Дорога к божественному континенту

Мой мутный взгляд устремился на Лимию, что сидела на спинке дивана, выгнувшись в талии. Ее темная одежда колыхались от ветра. Грудь вздымалась, будто она запыхалась, но скорее так казалось из-за ее позы. — Ты что тут делаешь? — пробубнил я сквозь ее палец, прижатый к моим губам, и недоуменно уставился на нее. Она повернулась, перебросив босые ноги, и носочками погладила мою грудь, прижав меня к подушкам. Ее мышцы чуть подрагивали на щиколотках, что было видно даже под слабым светом масляной лампы, стоявшей на журнальном столике. — Почему ты не признаешь, что я тебе нравлюсь? Веркалка погладила меня по ключицам. Я содрогнулся, когда холодные пальцы ног полезли под мою рубашку, и перевел взгляд на ее лицо. Из-под капюшона выглядывали знакомые серые ясные глаза, что с обидой смотрели на меня, словно я в очередной раз в чем-то провинился. И, словно подтверждая мои слова, Лионель, согнув пальцы, поцарапал мне плечо ногтями и невозмутимо произнес: — Признай, что тебе комфортно со мной. Ты чувствовал хоть с кем-то так свободно? Так беззаботно? Я отвел взгляд, неосознанно сжав его стопу. Он изящно вытянул носок, словно готовился примерить обувь на высоком каблуке. — Нет. — В чем тогда проблема? Я посмотрел на него и, откинув ногу, уселся. Лионель обхватил мою шею и, погладив скулы, задрал голову, придерживая подбородок, из-за чего мы пересеклись взглядами. — Не отторгай меня, пожалуйста. Лионель коснулся моих губ большими пальцами, погладил уголки, перед тем как поцеловать. Я зажмурился, сжав ладони в кулаки, но не сопротивлялся. Даже потянулся к нему. Зачем я это делаю? Я погладил его по голове и пропустил пышные пряди через пальцы. Длинные. Почему у Лионеля длинные волосы? Я распахнул глаза и удивленно уставился на Аманеля. Он нетипично ухмылялся, как в первые дни нашего общения и недоброжелательно щурился. — А где Лионель? — Я выиграл, — холодно сказал он, — Лионеля больше нет. Я сильнее. Я появился первым. А Лионеля никогда не должно было существовать. Теперь я люблю тебя. Аманель поцеловал меня. Вот только в этот раз мне поплохело. Живот свело. Легкие сдавило. Я попытался оттолкнуть его, вот только мои руки полоснули воздух. Когда я открыл глаза, в комнате никого не было. И я сжал ладони. Ногти впились в кожу, но боли я не почувствовал, словно они онемели. Откуда у меня вообще в комнате масляная лампа? Я разжал руку, пытаясь разогнать кровь, но с моих дрожащих пальцев посыпались белые пилюли, которые я неосознанно сжимал. Со звоном стеклянных шариков они распластались по полу. Те, что остались в ладони, я пугано откинул, замотав головой. В этот момент в комнате раздался звук шагов. Я уставился на Мирэвну. Он поправил на маску веркалки на своей макушке, и та блеснула под светом лампы. Его сапфировые глаза, сверкали, словно огни, как у кукол Ольманди. — Ты опять вляпываешься в неприятности… — Почему ты мне помогаешь? — Не оставлять же тебя здесь. Он пнул серебряной туфелькой, рассыпанные мной таблетки, и под его ногами что-то треснуло, из-за чего я содрогнулся и… Заприметив приглушённый свет через сомкнутые веки, я перевернулся на спину, ударил рукой что-то мягкое и тёплое, и притянул к себе, уткнувшись носом в ароматную подушку. Цветочный, почти невесомый аромат, был мне не знаком. Из-за чего я вскочил, рассевшись на кровати и осторожно оглядел усыпанное подушками и одеялами пространство, на котором я валялся, огороженное от остальной комнаты плотным белым балдахином. Только тогда я осознал, что нахожусь не в своей комнате. Голова неприятно гудела, как обычно бывает после долгого сна. Мне это приснилось… Я встал на колени и отдернул штору, оглядев остальной интерьер комнаты. От белой мебели, покрытой золотом, слепило глаза. Лучи падали на серую глянцевую плитку. Я потер лицо, поднимаясь на ноги, и выглянул в окна, но солнце ударило меня по глазам, словно я посмотрел на него через лупу, поэтому я отшатнулся и зажмурился, бросившись к двери. Я вышел в светлый коридор, по стенам которого были разбросаны светящиеся камни, и осмотрелся, вышмыгнув в главный зал, в котором никого не было. Белая мраморная плитка с серыми разводами, была залита светом, пробивающимся сквозь молочные занавески, украшающие окно со шпросами, отчего винтовая лестница с позолоченными перилами искрилась. Сусаль расползалась по периметру зала, обвивала колоны, сплеталась с темным деревом, что украшало потолок, и люстрой свисало над ковром в центре, где лежали подушки с золотыми кисточками, вязанные пледа, в которые были вплетены серебряные нити. Я неспешно спустился, оглядывая поля за окном и остановился перед одеялами. — Так и знал, что где-то открылись двери, — раздался мелодичный голос прямо над моим ухом, что заставило меня отпрыгнуть от неизвестного розововолосого мальчишки, что поправлял пальцами ободок на голове. Его правое плечо огибала мятная ткань, ниспадающая до корсета на талии, из-за чего часть груди была открыта. Но на плечах лежал мех, которого касались перчатки цвета коралла с серебряными узорами. Ноги, облепленные белой юбкой, были босые, но на щиколотках блестели браслеты. Нарядно. Юноша вацарали? Я нахмурился. Если это один из жителей дома Кагнэ, то… — Это Корд? — Наверное, да, — усмехнулся он. — Как я сюда попал? И что я тут делаю? Он чмокнул губами и закатил глаза, обогнув меня вальяжной походкой от бедра, напоминая мне лисицу, крадущуюся по снегу. — Мы взяли тебя в плен. — За что? — Химэсси, прекращай, — раздался знакомый голос. Я обернулся с энтузиазмом начав: — Каэли, вытащи меня… Я обомлел, когда увидел дидею, чей голос показался похожим на моего провожатого. Волосы очередного любителя цацок были уложены на бок, крупные волны ниспадали на глаз правый и щеку, лежали на плече. Пышная красная рубашка