Out of My League

Зимой город накрывает буря. Вечер пятницы, и дождь заливает начищенные туфли редких прохожих, которые только и ищут, где бы укрыться от ненастья. Джоске же сидит прямо на тротуаре, разглядывая дома в северо-западной части города — когда-то здесь росли лишь рис да зелень, пока цивилизация не добралась и сюда. Его одежда промокла насквозь, а знаменитая причёска превратилась в хаотичный стог сена, упавший на плечи — впрочем, Джоске сейчас не до того. Время от времени соседи бросают на него встревоженные взгляды, но он, кажется, ничего не замечает. Вот уже сорок пять минут Джоске торчит на одном месте, словно чего-то ожидая. У Хигашикаты нет четкого плана, когда возвращаться домой, так что спешить ему вроде бы и некуда. Если, конечно, не брать в расчёт заложенный нос и продрогшие насквозь мышцы. Но Джоске словно ничего не чувствует. Он неотрывно смотрит на широкую улицу — так, будто надеется услышать то, что ему только кажется. Вдруг у ворот роскошного особняка останавливается такси, и из него выходит Рохан. В руках — тяжёлые сумки, на плечах — дорогое кашемировое пальто от «Gucci», на ногах — высокие чёрные ботинки, выглядевшие на фоне яркого сада особенно эффектно. Джоске не сводит глаз с Рохана и ощущает, как его тут же прошибаёт насквозь, когда их взгляды встречаются под дождевыми каплями. Мангака пару раз моргает, явно удивленный этой встрече, и узнаёт его — хотя, похоже, не без труда разглядывает его сквозь пелену воды, словно пытаясь соотнести увиденное с привычным образом. — Ты что тут делаешь? — говорит Рохан. Заходящее солнце освещает ему спину, и лишь белое облако на горизонте закрывает собой часть этого огненного шара. — Почему не сказал, что уезжаешь в Италию? — с упрёком в голосе спрашивает Джоске. Он не двигается с места, наблюдая, как на красивом лице Рохана появляется привычное выражение, предвещающее язвительные слова — теперь, вспоминая о них, он чувствует лишь горечь. — И, пожалуйста, не говори, что ничем мне не обязан, Рохан. На долю секунды зрачки мангаки дёргаются. — Оставь меня в покое, — наконец бросает он после непродолжительного, но тягостного молчания. Джоске чувствует себя совершенно опустошённым. Он смотрит на свитер с высоким горлом, который на Рохане: под тонкой тканью просвечивают небольшие фиолетовые метки. Джоске замирает в тягучем ожидании, а затем глубоко вздыхает. Кажется, он уже оставил на теле Рохана достаточно следов. Целый месяц он ищет Рохана, надеясь, что тот вот-вот появится. Долгий, мучительный месяц скучных патрулей, одиноких обедов и ещё более холодных, бессонных ночей. Джоске изводит себя мыслями, пытаясь найти выход — такой, чтобы не сделать больно одному из самых дорогих ему людей. И он правда пытался, честно. Бороться с этими чувствами невыносимо, но ещё хуже — каждый день приходить к дому Рохана с приготовленным обедом и каждый раз уходить ни с чем. — Не думал, что ты так зассал, — криво усмехается Джоске. Непослушная прядь тёмных волос падает ему на лоб. — Если уж решил делать вид, что мы незнакомы, сделай так, чтобы я ничего об этом не помнил. Если бы ты это сделал сразу же, я бы не… — Господи, да заткнись ты хоть на минуту! — не выдерживает Рохан. Услышав его раздражённый тон, Джоске невольно вздрагивает и чувствует, как щиплет глаза: на этот раз — не от дождя, а от подступивших слёз. Кишибе, вздохнув, потирает переносицу и, прежде чем скрыться в доме, жестом предлагает Джоске подняться на крыльцо, где посуше. Рохан молча барабанит пальцами по перилам крыльца, его грудь тяжело вздымается: он словно задыхается от нахлынувших эмоций. — Я уехал и не хотел стирать тебе память, потому что ты мне не безразличен, придурок, — цедит он сквозь зубы. — Я просто не знал, что делать: тебе всё хуже, а потом ты являешься на пороге с дыркой в животе! Ты хоть представляешь, каково мне было?! — голос Рохана срывается на крик, его кулак дрожит, взгляд бегает по двору, стараясь не останавливаться на неподвижной