Out of My League

Джоске, пошатываясь, добирается до порога и нажимает на дверной звонок. Пальцы в темноте ложатся на кнопку, за жалюзи не горит свет. Он смотрит на часы: три часа ночи. Простонав, Джоске проводит рукой по форме, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, а в теле отзывается тупая боль. «Худший день на работе», — проносится у него в голове. Кто бы мог подумать, что один из преступников, которых когда-то посадил его дед, окажется на свободе спустя пятнадцать лет? И ему, видите ли, не понравилось, что офицера Хигашикату — уважаемого полицейского с многолетним стажем — убил не он, а какой-то там случайный бандит. Джоске, разумеется, приходится разгребать последствия: снова отправлять этого психа за решётку и заниматься бумагами до конца смены. Выходить из участка, словно не чувствует раны в животе. Только вот это не объясняет, почему он сейчас стоит у порога Рохана, а не мчится в ближайшую больницу. Где искусные руки врачей обработали бы рану, наложили швы, назначили лечение и, упаси боже, обнаружили бы ещё с десяток болезней, о которых он и не подозревает. Может, всё дело в том, что Джоске ненавидит больницы. Впрочем, если подумать, то всё очевидно: лучшие врачи мира не в силах дать то, что дарит ему своим присутствием Рохан. Едва дверь приоткрывается, как Хигашиката убеждается в этом. Глаза Рохана расширяются от ужаса, стоит ему увидеть залитую кровью грудь, но страх длится лишь мгновение — у Джоске подкашиваются ноги, и он оседает на плечи художника. Прижимая парня к себе и поднимая на второй этаж, Рохан оказывается куда сильнее, чем можно было предположить. Здесь он спокойно, как и в прошлый раз, принимается обрабатывать раны. — Уверен, что всё делаешь как надо? — спрашивает Джоске. Лицо его кривится от боли, пока мангака с пугающей невозмутимостью стягивает края раны. Форменная куртка валяется где-то в студии Рохана, и холод заставляет обнажённые мышцы сводить судорогой. — После того случая я обновил свои инструменты, — роняет художник, отрезая лишнюю нить. Его спокойствие воскрешает в памяти полицейского смутные образы из кабинета физиотерапевта. Оценив проделанную работу, Рохан готовится проткнуть иглой правый бок Джоске. — И, может быть, даже поднаторел в искусстве шитья. Но это неважно. Хигашиката старается изо всех сил не представлять, как Рохан тренирует свою ловкость на каких-то медицинских тренажёрах, но, судя по всему, выходит не очень. Честно говоря, его греет мысль, что Рохан вообще озаботился и потратил своё время на подобную ерунду. В конце концов, талантливый человек талантлив во всём, что ли. Полицейский тихонько стонет, чувствуя, как игла вонзается в рану, и вымученно улыбается. — Надеюсь, ты меня не угробишь, Рохан. — Если бы всерьёз об этом беспокоился, то не ломился бы ко мне посреди ночи, — парирует мангака, и по нахмуренным бровям Джоске понимает: шутки сейчас неуместны. — Ты прав… Извини. Кишибе перестаёт возиться с его боком и устремляет взгляд на деревянный пол с таким видом, словно хочет прожечь в нём дыру. Чувствуя всё большую вину, Хигашиката рассматривает тёмные круги под глазами Рохана — недвусмысленный отпечаток бессонных ночей. — Я всё равно не спал, не волнуйся. Можешь остаться на ночь, если не против спать в одной из гостевых комнат, — предлагает Рохан. Естественно, Джоске удивлён. Он и подумать не мог, что когда-нибудь проведёт больше пары часов в особняке художника, хотя сама по себе идея была не так уж плоха. Парень сравнил это с недавним пребыванием Рохана у него дома — интересно, как оно будет на этот раз? Всё же, сама мысль о возможности выяснить, как мангака встречает утро… да ещё и предположение, что получится разделить с ним завтрак… всё это оказывается весьма… будоражащим кровь. Джоске живо представляет, как всё пойдёт прахом, если Рохан вдруг передумает. И, как и всегда перед лицом подобной возможности, любопытство требует всё новых и новых подробностей. Он облизывает губы, наблюдая, как мангака заканчивает обрабатывать порез. — У моего Crazy Diamond не такой уж большой потенциал к развитию, но за эти годы я научился ускорять заживление царапин, — делится Джоске. На самом деле, это не требовало особых усилий: Хигашиката развивал способности постепенно, с