с объёмными кружевами, бантами и лентами была чуть выше колена, из-за чего походила на платье. — Отсюда… — закончил я и в недоумении скривился, — По голосу Каэли… А… Что с тобой? — Вернулся в свою привычную среду обитания, — вздохнул он. Слишком привык, что он выглядит как неряшливый оборванец: простая дидейская одежда, растрёпанные ветром русые волосы, босые ноги — а не как Лолита в платье и глянцевых туфлях Мэри Джейн. — Каэли так очарователен, когда я привожу его в порядок, — Химэсси прильнул к Каэли, повиснув у него на шее, — Женщины вацарали тебя так замучали, что смотреть страшно. Как это прекрасное создание можно заставлять убирать поля и колоть пальцы о листья кукурузы? — Только не плачь из-за моей бренной судьбы. — Ты запрещаешь мне проявлять эмоции? — Химэсси отошел, уперев руки в бока, — Значит так ты меня благодаришь? Я к тебе со всем своим большим сердцем и теплой душой, а ты просишь меня тебе в рубашку не реветь? Женщины монстра из тебя сделали. Каэли взял с баньетки платок и мазнул им по лицу Химэсси, из-за чего тот отчаянно завопил, словно его облили кислотой. Но мой провожатый и бровью не повел, будто привык к этому, и обратился ко мне. — Веста хочет с тобой познакомиться. Пойдём. Я послушно последовал за ним. — А это… — Химэсси. У него язык, как помело. И ему плевать, что говорить, потому что если хоть на секунду задумается, что несет, видимо, мозг взорвётся. Но в целом он парень хороший. Добрый, отзывчивый и щедрый… Просто предпочитает притворяться глупеньким. — Что я тут делаю? — Спросишь у Весты. — Ты меня отсюда вытащишь? — Если Веста скажет. Я угрюмо уставился на его изящную фигуру. Раньше меня морозила только Лимия, а теперь вся семья, да? Мы зашли в светлый зал. Мебели в не почти не было, кроме пары диванов в разных частях комнаты и серой посеребренной ткани. Такой плотной, что она не колыхалась на ветру. Каэли чуть поклонился и сел на кресло в углу зала, а я остался неловко стоять посреди, не понимая, чего от меня хотят. — Приветствую в нашей скромной обители, человек, — раздался звонкий мягкий, совсем невесомый и нежный, как весенние подснежники, которые еще не пробились из-под снега, голос из-за полотна, — Я Веста. Глава дома Кагнэ. — Я рад с вами познакомиться… Правда… Почему вы за тканью? Веста издал лёгкий смешок, после чего закашлялся, но продолжил ровно, будто и не прерывался: — Не стой, присаживайся. Я даже своим мальчикам не позволяю отчитываться передо мной стоя. Я послушно сел на банкетку перед тканной стеной, ровно, словно ребенок, которого собрались ругать. И, честно говоря, мне было неловко. Хотя я сам не понимал почему. Он не показывается, потому что боится, что я его узнаю? Или есть другие причины? — Наверное, у тебя уйма вопросов… Но позволь сначала нам принять тебя, как гостя, а потом я отвечу на них. — У вас много дел… Вы же впятером облагораживаете этот остров. — Да, но возвращение Каэли на Корд для дома Кагнэ — праздник, поэтому, думаю, дела можно отложить. Заодно принять человеческих гостей. Я удивленно уставился на Каэли, а тот неловко отвел взгляд, задумчиво рассматривая стену. — Ты покидаешь Ололие? — Да, — тихо ответил он, — Я просил не говорить никому, Веста. — Запамятовал. Ты же не будешь обижаться на больную дидею? — Не с твоей феноменальной памятью, — еле слышно произнес Каэли, но его голос почти растворился, в громком треске распахнувшихся дверей. — Химэсси, серебро мое, я общаюсь с людьми, — сказал Веста, еще до того как Химэсси ворвался в комнату, и жестко холодно отрезал: — Это некрасиво: врываться ко мне, когда я занят. — Я буду жаловаться! Каэли стер с меня косметику! Это отвратительно! — Химэсси притопнул ножкой, как дите, из-за чего анклеты на щиколотках брякнули. Из-за ткани показалась тонкая худая рука, украшенная кольцами, к которой Химэсси радовано приластился, как кот. Веста аккуратно, наверное, не хотел портить его укладку, погладил его по голове, пальцами перебирал рыжие перья и, будто разглядывая, подцепил серьгу с какими-то белыми камнями. — Раз уж ты тут, займись гостем, — начал Веста, потирая украшение, — Попрошу Инмэля принести тебе одежду. Он скоро должен вернуться с моим чаем. Не дуйся на Каэли. Химэсси захлопал в ладоши, обнял силуэт через ткань и вскочил на ноги. — Раз ты просишь, Веста, я не буду злиться. Я же хороший. — Да, мое серебро. Химэсси завизжал, как восторженная девочка, а после, пригладив волосы, потянул меня в коридор, не дав мне и слова сказать, и потащил меня куда-то вглубь дома Кагнэ. Когда юноша завел меня в какой-то зал, пар ударил мне в лицо. Влажный воздух в белых купальнях неприятно прилепил одежду к коже. Химесси бросился к большому раздвижному шкафу и стал перебирать разноцветные склянки и баночки. А я перевел взгляд на бассейн посреди комнаты, уставившись на черноволосого мужчину. Он сидел спиной ко мне, с парящего подноса брал конфеты, иногда пальцами перебирая волосы, прилипшие к плечам. По осанке, длинной изящной шее и черным влажным кудрям, я понял, что это Мирэвна. Он поставил на поднос маленькую чашку и повернулся. Его ярко-фиолетовые глаза были чуть прикрыты, будто он только что проснулся. Вода в купальне заплескалась от его подъема, и я отвёл взгляд. Хотя на периферии зрения я отчетливо видел, как на его плечи ложился халат, и как он затягивал пояс на бедрах, прикрывая свое нагое бледное тело. Я зажмурился. — Уходишь? — спросил Химэсси. — Не хочу мешать творцу. К тому же я просто нежился в теплой воде. Когда послышались шлепки босых ног по плитке, я поднял голову. Вороные волосы Мирэвны были уже сухими. Он приглаживал черный шелк халата с золотыми кружевами и искоса смотрел на меня, но ни слова не проронил, перед тем как уйти. Будто вчера ничего не произошло. Химесси взял какие-то банки с полки и подлетел