фигуре Джоске. — Мне плевать, что ты пытался меня удушить! Плевать! Я уже давно понял: человек может научить другого любить себя только так же, как любит себя сам. Все, кого я любил… бросили меня. Или их уже нет. Вот это я заслужил, а ты — нет, — с надрывом заканчивает он и замолкает, а лицо его становится безжизненной маской. Рохан терпеть не может пляж, но сейчас ему кажется, что он утопает в песке. — Не тебе решать, чего я заслуживаю, — голос Джоске дрожит, но взгляд его твёрд: ещё немного, и он развалится на куски прямо под дождём, а Рохан сможет бросить обломки в пламя его разбитого сердца. — Когда ты наконец перестанешь себя обманывать, Рохан? Когда ты скажешь правду, чтобы мне не пришлось врать? — Тогда не ври, — тихо произносит он. Джоске моргает, а затем Рохан продолжает: — И не умирай. Рохан — мастер громких слов, которые редко совпадают с его истинными желаниями. Он как испуганная собака: лает грозно, а кусаться боится. (Впрочем, Джоске предпочёл бы сравнение поинтереснее: допустим, Рохан — хитрый, надменный сиамский кот, а он — глупый, добродушный сиба-ину.) «Влюбиться — это же просто смешно», — думает Джоске. — Не умру, — обещает он. Мангака замолкает, а затем бросается на Джоске, обхватывает его руками и прижимается к груди. Тот вздрагивает: такое ощущение, что Рохан сейчас упадёт. — Напиши во мне что-нибудь, чтобы я никогда тебя не покинул, — Джоске чувствует, как его собственное сердце бешено бьётся о грудь Рохана. — Я не против навсегда остаться твоим. Кишибе с силой прижимается к нему, вдыхая запах мокрого плаща, ощущая каждым нервом тепло его тела. Он встаёт на цыпочки и целует Джоске в шею. Потом в щёку. В лоб. В подбородок. И, наконец, в губы — нетерпеливо, жадно. Джоске устал ждать. Он прижимает Рохана к стене, нахмурив брови: какая-то неведомая сила влечёт его к этому человеку, и даже он сам не может понять, что это. Рохан, кажется, и сам устал сопротивляться: он притягивает Джоске к себе, и их губы встречаются в поцелуе, таком желанном, словно от этого зависит сама жизнь. Словно вся его тоска сосредотачивается в этом прикосновении и теперь пульсирует в жилах, напоминая, что речь идёт не о паре месяцах, а о долгих годах, проведённых в борьбе с чувствами, которые больше не могут оставаться скрытыми. Джоске стягивает с себя куртку и бросает её куда-то на пол, а Рохан ногой захлопывает дверь и сбрасывает с ног кожаные ботинки. Вот уже он сам обвивает руками шею Джоске, тот подхватывает его за бёдра, прижимая ещё ближе. — Ах… — тихонько стонет Рохан, когда их губы расходятся. Джоске опускает его на кухонный стол и торопливо, словно в бреду, расстёгивает ему рубашку, а затем проводит руками по телу: по тонкой талии, по спине… Рохан прижимается к нему ещё сильнее, и Джоске чувствует, как его возбуждение становится все более осязаемым под тонкой тканью джинсов. Мангака жадно целует Джоске: ключицы, шею, кончик тонкого и острого носа с лёгкой горбинкой… они оба давно забыли, что находятся на кухне — да и какое это теперь имеет значение? Джоске смотрит на его обнажённое тело, такое прекрасное в своей естественности, — и не может отвести взгляда. Человеческое тело. Уязвимое, неидеальное, но… такое совершенное. Настолько совершенное, что Джоске готов забыть обо всём на свете. Рохан тихонько стонет, когда Джоске расстёгивает ему ширинку и спускает джинсы до щиколоток. Он не стесняется, с силой сжимая плечи Джоске, когда тот приближается и горячими губами касается его члена. Тело Джоске дрожит — в конце концов, он не такой уж и мастер в этих делах. Но ему очень хочется, чтобы Рохану понравилось, чтобы он почувствовал, насколько желанен… Джоске берёт его член в рот, обводя языком головку, а затем начинает медленно двигать головой вверх-вниз. Рохан тихо стонет, его тело напрягается, когда язык Джоске касается уздечки. Вот он уже обхватывает его член рукой, вновь беря его глубоко в глотку и лишь изредка останавливаясь, чтобы провести языком по