Out of My League

— Ты пьян, — заявляет Джоске. — Не пьян я, — огрызается Рохан, на мгновение прервав путешествие вилки к губам и наградив Джоске раздражённым взглядом. — Просто мне жарко от перца чили. Джоске хмыкает, слыша, как нелепо звучат оправдания Рохана — лицо того пылает, а голос слегка подрагивает. — Ну, я что-то не припомню, чтобы добавлял столько специй в еду. Так что спишем всё на алкоголь. — Да какая разница! Ты только и делаешь, что выводишь меня из себя, критикуя мою внешность и самооценку, а теперь ещё и прицепился к тому, что я пью дешёвое пиво. И это после того, как я похвалил твою стряпню! И ведь, если хорошенько подумать, Рохан прав. Однако он ни капли не жалеет, что этим днём, после долгих мучений на кухне и сражений с собственными кулинарными способностями, пригласил мангаку отобедать. — Извини, кажется, не расслышал, — гудит Джоске, делая ещё один глоток пива и с ухмылкой поглядывая на сидящего напротив Рохана. — Повторишь? Рохан опускает вилку. На лицо вновь возвращается раздражённое выражение, он лишь проводит языком по губам, слизывая остатки соуса. Сегодня мангака выглядит безупречно, как никогда. Он сидит в мягком кресле на кухне у Джоске, закинув ногу на ногу, и пьёт пиво с таким видом, будто это просто фруктовый сок. Джоске ловит себя на мысли, что слишком пристально на него пялится. — Паста пересолена. В следующий раз добавляй меньше соли, а то заработаешь себе гипертонию, — замечает Рохан таким безразличным тоном, что Джоске едва сдерживается, чтобы не надуть губы, как обиженный ребёнок. — А пять минут назад ты говорил совсем другое, — усмехается он. — Ладно, учту твою критику. Тоже не хочу, чтобы ты заболел. Джоске всё ещё помнит тихий вздох Рохана, когда тот нахваливал его блюдо, уплетая еду с невероятной для взрослого мужчины скоростью. — И что это значит? — интересуется Рохан. — А то значит, что ты ещё не раз попробуешь мою, как ты выразился, стряпню, — серьёзно заявляет Джоске, наконец-то доев свою порцию. Судя по удивлённо приподнятой брови, мангака так ничего и не понял. Хигашиката поникает, прикрывая лицо руками, и ощущает, как под действием алкоголя к нему приходит храбрость. — Я тут за тобой наблюдаю последние пару дней, и знаешь, твои пищевые привычки — просто ужас. Решил взять шефство на собой. Кажется, эти слова застают Рохана врасплох. Он уставляется на тарелки, будто пытаясь найти в них ответы на все вопросы, а затем корчит гримасу, которая, вероятно, должна была изображать улыбку. — Я не ребёнок, Джоске. Слава богу, взрослый человек, и сам разберусь, как питаться и что для меня норма. И не смей делать поспешных выводов, только потому что меня однажды вывернуло на тебя. Вот он, Рохан во всей красе: закрывается, прячется. Но Джоске-то уже давно понял, что все эти стены, которые тот вокруг себя возводит, — бутафория; картонка, не больше — и пробить их не составит труда. — Считать нормой, что один день ты ничего не ешь, а на следующий набиваешь желудок до отвала? — парирует Джоске. Его голос невольно становится ниже, бархатнее — и Рохану это даже нравится. Однако, он только безразлично фыркает и тянется за банкой, но Джоске успевает перехватить её, заставив Рохана закатить глаза и откинуться на спинку стула. — Не знал, что ты теперь в детективы подался. Ладно, спишем на твой профессиональный интерес. Кстати, я отказываюсь от твоей помощи. — Я серьёзно, Рохан. Художник скрещивает руки на груди. — Не твоё дело. — Может просто выслушаешь уже? — просит полицейский как можно спокойнее, опуская стакан на стол. Но Кишибе, кажется, и не думает сдаваться. — Я могу готовить тебе обед каждый день и приносить порцию на работу. До уровня Труссарди мне, конечно, далеко, но он точно не смог бы приносить тебе еду вовремя и в нужных пропорциях. Неловкое молчание повисает между ними. И дело даже не в том, что Джоске сказал что-то эдакое или не так подал свои слова. На самом деле в его словах не было ничего нового или необдуманного. Джоске говорил серьёзно, признавшись, что какое-то время наблюдал за ним. Он стал чаще заходить в ресторан Труссарди в течение месяца: не только ради того, чтобы