ко мне. — Раздевайся! — Что? Он угрюмо цокнул. Пуговицы рубашки сами выскользнули из петель. Невидимая рука стянула ее с плеч, а под мелодичный взмах пальцев Химесси спали брюки. Я и возмутиться не успел, когда его магия окунула меня в воду, усадив на ступени бассейна. Химэсси сел позади меня, зачерпнул воду ковшом и еще раз смочил волосы, а потом принялся массировать голову. Подушечками он вспенивал шампунь, что очень приятно пах какими-то цветами, но у меня от аромата кружилась голова. Щеки у меня заболели от смущения до жгучей горячки. Живот неприятно сводило от волнения. Глаза у меня болели то ли от белизны комнаты, то ли это шампунь щипал. Химэсси окатил меня водой, чтобы смыть пену и незамысловато произнес: — Такие короткие… Как думаешь, мне пойдет что-то недлинное? Он провел пальцем по моей шее, из-за чего я содрогнулся, чуть ли не подпрыгнув. Внезапно двери открылись. Судя по реакции обоих юношей, вламываться, когда кто-то принимает ванны, в этом доме не считалось чем-то странным. Поэтому и незнакомец, что твердой поступью вошел в купальни, извиняться не стал. Он наматывал выпавший локон светлых волос на указательный палец, пыталась убрать его в маленькие косы плетенные с передних прядей завязанные на затылке, когда приземлил сверток с одеждой на комод. После чего важно отряхнул невидимую грязь на плечах красной блузки с высоким воротником из золотого кружева, отмахнув полупрозрачную ткань рукавов, тянувшуюся до колен. — Ты на удивление воодушевлен, — сказал он, уперев руку в бедро, и стал постукивать длинными ногтями по кожаному корсету, с которого спадал шлейф батиста, так же украшенный блестящей желтой паутинкой. — Конечно! У меня человеческая кукла! Ты поучаствовал в ее преображении! — Химэсси захлопал в ладоши. Я поперхнулся, удивленно уставившись на блондина. Тот усмехнулся, сложив руки на груди: — Главное, что не я. — Почему? Моя работа была гениальна! Я до сих пор не понимаю, зачем ты смыл алый. Я так старался сделать его ярким, как камни граната! Если ты понимаешь, о чем я, — подмигнул Химэсси. Блондин положил руку ему на голову и погладил по волосам, а потом стукнул тыльной частью ладони по макушке. — За что? — обиженно воскликнул Химэсси Незнакомец развернулся и походкой от бедра направился к двери. — Проверяю у тебя наличие мозга, — с усмешкой сказал он. — Там только ветер, — отмахнулся Химэсси, — Мне пойдут короткие волосы? — Я бы посмотрел на тебя с каре. Только свой природный верни. — Он мне не нравится! — Тогда не режь, — проронил блондин перед тем как захлопнуть дверь с обратной стороны. Химэсси, как ни в чем не бывало, продолжил мыть меня. Нанес что-то на волосы, пригладив их назад, принялся разминать мне плечи и невозмутимо произнес: — Ты слишком напряжен. Расслабься. А то мышцы сведет, и тебя парализует. Я извивался под его ладонями, потому что в массаже было мало приятного. Он ударил меня между лопаток, и я с шипением выгнулся в талии. Мне показалось, что в позвоночнике что-то хрустнуло. Химэсси, взял меня за шею и под уже мягкими движениями, я расслабился. — Ты меня, как-будто боишься. Или недолюбливаешь. Я что-то сделал не так? — Можно вопрос? — Уже задал. Я выдохнул. — Каэли вчера вышел отсюда, будто вы его тут пытали. А сегодня он решил вернуться? Вы его запугали? — О, Каэли решил вернуться… Веселье! — Химэсси захлопал в ладоши, а потом опустил руки на мои плечи, — Мы никого не пугали. Просто Веста высказал все, что думал по поводу помощи Лон. Что он — не более, чем ее подстилка, что она эгоистка, которая все годы нас ни во что не ставила, а как помощь понадобилась, прибежала, словно мы друзья. Что он бесхребетный вацарали, который и на дидею перестал быть похож и далее, далее, далее. Но Веста всегда прав. Полагаю, вчера Каэли это знатно попортило настроение. — Не хотите помогать? — Раз Весте плевать на заботы жителей Ололие, то и нам тоже. — Разве так можно? Это же и ваш дом… Химесси рассмеялся, схватившись за живот. Его пальцы чуть сжали мои волосы. Наши взгляды пересеклись, когда он задрал мне голову. В его нежно-розовых глазах читалось что-то более глубокое и серьёзное, чем милый лепет мальчишки воздуха. — Ничего ты не понимаешь, человек. Я задержал дыхание, наблюдая как полыхает в его глазах странный огонёк то ли гнева, то ли ненависти. Но он быстро пропал, когда Химесси по-доброму наивно улыбнулся. — И я ничего не понимаю, — он открыл какую-то склянку, — Я решил, что тебе пойдёт пион. Роскошь соцветий людского характера; такая же яркая расцветка, как твоя аура; нежная фактура: кожа у тебя замечательная. Благородный, глубокий аромат. — Ты прикалываешься? — Разве? Если бы это было так, я бы сказал, что тебе подойдёт пион, потому что у него десять хромосом. — Каэли конечно сказал, что у тебя язык как помело, но… — Каэли, как обычно… Он не разбирается в тонкой душевной натуре. Я как драгоценности, запечатанные в шкатулке, они существуют вроде как для статуса, но на светские мероприятия их так никто и не наденет. — Я потерял суть. — Я не и понял, что я только что сказал. Но звучало красиво. Разве это не главное? Ладони Химэсси легли мне на спину и круговыми движениями стали что-то втирать в кожу, чуть раздирая ее, словно в креме были маленькие камни щебня, которые впивались лопатки и шрамы. Химэсси вытер спину мягким влажным полотенцем и задумчиво хмыкнул перед тем как магией достать меня из воды. И я мгновенно высох до того как встал на ноги. Только пятно на ковре напоминало, что я был мокрым. Химэсси кружился вокруг меня наряжая, как новогоднюю елку, в одежды, что принес неизвестный, которого, как я понял, зовут Инмэль. Что-то бубнил себе под нос, постоянно затыкал меня, стоило открыть рот, вертел с помощью магии, как того пожелает, смог бы на шпагат посадить, если захотел. Он