яичкам. Стоны Рохана становятся всё громче, и Джоске чувствует, что готов продолжать вечно. Наконец, он с шумом выпускает его член изо рта, стягивает с него оставшуюся одежду и прижимает к себе. — Боже, как же сильно я хотел тебя, Рохан, — шепчет он. — Ты сейчас такой горячий… Мне хочется войти в тебя прямо здесь и сейчас. — А тебе идёт, когда ты с распущенными волосами, — комментирует Кишибе, усмехаясь и в то же время сожалея, как только Джоске прекращает свои движения, сжимая его задницу и обводя кругами его сморщенную дырочку. Рохан рефлекторно приподнимает бёдра ещё выше в тот момент, когда Джоске заглатывает его член полностью: нос офицера царапается об короткие волосы, а его горячее, влажное горло отправляет его в рай. — Пожалуйста, Джоске, Джоске, Джоске! — Рохан непрерывно стонет его имя, отчего нетронутый член Джоске дёргается у него в штанах. Он освобождает свой член из тесных трусов, наблюдая, как мангака задыхается, не сводя с него глаз. Хигашиката чувствует, как щёки заливает краской от смущения, хотя знает: после всего, что произошло, это уже мелочи. Джоске решает, что смазки у Рохана под рукой не найдётся, поэтому просто касается пальцами его губ. Кишибе понимает намёк: он обхватывает губами два длинных пальца Джоске и с улыбкой смотрит на него, обсасывая их — будто бывалая шлюха, а не тот, кто до сих пор, как знал Джоске, был девственником. Рохан ещё немного играет с его пальцами и выпускает их изо рта: тонкая струйка слюны тянется к подбородку. Взглянув на него, тот невольно улыбается — и тут же, не раздумывая, разводит пальцами его ягодицы, проникнув одним пальцем в узкое отверстие. Раздаётся приглушенный стон, и Джоске входит глубже. Второй его палец тоже оказывается внутри, не встречая сопротивление тесных стенок — это хороший знак. Хотя, если быть честным, Джоске хочет одного — видеть перед собой его красивое, искажённое страстью лицо. Джоске мог бы продолжать вечно: вкус Рохана был слаще вавилонского вина и вишнёвой колы. Он мог бы закрыть глаза и целовать его веки, чувствовать на своих губах вкус его слёз, слушать его стоны… от этих звуков у Джоске слабело всё тело. Он тяжело вздыхает, когда Рохан вновь выгибается навстречу, молча умоляя о большем. — Хочу тебя, — шепчет мангака, и какое-то непонятное, пурпурное чувство, спрятавшееся где-то у основания позвоночника, откликается на эти слова. — Ты мне нужен. Джоске замирает и вынимает пальцы из горячего нутра. Он всматривается в лицо Рохана, словно пытаясь найти ответ в глубине его глаз: имеет ли он право осквернять эту живую скульптуру, это совершенство, какого ему ещё ни разу не доводилось видеть? — Тянуть время можно только тогда, когда у тебя есть преимущество, Хигашиката, — слышит он в ответ. Джоске возвращается на землю, осознавая, что утонул в своих фантазиях. Кишибе понимающе кивает и тянет его к себе, так близко, что их лбы встретились, а носы скользнули друг по другу в нежном касании. Хигашиката, погруженный в чувства, не замечает, как слёзы текут по его лицу, и он плачет в объятиях Рохана. — Я люблю тебя, — шепчет он, и эти слова эхом раздаются в пустующей комнате, наполненной только их любовью. Художник крепче обнимает его, сплетая их пальцы. Он ведёт Джоске к мраморной стойке, где устраивается сам, позволяя полицейскому удобно устроиться, положив ноги на его плечи. Щёки Рохана вспыхивают румянцем, когда Хигашиката, словно освобождаясь от оков, сбрасывает с себя остатки одежды. По телу бежит дрожь, когда он чувствует лёгкое прикосновение длинных ногтей Рохана, покрытых ярким лаком, к его шрамам. Безусловная любовь горит в его глазах, успокаивая Джоске. Джоске тихо стонет, когда мангака берёт его член в свои руки, сделав несколько медленных, распутных движений, растянувшихся в непристойной улыбке. Тогда он хватает его за талию и обхватывает руками головку. Рохан задыхается, когда Джоске осторожно проводит по его входу кончиком члена, погружаясь в него со стоном вожделения. Художник