помощью маленьких тестов и постоянных тренировок. — Коичи рассказывал, как ты ослепил его с помощью Heaven’s Door, а потом вернул ему зрение. Я вот думаю, ты бы смог использовать свой стенд для лечения? — Мой стенд не умеет исцелять, — отвечает Рохан. — Я могу лишь отнять то, что у тебя есть, или вернуть то, что тебе принадлежало. Понятно. Джоске и не думал об этом. Конечно, ведь главная страсть Рохана — это различный жизненный опыт, он и составляет саму его суть. Логично предположить, что управлять несуществующими воспоминаниями он не способен. Впрочем, эта маленькая деталь не умаляет мощи стенда и не ограничивает Рохана в возможностях влиять на чужие решения. — Он всё равно очень сильный, — замечает Джоске. — Захотел бы — мигом весь мир завоевал бы. — Ага, только мне и своих забот хватает, — Рохан крепче сжимает в руке ножницы, делая последний стежок. Хигашиката понимает: художник прекрасно осознаёт весь масштаб своих способностей и не раз думал об этом раньше. Тот тихо кашляет и со вздохом добавляет: — Если тебе интересно, президентом США становиться не планирую. Джоске тихонько смеётся. Как же глупо осознавать, что он справился с Heaven’s Door при помощи собственной неконтролируемой ненависти. Чёрт, он абсолютно уверен, что вся эта разница в силах теперь не значит ровным счетом ничего. — А тебе самому не тяжело всё помнить? — спрашивает он. Рохан замирает на полуслове. На его лице мелькает нерешительность, словно он никогда не задумывался об этом раньше. Вопрос-то пустяковый, но Джоске становится не по себе: выходит, он единственный страдает от ноши, которую делит с мангакой? К тому же, тот как раз проводит пальцем по его шраму… Понятно, что все переживают травму по-разному, но… — Кажется, я просто стараюсь не вспоминать, — наконец отвечает Рохан и зарывается рукой в волосы, окончательно сбивая Джоске с толку. Тот следит за каждым его движением — вот мангака стаскивает с головы повязку, и по лицу водопадом рассыпаются зелёные пряди, скрывая его почти целиком. Хигашиката невольно сглатывает, разглядывая крошечный белёсый шрам, на который указывает Рохан — на бледном лбу он виден особенно отчётливо. — Мне было четыре года. Рейми выбросила меня из окна, чтобы Кира меня не поймал. Джоске мысленно корит себя, чувствуя, как нервы натягиваются до предела. — А я-то думал, у тебя там лысина, — бормочет он. — Теперь даже как-то неловко. — Ты просто идиот, — выдыхает Рохан. Полицейский не сводит с него глаз, пока тот поднимается на ноги. — Продолжай в том же духе — помрёшь и поминай как звали. Хигашиката, натягивая футболку, ерошит свои тёмные волосы — он совершенно не знает, как реагировать на подобное заявление. — Всё не настолько уж и ужасно. Рохан, прижимая к груди аптечку, смотрит на него с укоризной. Атмосфера трещит от напряжения и игнорировать слона в комнате становится невозможным. — Хочешь, чтобы меня и дальше каждый день наизнанку выворачивало? — спрашивает он ледяным тоном, и Джоске застывает на месте. Рохан закусывает губу, поражённый собственной бестактностью. — Никто бы и не узнал, что знаменитый мангака — булимик, не суй ты свой нос куда не просят. Слегка бы помучился, да и загнулся где-нибудь в больнице в полном одиночестве. Джоске будто током прошибает. Становится хуже, чем от собственных язвительных слов — или нет, если вдуматься, ведь эти слова ранили другого человека. А Джоске больше не хочет ранить Рохана. Никогда. Кишибе уже на пороге, но Джоске перехватывает его запястье, останавливая. Лицо его серьёзно, взгляд — непоколебим. Мысль о мире, где нет Рохана, обжигает грудь нестерпимой болью. — Не вынуждай меня снова тебя бить. Вот уж парадокс так парадокс… Мангака тяжело вздыхает и опускается на кровать, молча предлагая Джоске сесть рядом. Едва тот приближается, Рохан обнимает его за шею, и Хигашиката на мгновение замирает, уткнувшись лицом в его разгорячённое тело. — Ты и так делаешь всё возможное, Джоске, — шепчет Рохан. Хигашиката выдыхает, уткнувшись носом в мягкий свитер Рохана — тот самый, в котором мангака был с самого утра. Он осторожно обхватывает его за талию, прижимаясь ещё теснее, и Рохан снова тихонько стонет. — Приятно пахнешь, — бормочет Джоске. Рохан усмехается и переплетает их ноги, зарываясь пальцами