напялил на меня зеленые штаны, что свободно расширялись от колен колоколами. Шлейфом кружевным орнаментом, украшенные золотом, штанины тянулись по полу. И коричневую рубашку в рукавами-фонариками с лентами на кистях. Он затянул большой бант сзади, словно запаковал подарок. Он удовлетворенно окинул меня взглядом. Магией приземлил на стул и сел на колени, напяливая сапоги с зелеными лентами на невысоком каблуке. После одежды в мое преображение включились косметика, крема, ювелирные украшения. Я даже сбился, сколько раз он наносил мне что-то на лицо: массировал скулы и щеки, приглаживал переносицу, аккуратно мазал под глазами и растирал лоб и шею. Руки у него были ловкие. Сильные, не смотря на костлявость. Тонкие пальцы могли, казалось, изогнуться под любыми углами, чтобы разгладить складку. Когда он закончил, нанесением на волосы какого-то ароматного масла. И, восторженно хлопнув в ладоши, стал убирать за собой. Неловко сидя в кресле косметолога, я боялся поднимать глаза на зеркало. Наверняка я стал походить на одного из мужчин дома Кагнэ, что не могло меня радовать, пока Химэсси не схватил меня за руку, из-за чего я пересекся взглядом с своим отражением в зеркале. И оказалось, что я выгляжу…нормально. В моём лице настолько ничего не поменялось, что мне стало непонятно, зачем Химэсси наносил мне столько банок. Дидейская одежда давно перестала меня смущать. Чуть экстравагантнее, чем обычно, но терпимо. А колье и браслет я вообще не заметил, слишком невесомыми они были, лёгкими. Я остановился, одернув юношу. — И это все? Я думал, ты меня затюнингуешь, что мать родная не узнает. — В тебе есть какая-то первобытная красота, человеческая, я захотел вывести ее на основной план. Как и у всех мужчин дома Кагнэ. Мне незачем изменять дидей до неузнаваемости. Например, Роцелия. Россыпь утреннего тумана, хрусталь, цветок жасмина. Только тронь его, казалось, треснет. Разве буду я портить его природное очарование? Я выбелю ему кожу до цвета топаза, накручу волосы, чтобы они походили на хосту. Лицо у него будет гладкое, мягкое, как пух птенца. И это будет самая прекрасная белая роза в моей коллекции кукол, — он прикрыл рот рукой и усмехнулся. — Почему тогда сам красишься? — О… Скрываю уродство. Агат — камень некрасивый и неценный. В какой металл его не засунуть, будет убожество. — Я опять не понял, что ты имеешь ввиду. — А я опять не понял что сказал. Мы с тобой так похожи. Шкаф в комнате захлопнулся. Я содрогнулся, обернувшись на хранилище стеклянок. Мы вышли в зал, где стоял огромный круглый стол с четырнадцатью стульями, который украшал Роцелия: раскладывал блюда с печенями, закусками и конфетами, заварочные чайники и сервиз на пятерых. Я с восхищением смотрел, как худощавый мальчишка стоял на цыпочках, заинтересованно сервировал стол, брал парящую посуду и расставлял ее в композиции на стеклянной столешнице. — Роцелия приготовил кексы! — воскликнул Химэсси, из-за чего беловолосый юноша содрогнулся. — Святая Марана, не пугай меня, — он прижал руку к сердцу и заметил, что пялюсь на него. Он неуверенно потрогал свое лицо, пугано огляделся и, смутившись, отвернулся, продолжив накрывать стол. — Что на обед? — спросил Химэсси. — Жаркое из капусты и картофеля с фасолью, салат с рыбой и клоса и кексы. Попьете с гостем чай, пока я доготавливаю. На скорую руку накрыл. Роцелия указал на стол, но завидев меня, содрогнулся. Он был собранным и сдержанным, ровно до тех пор, пока не вспоминал, что я рядом. Мое присутствие превращало его в стыдливую робкую девицу. Наверное, для человека, что редко общается с кем-то за пределами дома Кагнэ — это не было чем-то необычным. Большую часть времени играть в семью с юношами вацарали, ни с кем не контактировать, а потом сталкиваться с чем-то инородным. И, словно подтвердив мои слова, он неловко прокашлялся, и вышел из зала, захлопнув за собой раздвижные двери, соединяющие кухню и столовую. — Побудь тут. Химэсси, почти вприпрыжку, направился за Роцелией, но напоследок, подмигнул мне, после чего стул отодвинулся. Интересные у них способы пригласить за стол… Я на цыпочках, еле слышно, подошел к двери, которую он не задвинул за собой. — У Аргентума совсем жалости нет… Знает, что я не умею общаться ни с кем, кроме хранителей грез. — Брось, — хихикнул Химэсси, — Я тоже не в восторге. Опять надо лгать. Но против воли Аргентума мы не скачем. Я осторожно заглянул на кухню и именно в этот момент Роцелия вонзил нож в разделочную доску, а Химэсси, взмахнув пальцами, вынул его и завертел в руках, когда поймал. — Меня это злит больше всего. Алмаз бы не стал с ним церемониться. Почему я должен? — Опять ты со своими мрачными заскоками. Может направишь свою энергию в какое-нибудь другое русло… Чем вы с Хризолитом кроме убийств занимались? Попроси Инмэля показать тебе, как вышивать. Роцелия выхватил нож и провел по лезвию пальцами. — Крестиком? — развел руками Химэсси, — Слушай, ну ты же белый и пушистый сейчас. Зачем строишь из себя не пойми что? Ты не похож на Лауску, и не надо пытаться на него походить. Что я только что услышал? Меня немного затошнило. То ли от запаха еды, то ли от неприятного чувства волнения, сопровождающееся холодным потом. Химэсси достал из кармана какой-то кубик, размером со спичечный коробок, и протянул Роцелии, но тот даже глаза на него не поднял. — Не хочу. — Что ж вы все ей брезгаете? — Потому что сваной проблемы не решаются. — Иногда достаточно облегчения. Химэсси, потянувшись, будто спросонья, подбросил неизвестный кубик и поймал его ртом. — Роцелия опять беспокоится? — раздался голос прямо за моей спиной. Я содрогнулся и обернулся на юношу. Только я подумал, что мне конец, он со скукой зевнул, словно моя слежка не вызывала никаких вопросов, и сел за обеденный стол. Не смотря на то, что этот