжение, которое полицейский не может расшифровать. — Не стоило мне напоминать тебе об этом. Всё теряет смысл. Джоске вспоминает, что гнало его сюда, к дому Рохана. — За такое не извиняются, — будто это могло кого-то не задеть. Будто сам мангака — не часть этой истории, из которой оба вот уже почти десять лет носят шрамы на сердце. — Что я тебе наплёл тогда пьяным, Рохан? — Без понятия, о чём ты, — отвечает тот, выстраивая те же защитные барьеры, что и Джоске — знакомый почерк. — Не ври. Ты прекрасно помнишь тот вечер. И был трезв как стёклышко. Не нужно притворяться. Изумрудные глаза Рохана расширяются, но ненадолго. Взгляд мгновенно твердеет, становится почти обвиняющим. Будто он не понимает, зачем полицейский снова ворошит прошлое. — Ты пришёл ко мне из-за этого? Хигашиката теребит жёсткую ткань формы, рассматривая перевязку на руке. — Остались пробелы, которые я не могу заполнить. Они молчат в ожидании того, что должно быть сказано, но что никто не решается произнести. В этом положении, когда Кишибе Рохан сидит рядом с ним во всем своём изысканном виде, невозмутимо обрабатывая его раны, Джоске замечает, как последние несколько лет, которые они прожили своими жизнями, сделали Рохана маленьким. То есть, сделали Джоске большим, если рассуждать логически. Он кажется теперь ещё более хрупким, утончённым, саркастически тонким по сравнению с Джоске — что забавно, ведь художник не обделён в плане рельефных мышц и стандартизированного телосложения. Но всё равно, несмотря на внешность, Рохан никогда не был и не будет слабым, с какой стороны на это ни посмотри. Поэтому он оказывается более решительным, когда берёт один из своих бинтов: такой спокойный, что полицейский глупо моргает два раза, прежде чем поверить, что, возможно, он воспринимает всю ситуацию как нечто само собой разумеющееся. Художник пожимает плечами, когда заканчивает. — Ты начал с того, что говорил, будто чувствуешь себя безответственным полицейским, — заявляет старший, возвращая к себе внимание Джоске. Тот ощущает, как волна едкого жара согревает его тело, когда постепенно понимает, о чём он. — Я знал, что ты пьян, и, честно говоря, не планировал с этим разбираться. Ты просто продолжал преследовать меня и настаивать на разговоре. Я просто устал пытаться тебя избегать, поэтому позволил тебе говорить столько, сколько ты захочешь. Однако, всё становилось ещё более неловким, когда ты продолжал бормотать, а я не мог понять точно, о чём ты вообще. Джоске чувствует, как у него слабеют колени. Жестом он показывает Рохану продолжать. Тот еле сдерживает панику, которая отражается в дрожащем голосе. — Ты говорил, что твой дед не одобрил бы того, кем ты стал, и я решил спросить тебя об этом. А потом… — мангака делает паузу и приподнимает подбородок, позволив Джоске рассмотреть его тонкое, красивое лицо. Его фарфоровая кожа подчёркивает самодовольство, которое его эгоцентричная натура редко скрывала и которое всегда было частью его личности. — Ты умолял меня использовать на тебе мой стенд и заставить забыть о Кире. Хигашиката замирает, не в силах пошевелиться. Рохан отводит взгляд, давая ему время собраться с мыслями. Грязная просьба, далёкая от какого-либо чувства справедливости. На самом деле, Джоске понимает, что нет лучших слов для описания того, о чём он просил. Джоске нравилось осуждать. Что-то внутри него ликовало, когда он вступал в споры, уверенный в своей правоте и неизменной победе. Прозвище «хулиганьё», полученное им в старшей школе, не было случайным. Он с удовольствием пускал в ход кулаки, усмиряя зарвавшихся задир и самодовольных старшеклассников, лишённых малейшей капли сочувствия. Доставляло удовольствие преподать им урок, показать, как нужно себя вести. В этом не было ничего плохого, думал Джоске. Он верил, что способность его стенда, Crazy Diamond, лишь отражала его стремление к справедливости, делала его тем самым орудием возмездия, которое наказывало и награждало по заслугам. Даже если это означало вернуться домой с синяками. Так продолжалось до того самого дня, пока он не встретил своих лучших друзей, столкнувшись с суровой реальностью, разрушившей его иллюзорную картину мира, в которой он, Джоске, был вершителем судеб. Число людей вокруг, нуждавшихся в его осуждении, росло с пугающей скоростью. Не нужно было прилагать особых усилий, чтобы среди злодеев, личностей с сомнительной репутацией и опасными способностями найти тех, кого немедленно хотелось призвать к ответу. Оказавшись в стенах больницы Будагаока, с истерзанным телом и воспоминаниями о битве с Кирой Йошикаге, Джоске страдал. Плакал оттого, что горький вкус победы был отравлен осознанием собственной неправоты. Он корил себя за то, что радость от победы над Кирой была сильнее, чем радость от спасения города. Так он и стал образцовым полицейским, который в приступы посттравматического стресса злоупотреблял властью, наказывая сверх меры, втайне от всех. В такие дни Морио, пожалуй, угрожала опасность, и Джоске от всего сердца желал просто перестать существовать. И вот теперь тот, кого он не раз избивал в прошлом, сидел рядом и заботливо обрабатывал его грязные раны, словно те того стоили. Тот, кого он когда-то осудил не только за попытки убить самых дорогих ему людей, но и за то, кем он сам являлся. Джоске знал, что его причёска давно вышла из моды и была странной, но ничего не мог с собой поделать. Нужно было на что-то сваливать вину за собственные промахи, и причёска казалась идеальной мишенью. Рохан проводит рукой по волосам, прерывая его сумбурные мысли, и поднимается. Собирает в чемоданчик медикаменты. — Мне нужно возвращаться к манге. Я как раз работал, когда ты заявился. Джоске с трудом верит своим ушам. Неужели Рохан бросил всё ради него? Он едва сдерживается, чтобы не спросить, не использует ли он этот случай с перевязкой как референс для своего «Pink Dark Boy». Всё же не стоит испытывать судьбу. Полицейский снова смотрит на часы и видит, что до конца перерыва остаётся всего несколько минут. — Верно. Мне тоже пора. Мангака провожает его до двери. Они двигаются бесшумно, словно стараясь не замечать произошедшего. На пороге Кишибе удерживает его за левое плечо — Джоске сразу пронзает странное ощущение, похожее на удар током. — Не забудь поменять повязку. И зайди, если понадобятся обезболивающие. Какое-то мгновение Хигашиката просто стоит, ошеломлённый новым, незнакомым чувством, захлестнувшим его. Он видит, как аура Рохана окрашивается новыми, неожиданными красками, словно за его спиной рассеивается туман. Джоске не может сдержать улыбки. Его драгоценное золотое сердце тает, оставляя после себя лишь кусок грязной ненавистной меди. — Спасибо, Рохан. Рохан не удивляется. Самодовольно скрывается в полумраке дома, стараясь не показывать лица, хотя Джоске точно знает: Рохан улыбается. — Тц. Порой я забываю, что ты уже не тот взбалмошный подросток, Хигашиката Джоске. И я рад, что не ошибся. Джоске что-то хмыкает в ответ и спускается по ступенькам крыльца. — Мне нравится твоя лесть, — он бросает прощальный взгляд на Рохана, тот отвечает ему тем же. — Просто… береги себя.