насладиться видом, который не каждый день увидишь, но и чтобы понаблюдать за тем, как Кишибе Рохан обычно питается. Он долго вынашивал свой план, прежде чем пригласить его к себе домой, будучи уверенным, что Рохан не откажется. Полицейскому всё ещё тяжело говорить о своих чувствах к мангаке, но Джоске считает, что если он — единственный, кто может Рохану помочь, то нельзя медлить ни секунды. Кишибе сидит не шевелясь, и только его длинные пальцы медленно скользят по краю пустой банки. Рохан хмыкает, глубоко вздохнув и улыбнувшись самому себе. — Ты меня пугаешь, Хигашиката Джоске. Начинаю думать, ты затеял какую-то хитрую эмоциональную игру, где моё спокойствие постоянно под угрозой. — Да не опустился бы я до такого, — фыркает Джоске, вставая из-за стола. Он берёт свою тарелку, после чего и Рохана. Они молча убираются на кухне. Джоске моет посуду и расставляет тарелки по местам, а Рохан тем временем их сушит. Вытерев руки, художник бросает взгляд на часы, висящие на противоположной стене. — Мне пора, а то я сейчас совсем пьян буду. Джоске оборачивается, убирая последнюю вилку в ящик. Его веселит реакция Рохана. Представить, что тот боится показаться пьяным! А ведь у Джоске в холодильнике ещё пара банок пива припасено. — Да ладно тебе, скрывать нам нечего. Кишибе же направляется к вешалке за пальто. — Я не об этом беспокоюсь, Джоске. Джоске глубоко вздыхает, провожая взглядом хрупкую спину удаляющегося Рохана. Он вспоминает, как тот уходил отсюда в первый раз: измученный бессмысленными сомнениями и обречённый вернуться в свой пустой, одинокий дом, где компанию ему составляли лишь безжизненные стены. Почему же ему так не хочется отпускать Рохана? — Не будем больше пить, — выпаливает он импульсивно, заставляя художника остановиться. — Мы… можем посмотреть фильм. — И что же ты предлагаешь? — интересуется Рохан, и на его незабываемо притягательном лице расцветает улыбка. Джоске, честно говоря, об этом не подумал. Он просто хватается за первую мысль, промелькнувшую в голове, — за ту самую, которая хранилась в его коллекции дисков. Полицейский нервно сглатывает, пряча дрожащие руки за спину. — Почтальонский блюз? Рохан убирает руку от входной двери и, покачав головой, снимает пальто, возвращая его обратно на вешалку. — Уговорил.

***

Джоске бросает взгляд на часы. Полчаса как они уселись смотреть фильм, и всё это время полицейского не покидает странное чувство неловкости. Он даже поделился с Роханом своим лучшим пледом — вдруг тому холодно? Но они сидят на диване, как два чужих, хотя и стараются изобразить интерес к фильму, который оба видели ещё до того, как наступил новый век. Пару раз Рохан, конечно, отпускает едкие замечания по поводу выбора Джоске, но тот не обижается — ещё бы, фильм-то про полицейские будни. Наконец, когда на экране воцаряется относительная тишина, Джоске решается. Он переворачивается на другой бок, на мгновение поймав на себе взгляд художника, и говорит: — Ну и когда ты собираешься рассказать мне, что заставило тебя нарушить твой священный обет неприкосновенности к алкоголю? Челюсть Рохана расслабляется — похоже, он только этого и ждал. Устроившись поудобнее и поджав ноги, он отвечает: — Мой редактор. — Не понял, — бросает Джоске, наблюдая, как Рохан прокашливается. — Мой редактор больше со мной не работает. Всё, это конец, никто не хочет со мной работать. Джоске на пару секунд зависает, пытаясь понять, стоит ли спросить, не шутит ли тот. Он склоняется скорее к тому, что Рохан его разводит, — потому что, если бы это была правда, то ему-то обязательно сообщили бы об этом в самую последнюю очередь. Но взгляд усталых, серьёзных зелёных глаз выдаёт в нём неподдельное отчаяние. Кишибе внезапно ёрзает и качает головой. — Наверное, это я сам виноват. Честно говоря, думаю, я устарел. — Господи, Рохан, ты надумываешь, ты ни капельки не устарел, — возражает Джоске, вкладывая в свои слова всю искренность, на которую способен. Он ставит фильм на паузу и полностью сосредотачивается на художнике. — Ну, он так не считает, — Рохан иронично хмыкает, но в его голосе Джоске слышит оттенок горечи, от которого у самого