парень приносил одежду для меня в купальни, представиться он не соизволил. Но поскольку был единственным жителем дома Кагнэ, с которым я не познакомился, его имя, методом исключения, я знал. Мирэвна упомянул, что эта дидея с компромиссами не знакома. И, наверное, я был удивлён, что акт проникновения в личные разборки жителей дома, он спускает на тормозах, застав меня с поличным. Неужели даже ругать меня не будет? Как подобает невеже, он закинул длинные ноги в кожаных сапогах на столешницу, отодвинув каблуком посуду. Я осторожно приблизился к нему. — Ты Инмэль, да? — Верно. Шью одежду. И… Местная сука я. Веста попросил меня провести тебе экскурсию по Корду. Но, если, конечно, хочешь, можешь остаться с мальчишками чаи гонять. Он достал из золотого футляра, что висел у него на шее, длинную курительную трубку, похожую на те, которыми дымили девушки в фильмах про кабаре, и зажег смесь. — Впервые вижу курящую дидею. — Мы — не низ. Химэсси — химик. Знает, какие цветы с чем смешать, чтобы сладкие сны снились. Может поделиться. Он щедрый. Инмэль протянул мне трубку, очаровательно улыбнувшись, будто съел что-то вкусное. Я затянулся. Мои руки затряслись, а ноги подкосились, когда я приземлился на стул, под хитрым взглядом Инмэля, который выдул дым, даже не поморщившись. — Меня в первые месяцы шатало и иногда тошнило, зато так хорошо было. Я засмеялся. — Почему ты сука? — я прикрыл рот рукой, сдерживая порывы действия дурмана, — Ты прикольный. Он продолжал ухмыляться, когда приподнял мой подбородок. В его кроваво-красных глазах с большими зрачками, казалось, можно было утонуть. Они гипнотизировали, засасывали, как бездна. И такие же пустые. — Да тебя расперло, — констатировал он. Я схватил его за запястье, но руку отстранять не спешил, всмотревшись в лицо. Белое, фарфоровое, как у куклы. Правда, мутное. С милыми ямочками на щеках. — У тебя глаза от природы красные? — Да. Ты флиртуешь со мной? — Нет! Я думал, дидеи в этом плане вообще болванчики, намеков не понимаете. В флирте и кокетстве не разбираетесь. Передо мной однажды в одной футболке ходил кое-кто… С голыми ногами… Он ухмыльнулся. — Я дидея, ищущая ярких эмоций. Меня интересует все, что может их вызвать. Пришлось разбираться в таких не свойственных вещах. Можем даже трахнуться. Я подавился, из-за чего закашлялся и, пытаясь отогнать дым от лица, навернулся со стула, потеряв равновесие. — Что?! — Не все дидеи в платоническую любовь ушли. — Да нет же! Я… В ушах зазвенело. Я схватился за голову. — Инмэлюшка, ты зачем пугаешь людей? — раздался голос Химэсси. Я схватился за голову, пытаясь разглядеть расплывчатый силуэт розововолосого мальчика, встрявшего в дверном проеме. — Просто развлекаюсь, — сказал блондин и встал, — А вам следует плотнее закрывать двери. Он магией поднял меня на ноги и придержал за плечи, чуть ли не взвалил на себя. А длинные жилистые пальцы поправили мой воротник. Вот только когда я попытался сосредоточиться его витиеватых венах, на меня затошнило. — Роцелия, я забрал человека! — крикнул Инмэль. Будь я дидеей, поджал бы уши, но оставалось только зажмуриться Он вывел меня на улицу и усадил на скамью перед особняком. Сжимая свое запястье, я вдохнул свежий воздух, пытаясь восстановить дыхание, но от колющей боли в животе, согнулся в три погибели, опустил голову. И выдохнул. Перед глазами все стало стабильно четко, а не с перебоями. — Мне уже получше… Что за ядреную смесь вы тут курите? — Спроси у Химэсси. Я сам не знаю, что он мне подмешивает. Может прибьет меня… Как однажды… Как однажды? Может оговорился? Вряд ли Химэсси уже убивал Инмэля. Я ударил себя по лицу. Эта дурь думать мне не позволяет. Инмэль отвернулся и расставил руки в стороны, будто медитировал стоя, а потом всем телом потянулся к солнцу. Сначала я подумал, что он потягивается, но потом понял, что он музицирует. Скрестив ладони над головой, он повел их вправо, отстранившись от кисти с вытянутыми пальцами, пропустив через фаланги воздух, а второй рукой пригладил волосы. Согнув ее в локте, переставил ноги, перевалившись с на носки. — Ты танцуешь? — удивленно спросил я. Он замер и повернулся, посмотрев на меня через плечо, вывернулся грудью верх, закинув голову. Как осинка. — Так это у людей называется… — А у дидей как это называется? — Искусство юношей вацарали. Я бы хотел спросить, откуда оно у них взялось, но понимал, что скорее всего меня проигнорят. Хотя искренне хотел узнать, как так вышло, что юноши воздуха познали танцы. Еще больше меня интересовало, откуда Лимии и семье известно об Элие. Но полагал, что за этот вопрос меня убьют. Инмэль выпрямился, пристукнув каблуками. — На самом деле, смотреть тут не на что. Поля, мельницы, наш дом. Есть еще оранжерея Химэсси и мастерская Мирэвны. Инмэль легкой походкой, перешагивая воду, ступая на плоские камни, неспешно направился от дома. Я пошел следом. — Вы рис выращиваете? — Для многих растений гидропоника более эффективна. Но неужели тебе правда интересна лекция по агрономии? — Не очень… — Тогда и не спрашивай. Мы подошли к небольшому домику прямо на краю Корда, казалось, он чуть ли не соскальзывал с отвеса. Но держался, обвитый лозами. — Это мастерская Мирэвны. Вообще это склад, но он хранит тут свои платы, гайки, шестерни, двигатели… Поэтому это место ему почти как кабинет. Хотя он последнее время тут не работает. Инмэль отворил двери. Над рабочими столами висели инструменты, на стеллажах стояли ящики, но если этот уголок не попадал в поле зрения, оставалась только уютная темная гостиная с диваном, камином и круглым маленьким столиком, из-за чего это место походило на скромный домик в дремучем лесу. Инмэль направился поднялся по небольшой винтовой лестнице и отворил люк на крышу. Я замялся, разглядывая ножовки, клещи и зубила, небрежно брошенные