в волосы Хигашикаты. Причёска Джоске, и без того растрёпанная, окончательно превращается в беспорядок. От ласковых прикосновений его клонит в сон, однако заснуть, свернувшись калачиком рядом с Роханом, невозможно — каждая клеточка тела ощущает тепло мангаки, словно их души соприкоснулись. Ни с кем ещё у Джоске не было такой близости. По крайней мере, не вот так. Он всё ещё не может поверить, что лежит в объятиях Рохана — и тот отвечает ему взаимностью, повинуясь тому же чистому, искреннему желанию. Сердце мангаки бьётся у самого его виска, пробуждая волну нежности, и Джоске едва замечает, как поднимает голову, встречаясь с Роханом взглядом. Тот смотрит на него, и Хигашиката совершенно не может понять, что выражает этот взгляд. Полуприкрытые зелёные глаза, слегка раскрытые губы… перед Джоске словно открывается новая реальность, боль и усталость исчезают бесследно. В этот момент он думает, что лучшего лекарства и быть не может. — Ты красивый, — шепчет Джоске, целуя Рохана в челюсть. — Ого, правда? Неужели у тебя появились глаза, — фыркает тот в ответ. — Я серьёзно, — улыбается Джоске. — Не могу найти в твоей внешности ни единого изъяна, Ро. Зрачки Рохана расширяются. Его щёки наливаются такой краской, что Джоске с трудом сдерживает смех — как бы не порвать только что наложенные швы… — Н-не называй меня так… уменьшительно-ласкательно, — заикается мангака. Джоске всё равно. Он опускается, осыпает шею художника поцелуями — влажными, почти непристойными, — пощипывает ключицу, нежно гладит плечи, отчего по телу Рохана пробегает дрожь. — Ты просто картина, произведение искусства, — шепчет Джоске. — Не то чтобы я сильно разбирался в этом, но твоё тело, без всяких сомнений, достойно того, чтобы быть увековеченным. Джоске ждёт, когда же Рохан почувствует то же самое. Хочет, чтобы тот увидел себя его глазами — увидел и понял, насколько он совершенен. Мангака что-то бормочет в ответ и прячет лицо. Тогда Джоске, осмелев, убирает руки, наклоняется ещё ниже и поднимает его за подбородок, заставляя взглянуть на себя. Смотрит на него — беззащитного, разоружённого перед лицом его восхищения — и вспоминает, сколько раз сердце Рохана сдавалось под натиском его уверенных атак. Опираясь руками о кровать по обе стороны от него, Джоске приникает ближе и нежно гладит Рохана по лицу, тот же закрывает глаза, предоставляя ему полную свободу. Их губы встречаются — и в этот миг Джоске понимает, как сильно ему этого не хватало. Он торопливо целует Рохана — лёгкое, нежное прикосновение — и тут же отстраняется, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Но Рохан, кажется, совсем не против — даже наоборот. Он притягивает Джоске к себе, обвивая его ногами за талию и увлекая в более глубокий, жадный поцелуй. Джоске тает в его объятиях, забывая о боли в израненном теле. Он прижимается к Рохану сильнее, обнимает его за спину — и отвечает на поцелуй с такой силой, что, кажется, сейчас останется без воздуха. У Рохана на губах кисло-сладкий вкус, напоминающий спелое зелёное яблоко. Проходит несколько секунд, и вот уже пальцы мангаки запускаются ему в волосы, а бёдра начинают плавно двигаться. Поцелуи становятся более смелыми, более требовательными, — в этом человеке точно нет ни грамма стыда. Им приходится прерваться — оба понимают: ещё немного, и это перестанет быть просто поцелуем. Хотя, если быть честными, эту грань они перешли уже довольно давно. Рохан тихонько стонет, отстраняясь, чтобы перевести дыхание. Джоске не сводит с него глаз — разве что изредка улыбается собственным глупым мыслям. Что поделать, юность берёт своё. — Ты просто бедствие, — бормочет Рохан. — Поверить не могу, что целуюсь с кем-то вроде тебя, — он замечает, как меняется выражение лица Джоске, и нежно целует его в уголок губ. — Да ладно тебе, я ж неотразим, — вздыхает Джоске. Целовать Рохана оказывается гораздо энергозатратнее, чем он думал. И всё же внутренние часы Джоске уже тикают, напоминая, что в его распоряжении осталось не так уж много времени. — Врать нехорошо, — Рохан щёлкает его по носу и наблюдает, как веки Джоске тяжелеют, а дыхание становится ровным и глубоким, выдавая усталость. Кажется, сегодня гостевая комната снова останется пустовать. По крайней мере, ещё одну ночь.