матерится себе под нос, царапая ладони своего любовника (это единственное, к чему он смог дотянуться). Джоске ждёт, прежде чем поддаться внезапному порыву, проникнув так глубоко, как только может, прежде чем полностью выйти и снова прокатиться по простате Рохана. — Ты чувствуешь, какой я твёрдый внутри тебя? Рохан закатывает глаза и стонет громче, когда Джоске устанавливает устойчивый ритм: он слышит, как двигаются предметы с каждым толчком Джоске, и как пульсирует его член в покрасневшей, чрезмерно возбуждённой дырочке. Джоске хмыкает, сдерживая себя от удовольствия, и обхватывает ладонью член мужчины, поглаживая его, чтобы отвлечь его от минутного дискомфорта. Тем временем, Рохан, кажется, полностью растворяется, тонет в ощущениях с его полузакрытыми глазами, он распутно улыбается, приближаясь к его голове, пронзительно простонав ему в ухо: — Уничтожь меня, Хигашиката. Джоске улыбается, почувствовав, как капля пота скатывается по его тёплым щекам, когда он быстрее двигает бёдрами, находясь внутри него. — Будет достаточно того, что ты не сможешь ходить? Рохан скулит в ответ, его глаза раскрываются, когда Джоске проявляет свою самую примитивную оригинальность, неугомонно трахая его и рыча ему в уши, практически касаясь тонкой кожи. И подумать только, даже в самый интимный момент Джоске всё равно умудряется сохранять свои тупые принципы. Мангака сказал это, чтобы увидеть, как Джоске будет унижаться перед своим самым ценным даром — способностью действовать безрассудно. Хигашиката продолжает грубо трахать Рохана, чувствуя, как тот сжимается от каждого его движения, и становится всё более резким. Смешанные стоны Джоске и Рохана наполняют воздух, полный запахом секса и пота. Его еле слышно, когда он прижимается к дрожащему телу Рохана и кусает его обнажённое плечо, показывая свою любовь. Он ласкает шрамы, которые когда-то оставил на теле Рохана, осторожно облизывая их, словно пытаясь стереть их. Он чувствует, как ноги мужчины дёргаются в его руках, и Джоске отстраняется, выходя из тела художника. Он сжимает его талию, помогая ему взять себя в руки и наклониться над стойкой в обратном направлении. Джоске мысленно благодарит Рохана за то, что тот недостаточно внимателен, и не ворчит по поводу своей когда-то чистой мебели. Хигашиката снова нагибается ближе, но не входит, пока Рохан не начинает вилять своей задницей, заставляя его и умоляя о том, чтобы он вошёл. По его члену разливает невероятный жар, когда он снова оказывается внутри, набирая тот же неумолимый темп. Джоске чувствует, что его бёдра начинают сбиваться с ритма. Он уже собирается отстраниться немного и начать двигаться быстрее, поэтому наклоняется к Рохану и слышит: — Пожалуйста, Джоске. Кончи в меня. Джоске ощущает, как пульсирует его член при требовательном, но слабом развратном тоне мангаки. Полицейский с силой притягивает его назад к себе, слушая, как он громко стонет, когда Джоске обнимает его в этой позе, стараясь задеть его чувствительную точку как можно глубже. — О боже! Боже, боже, боже… я уже близко! Пожалуйста, пожалуйста, п-пожалуйста, Джоске… Это всё, что нужно. Рохан сдерживает сдавленный вскрик. Джоске выходит, его глаза слегка расширяются, когда он видит, как его сперма выскальзывает из Рохана на дорогой паркет. Он поднимает взгляд на мраморную стойку, где развалился Рохан, что его удовлетворяет и окончательно убеждает в том, что он никогда не будет есть на его кухне так же спокойно, как раньше. Хигашиката прислоняется к тонкой фигуре любовника, тяжело дыша с выражением усталости на лице. — Надеюсь, сейчас ты думаешь о душе, — предупреждает его Кишибе, тяжело дыша, как будто воздух выжигает его легкие. Веки Джоске дрогнули, и на его лице расплывается всё та же характерная глупая улыбка. — А я надеюсь, что ты не слишком надеешься. Джоске обнимает его за талию, желая, чтобы в следующий раз, когда он проснётся, всё было так, как он оставил. Пока это не превратилось в очередное воспоминание.