на скобы и валы. — Ты идешь? — раздался голос Инмэля. Я последовал за ним. На чердаке стояли коробки, накрытые тканью. Комки грязи почти светились под солнечным светом, падающим через витражные окна, перед которыми стояли кресла. Я сел на свободное место, из-за чего пыль, забившаяся в ткани, закружилась в воздухе. Видимо, тут никто не убирается. Хотя, кому вообще нужно убираться на складе? Инмэль пихнул меня локтем и сунул мне под руку бинокль, что заставило меня посмотреть в окно. Оказывается, от сюда Корд был как на ладони. — А это… — Мирэвна с помощью этого высматривает, что будет на ужин. Не приходит, если что-то, что он не любит. Хотя Роцелия все равно приносит ему поесть. Я поднес бинокль к глазам и почувствовал, как пальцы Инмэля легли на оправу. — Это оранжерея Химэсси, — он потянул трубки куда-то вбок, из-за чего я увидел большую стеклянную теплицу, — Он там свою химию выращивает. — Туда нельзя? — Я бы не стал туда соваться. Кто знает, какую дрянь он там вывел без ведома Весты. Я перевел взгляд на дом. И заметил в окнах на втором этаже Мирэвну, который склонился над столом, из-за чего пучок в золотой сетке перекосился на бок. Он то ли что-то разбирал, то ли мастерил. Ловко перебирая какие-то инструменты, запчасти. Но в какой-то момент его рука сорвалась, из-за чего он выронил деталь. Золотые пуговицы заблестели на темно-синем жакете с прозрачными рукавами-колоколами, когда он выпрямился и обхватил губами пальцы, с которых стекала серебряная кровь. — А это нормально, что я подглядываю? — спросил я, отняв бинокль от лица. — Я об этом не подумал, — усмехнулся Инмэль, но тут же сухо отрезал: — Шучу. Пока ты там внизу копошился, я все осмотрел. Никто ничем неприличным не занимается. Инмэль развалился в кресле и наощупь пригладил пышную юбку, которая не помещалась на сидушке. — Про секс ты тоже пошутил? — собравшись с мыслями поинтересовался я. — Как хочешь… Не знаю, как у людей принято. Но если тебя это успокоит, меня ты как партнер не интересуешь, — улыбнулся Инмэль, — Если бы Веста мне не приказал, я бы перед тобой не стелился. Я бы съел пакет сваны и поспал. — Неужели, вы ничего не можете без его приказа? Молчите, обхаживаете… А своего мнения нет? — Внизу вас обслуживают по воле эро… А мы с тебя пылинки сдуваем, потому что это желание Весты… И в чем разница? Как только приказчик сменился на менее доброжелательного, того, кто в лобик вас не целует, и в рот не заглядывает, ты не рад, дорогуша? Веста для нас более весомый лидер, чем Эфна. Благодари Марану, что он к тебе добродушен. Иначе никто бы из мальчишек с тобой не сюсюкался. — А как же Каэли? — Каэли… Дай угадаю, он сказал, что покинул Корд, потому что не выдержал давления низа? — Инмэль уложил голову на тыльную сторону ладони, — Врет. Он просто не хочет мириться с нашим предназначением. Вот и свалил. Правда…не отделаться ему. По зову Весты прилетает, одевается в свою старую одежду и делает вид, что ему это не нравится. И чем сильнее он убеждает всех, что к нам никакого отношения не имеет, тем больше застревает на этом болоте — Корде. Было бы у него хоть немного силы воли, сказал бы, что не будет наряжаться. Но он не умеет жить без нас, не умеет возражать Весте. И будет слушать его. Я закусил ноготь большого пальцы. — Значит, он меня не защитит? — Не-а. Я бы даже сказал, что из всех мальчишек вацарали, Каэли — самый безропотный. Я уставился на усмехающегося Инмэля. И все же он красавец. Как вампир. Красноглазый дьявол с термоядерной курительной смесью, который говорил мне о странных вещах с очаровательной улыбкой, будто Иуда. Однако, вспоминаю реакцию Каэли и осознаю, что он прав. Как и все жители дома Кагнэ, мой провожатый и рта не раскроет без ведома Весты. Не то, чтобы меня отсюда вытащить. — Почему Веста для вас авторитет? Такая повинность даже жителям Ололие перед Эфной несвойственна. Инмэль тихо хихикнул, поднимаясь на ноги, и потянулся в лучах закатного солнца. — Пойдем. — Ты на вопрос ответишь? — Все равно не поймёшь. — Я попробую. Юноша подошёл к окну. Он стал плавно водить руками из стороны в сторону, словно перед ним был маленький оркестр, и он пытался настроить его на нужный лад, перекатываясь с пяток на носки. — Давным-давно на свет появилась маленькая дидея. С самых первых дней своей жизни, она была убеждена, что если выйдет на солнечный свет, то сгорит дотла, если кто-то посмотрит на нее, обратит внимание, то она рассыплется, как дворец из высохшего песка. Она искренне в это верила и выбиралась из глуши только по ночам, а с первыми лучами рассвета пряталась вдали от чужих глаз. Но однажды с небес снизошли две прекрасные нимфы. Одна, покрытая золотом, вторая серебром. Они сияли так, что ночью одну можно было спутать с луной. Самой яркой и ясной. А вторую с солнцем, что почему-то появилось не в свое время. Они ходили тогда, когда им хотелось, где им хотелось. И стоило им только появиться на улицах, все дидеи смотрели на них, не отводя взгляд. Они видели уверенность, что они излучали, видели их силу воли, красоту, из свободолюбие и вольность. И им хотелось ей завладеть. Одна дидея подбежала к той, что сияла серебром, и сказала: «Вы так прекрасны, я подарю вам эту корону, только позвольте запереть вас в клетку, чтобы я могла любоваться вами!» — луна отказалась. Вторая дидея подбежала нимфе, сияющей золотом: «Я подарю вам свой дворец. Только живите в нем и позвольте приходить к вам, когда мне захочется, не покидайте его. Я так хочу, чтобы вы принадлежали мне, чтобы ваш свет озарял только мой дом!» — солнце отказалось. Маленькая дидея любовалась ими из тени, как изящна и красива была дидея, сплетенная из золота. Как ловка и грациозна была серебрённая красавица. Луна заметила ее большие глаза, что горели из темноты. «Почему ты прячешься? — спросила