***

Эхо отдаётся в ушах, разгоняя сон, сковавший тело Джоске ледяными тисками. Открывает глаза — руки словно обжигает жаром. Перед ним — до боли знакомая картина, не раз являвшаяся ему в ночных кошмарах: низкорослые деревья, упирающиеся в тупик, за которым высятся всё тот же магазин «Owson» и та же аптека «Kisara» — он слишком хорошо знает это место. Волосы Джоске встают дыбом, он замирает, парализованный страхом — по телу прокатывается волна невыносимой боли. Лицо залито кровью, на ногах уже нет сил стоять. Окажись он здесь впервые, то наверняка впал бы в отчаяние, но это не первый раз, когда он вновь и вновь переживает эту свою травму, хотя последний месяц всё было спокойно. Да и что толку говорить? От его слов ровным счетом ничего не зависит. Судьбу все равно не переломить, как ни старайся в попытке что-то предпринять. Чаще всего Джоске замирает: одновременно и принимая свою участь, и словно бы бросая вызов той действительности, что разворачивается прямо перед ним. Он позволяет себя судить: просто смиренно ждёт; принимает наказание, подставляя горло под остриё чужой ненависти. Но сегодня всё по-другому. В груди вспыхивает паника — настолько сильная, что Джоске впервые хочет дать отпор тому, что причиняет ему эту нестерпимую боль. Убить или быть убитым? На тусклом лице Киры — самодовольная усмешка. Он плавно, словно кот, крадётся навстречу; пальцы сжаты в кулаки. Дорогой костюм сидит безупречно. Кира уже готов разорвать Джоске на миллион крошечных, невидимых частиц — и только Джоске может его остановить. Убить убийцу — разве это преступление? Нет, это просто воздаяние, праведный суд. Джоске сжимает кулаки и бросается на Киру, с силой вцепляясь ему в горло прямо под аккуратно завязанным галстуком. По щекам текут слёзы — он ведь совсем не хочет этого делать.​ Убей или будь убитым. Кира причиняет боль его друзьям, но никто не предупреждал его, что это навсегда останется с ним, вросшим в плоть и кровь. Кира причиняет боль его семье, хотя и на его руках кровь. Кира причиняет боль Рохану: вот он уже висит в воздухе, давясь в бессильной попытке вдохнуть. И тут Джоске понимает: убить. Сквозь гул сирены скорой помощи, разрезающей тишину тёмной комнаты, он слышит хрипы и краем глаза замечает, как огни маячков отражаются эхом в окнах вечно шумных соседних домов. И тут он всматривается в лицо захлёбывающегося Киры… и осознаёт: он не должен этого слышать, просто не должен. Потому что это не Кира. Это Рохан. Определённо, это не тяжёлое дыхание пытающегося убежать Джоске раздирает ему шею, это руки Рохана пытаются разомкнуть его пальцы и оттолкнуть. Хигашиката, шокированный, разжимает хватку, и мангака наконец вырывается; начинает непрерывно и надсадно кашлять, хватая ртом воздух. Джоске замирает в колеблющейся нерешительности. Всё его тело пронзает ледяной ужас, больше ничего не остаётся. Он видит, как по бледным щекам Рохана катятся слёзы, и понимает: кажется, он только что попал в тот крошечный список людей, кто видел, как плачет Кишибе Рохан. И, скорее всего, стал первым, кто одновременно и видел, и довёл его до слёз. Джоске, беспокоясь о том, что натворил, делает шаг навстречу: нужно же что-то предпринять. Crazy Diamond сможет его вылечить, он же способен исправить всё, что сломано… и, самое главное, то, что сломал он сам. Но Рохан резким шлепком отбивает его протянутые, дрожащие руки. В голубых глазах Джоске вспыхивает страх, когда Рохан, держась за синее горло, хрипит: — Убирайся отсюда, Джоске.