неприятно щемит в груди. — Сбежал к какому-то низкопробному мангаке, который только и может, что рисовать сиськи да драки без смысла. А ведь моя манга намного лучше! Джоске не замечает, как слова Рохана уносят его в прошлое, заставляя переживать давно забытые обиды. Вот он снова чувствует на плечах тяжесть дождя и слышит голос своего капитана, хвалящего одного из новичков. Тот же тон, те же слова, что и раньше — когда-то они были адресованы ему, Джоске. Вот капитан взволнованно сжимает его руку, хваля за успехи… пока не видит, как он, Джоске, впадает в неуправляемую ярость во время тренировки. С того момента в его глазах что-то меняется. У него появляется новый любимчик — более перспективный, более послушный, более… удобный. Джоске вздыхает. К чему все эти воспоминания? Он проводит рукой по затылку, бросая одну из подушек Рохану на колени. — Не переживай так сильно, — говорит Джоске, ободряюще сжимая плечо Рохана. — Уверен, всё образуется. В Японии множество прекрасных издательств, и только идиот откажется с тобой работать. Рохан рядом ёрзает, недовольно фыркая в ответ. Джоске решает немного подразнить его и кончиками ледяных ступней касается его ног. Рохан вздрагивает и, швырнув ему в лицо подушку, ругается себе под нос. — Вот и весь я: как на ладони. Наслаждайся моим фиаско. А теперь отмотай назад, пожалуйста. Хочу ещё раз увидеть выражение лица Саваки, когда он читает письмо о девушке из больницы. — Как пожелаешь, — усмехнувшись, отзывается Джоске и отматывает фильм. После этого разговор течёт легче. Джоске глупо шутит о драматичных сценах, а Рохан, словно истинный знаток кино, лишь снисходительно хмыкает и раскрывает настоящий, глубинный смысл происходящего на экране. К шести вечера фильм заканчивается. Рохан уже собирается будить задремавшего Джоске, как только на экране появляются финальные титры. Джоске с трудом прогоняет сон, стараясь изо всех сил не уснуть, пока не проводит гостя. Рохан уже натягивает пальто — ровно так же, как и в прошлый раз. В голове у Хигашикаты всплывает одна важная деталь. — Окуясу в следующем месяце приедет. Кишибе смотрит на него искоса, неторопливо закутываясь в тяжёлый кашемир. — Не припомню, чтобы у него намечался отпуск. — В этом году зима бушует не на шутку, — объясняет Джоске, с трудом выуживая из затуманенного алкоголем сознания слова приятеля. — В Токио скоро настоящая метель начнётся, вот Окуясу и отпустили на все четыре стороны. Пусть и на пару дней, но я рад, что скоро увидимся. Мангака молчит лишь мгновение, кивает и направляется к выходу. Улыбнувшись краем губ — от чего у Джоске почему-то свербит в желудке, — он говорит: — Приготовь кацудон на следующей неделе. Дверь открывается, давая увидеть падающий снег, который уже успел устлать улицу толстым белым ковром. — Это моё любимое блюдо. Рохан останавливается на пороге и, глубоко вздохнув, поворачивается к Джоске. Лицо Хигашикаты заливает краска — такой яркий румянец, да ещё и с таким смущённым видом, что Рохану немедленно хочется это зарисовать. В животе у Джоске всё сжимается, будто стайка бабочек вдруг превращается в стаю злых ос, готовых в любой момент его ужалить. Наконец, Джоске берёт себя в руки — не без труда, конечно, — и задаёт вопрос, который давно его мучает. — Я что, флиртовал с тобой? — спрашивает он, не в силах оторвать взгляд от золотых серёжек Рохана, которые покачиваются на морозном ветру, заставляя его фарфоровую кожу ослепительно блестеть на фоне белого снега. — В смысле, когда был пьян. Выражение лица Рохана становится серьёзнее. Джоске замирает на месте. Что будет сейчас? Рохан рассмеётся ему в лицо? Или выпустит свой стенд и проклянёт его на веки вечные? Остаётся только ждать и надеяться на лучшее. Рохан делает едва заметный жест рукой, приглашая Джоске подойти ближе. Полицейский, сглотнув, осторожно приближается, но Рохан, как только тот оказывается на удобном расстоянии, двигается навстречу и, обжигая горячим дыханием, шепчет ему на ухо: — Ты так сильно хочешь меня трахнуть, что выглядишь невероятно тупо. Джоске лихорадочно пытается убедить себя, что быть тупым — не такой уж и страшный грех. Правда же?