луна. — Выйди на свет». Маленькая дидея помотала головой. Солнце подошло поближе, осветив тонкий худой силуэт маленькой неприкаянной души, что склонялась вдали от чужих глаз. «Ты такая же, как и мы, — начало солнце, — Когда-то давно мы тоже жили в тени, но потом стали тянуться к тому, что блестело, и неосознанно вышли под софиты и засияли, словно в наших телах были трещины, из которых искрилась магия Мараны. Дидеи стали смотреть на нас, восхищаться, тянуться к нашему свету. Однажды нас спрятали, потому что мы ослепительны, но стоит нам выйти на солнце, почувствовать вкус свободы, сбросить с себя оковы страха, те, кто заставил нас прятаться, упадут перед на колени, желая хоть немного коснуться того света, что мы излучаем. Но не ведись на эти восхищенные взгляды. Они лживы и порочны. Все эти дидеи желают оторвать нам крылья, что мы расправили». Инмэль резко замолчал. Хотя мне казалось, что история прервалась на самом интересном и должна быть какая-нибудь развязка. — И это все? — И это все. — А мне кажется, ты недоговорил. Инмэль усмехнулся. — Кто знает… Может недоговорил. Может это вообще не имеет никакого смысла, и я вообще это на ходу придумал. А может я просто не хочу продолжать, потому что проголодался, и ты мне надоел. Инмэль направился к лестнице, больше не проронив ни слово. Мда… В этом доме хоть кто-то не будет водить меня за нос? Мы вернулись в особняк, в знакомую столовую. Каэли стоял в объятиях Химэсси, о чем-то общался с Роцелией. Когда мы вошли, юноши неловко замолкли. И даже отошли друг от друга. Только розововолосому мальчишке было плевать на всеобщую странную атмосферу. Он качался из стороны в сторону, будто убаюкивался на шее моего нарядного провожатого. — Привет, Инмэль, — сказал Каэли, — Я даже с Мирэвной повидался, а тебя нигде найти не мог. — Да что ты, сладость моя серебряная… А что ты вдруг? Соскучился? Или Веста раздал тебе пощечин, и нужно кому-то поплакаться? А, нет, Аргентум не будет марать о тебя руки. Что тогда? Каэли виновато отвернулся, неловко отстранившись от Химэсси, и неуверенно начал: — Я, пожалуй, пойду… — Ой, ну что ты. Роцелия же накрыл стол на нас всех. Присаживайся. И ты тоже, человечишка. Я неловко сел за стол, вместе с остальными юношами вацарали. Чайник наполнил чашки на столе. При чем я даже не заметил, кто именно из юношей его разлил. Они недоуменно пялились на натянуто улыбающегося Инмэля и, казалось, даже не шевелились, пока тот размешивал сахар в чае, нависая над столом. Кажется, это неловко. — Достаточно гостеприимно? — спросил блондин. — Да, спасибо, мальчики. — А я думал, что для тебя этого будет мало, — Инмэль театрально покружился на цыпочках, — Смотрите, я такой особенный. Вы, юноши вацарали, мне не нужны. Я буду служить Лон, работать во благо Ололие, — он крутил кистями, как актриса, любующаяся бриллиантами на пальцах, — Вот я такой важный пришел к вам — дну Терр Дью, а вы будьте добры накрыть мне стол. И пусть мне Веста в ноги поклонится. Я недоумевал. Каэли был мрачнее тучи, опустил взгляд на сплетенные пальцы, лежащие на коленях. Лицо Химэсси было на удивление непроницаемым. А Роцелия в смятении потирал переносицу, сжимая десертный нож. — О, прости, я это вслух сказал. Я специально, — усмехнулся Инмэль. Каэли поднялся, ударив кулаками по столу, из-за чего Роцелия подпрыгнул, поджав уши. — Это ты так хочешь, чтобы я вернулся? — Да, — Инмэль положил руку на бедро и мотнул головой, из-за чего волнистые прядки выбились из кос, а потом фыркнул и ушёл. — По-моему, у него плохое настроение, — сказал Химэсси и захлопал глазками, — Пойду-ка я поплачу ему в рубашку, чтобы он направил ресурсы на то, чтобы меня успокаивать, и перестал злиться. Химэсси поднялся и неторопливым шагом покинул обеденный зал. — Прости, Каэли, — раздосадовано пробубнил Роцелия, — До твоего прибытия он вел себя как обычно. Курил, спал и ел свану. — Инмэль и Химэсси помирились? — Сразу после твоего ухода. Удивительно, — Роцелия потер переносицу. — А они были в ссоре? — поинтересовался я. — Раньше, стоило Весте отвернуться, перья у друг друга рвали. Как-то Инмэль даже расцарапал ему лицо в кровь. Каэли тогда еще с нами жил, да? — Я даже помню, почему это произошло, — выдохнул Каэли, — Я думал, он не настолько зол, но хотя бы ты и Химэсси рады мне. — Инмэль тоже. Просто… Ты слышал его… Каэли внезапно скривился, разминая виски. Роцелия содрогнулся, прижав уши к голове. Они в унисон обернулись на входную в арку, а потом переглянулись. — Веста тебя зовет, — сказал Каэли. — А ты? — испугано поинтересовался я, заподозрив, что он не пойдет со мной. — Только тебя. Я захлопал глазами. Роцелия, размахивая пальцами, собрал поднос с чаем и печеньем и впихнул мне в руки, будто бы не замечая мой недоуменный взгляд. — Отнесешь Весте, — невозмутимо начал он, — Поставишь на пол, прямо перед тканью. Он больше ничего не сказал, достал из серванта в углу, маленькую стеклянную кастрюльку и скрылся на кухне, на этот раз уже громко захлопнул за собой дверь. Я вышел из столовой под внимательным взглядом Каэли, который замер, как испуганный олень, но и слова не проронил, по памяти нехотя доковылял до покоев Весты. Зашел, после того как заглянул во внутрь и убедился, что это та же самая комната, поставил поднос так, как мне сказал Роцелия, и расселся на тахте. Маленькие ладони взяли поднос и спрятали за тканью. Он не пользуется магией? Веста молчал. С каждым стуком чашки о блюдце, мне на голову будто падала огромная холодная капля, из-за которой я содрогался. — Не буду ходить вокруг да около, — наконец заговорил Веста и я вытянулся, как струна, — Это приличие — всего лишь мой приказ. — Я понял, что ничего в этом доме не происходит не с вашей подачи… Только причины пока не нашёл. — Она очень проста: расположение. Очень благоприятная среда для договора. Я юлить никогда не умел, поэтому скажу прямо: я хочу узнать цену твоего молчания. Все, что произошло в храме, не должно гулять по ветру. Особенно… Худая рука главы дома Кагнэ высунулась из-за ткани. В тонких пальцах Весты был тот самый конверт, который я нашёл в храме. — Я не знаю дидейский язык. Даже не вскрывал. — Это хорошо, но ты, кажется, не понял… Об его существовании никто знать не должен. О Хапире, Адамасе, Эмере и Делиме тоже. И об украшениях. Об Ольманди забыли. Я хочу, чтобы так оно и осталось. Не сотрясай воздух своими находками. Веста снова полностью скрылся за тканью. — Вопросов лучше не задавать, да? — Верно. — Раз вы сами предложили меня купить, не буду отказываться. — Буду считать плату тебе — гарантией. И тебе лучше не знать, что произойдёт, если ты не сдержишь своего слова. — И что дом Кагнэ может предложить? — Судя по тому, что ты хотел вынести анклет Рубина, мы можем купить тебя камнями, которые на Ололие ничего не стоят. Мы на такие вещи падки, поэтому у нас их в избытке. Но для дидей они не имеют ценности, поэтому кажутся мне ненадёжной платой. — Молчание — золото. — Людская метафора? Я запомню. Но тем не менее… Силы дома Кагнэ — дорогое удовольствие. Почти Марана готова оказать тебе услугу. — Почти Марана? Не много ли вы о себе возомнили? — Когда дидея формируется, Марана с ней говорит, успокаивает, утешает, как мать свое новорожденное дитя. Многие дидеи это забывают после появления. Остаётся только приятное чувство, что когда ты формировался, кто-то заботился о тебе. Но я помню. Я знаю свою роль в дидейском обществе. Ту, о которой мне поведала сама Марана еще до того, как мои ноги прошлись по земле Терр Дью. И просто ее выполняю. Для жителей дома Кагнэ нет ничего важнее. Мы готовы пойти на многое, чтобы просто мирно исполнять свои роли. — Ваши ресурсы настолько неограниченны? — А тебе бестолочи Лон напели, что мы ни на что не годные эгоисты, а ты повелся? В мутную воду по советам воиан не ныряют. По советам женщин вацарали тем более. — Можно подумать, вы их ненавидите. — Так и есть. Бездельницы. Когда-то Эфна просил меня занять место мастера воздуха. Отвадило. И слава Маране. Я бы поубивал этих идиоток, был бы их мастером, — раздался звон посуды, — Ладно… Заболтался я… Слушаю. Чем я отныне обязан тебе? — Раз вы с госпожой Мараной на «ты», не знаете, как можно соединить донаны? — Работа кристалла и магия Мараны — разные отрасли. И в первом мои знания довольно ограничены. — Разве это не одно и то же? — Магия Мараны объясняется волей Мараны. Что-то возвышенное, считай, что душа. А кристалл — более приземлённая оболочка, как тело. Считай, что я врач души. И хирургов никогда среди юношей вацарали не было. Но, как понимаю, другого ты не попросишь. Да и я не люблю бросать слова на ветер. Я могу помочь найти тебе ответ. — Найти? Опять тупая подсказка, которая меня ни к чему не приведёт? Такой услуги мне не надо. — Все, что видела Марана, в ней и останется, слышал такое поверие? — Веста продолжил после моего кивка, хотя мне казалось, что он меня не видел, — Если за всю дидейскую историю, хоть что-то или кто-то, созданное Мараной, знало ответ на этот вопрос, я его достану и принесу на золотой тарелке. Я нахмурился. — Поясните. — Магию будущего хранят фрески воиан. Магию настоящего хранят ныне живущие. А дисиринки хранят прошлое, но откуда они его знают? А я скажу… Когда дидея умирает ее память стекает в Марану. В Данакану Марана не в состоянии удерживать воспоминания своих детей, поэтому и появляются дисиринки — частички памяти разных дидей, сплетенных меж собой. И, при должном подходе, могут показать тебе воспоминания давно живущих. — Это я примерно знаю, но… Разве дисиринки не показывают то, что им хочется? — Я больше скажу, некоторые дидеи после смерти не хотят разговаривать. Их воспоминания спят и не транслируются дисиринками, пока их воля, заточенная в Маране, не станет достаточно слаба. Обычно это очень долго. Но это не значит, что нельзя влезть в Марану и найти то, что тебе нужно. — Можно? — Нет. Но я могу. Я и мои мальчики. Я обещаю, что я проведу тебя в память Мараны. Если информация там есть, она твоя. Но в противном случае… — Я понимаю, к чему ты… Я согласен. — Люблю сговорчивых существ. Дидей, людей… — Вы не спросили, зачем мне это. — Ты ищешь опасную для дидей и Мараны информацию, как я понимаю, без ведома Эфны. А я ее даю. Мне кажется, мы не должны задавать друг другу глупые вопросы. Оба окажемся в невыгодной ситуации. — И вы убьёте меня… Я подслушал разговор Химэсси и Роцелии. — Знаю. Инмэль сказал. Он был зол на мальчишек. Просил закрывать двери плотнее, когда у нас гости. Роцелия и правда готов убить тебя. Но я этого не хочу. Это возможный вариант событий, но мной не желаемый. Я не отрицаю, что передумаю, если ты не сдержишь своего слова. — Почему именно Роцелия? Он же… — Жители дома Кагнэ — разной ядовитости красивые цветы. Они могут казаться мягкими, вкусными, дурманящими, нетоксичными, хрупкими, приятными, но лишат тебя жизни, если потребуется. Любой из нас, какими бы добродушными мы тебе не казались. — И кто самое ядовитое растение? — Я. Моя спина покрылась холодным потом. И я нервно сглотнул, пытаясь избавиться от эха в голове, которое продолжало повторять это холодное и грозное брошенное Вестой «я». Я же его даже не вижу, почему мне страшно? В комнату вошёл Каэли, и из-за его появления я напрочь забыл, что меня до смерти напугал Веста. И все же одежда юношей вацарали меняла людей до неузнаваемости. Еще пару минут назад он выглядел как актриса на сьемках какого-нибудь фильма про королеву Викторию, а сейчас, когда он приспускал задранные до предплечий рукава серой рубашки, я не мог найти в нем и тени той княжны. — На этом наш прием окончен, — произнес Веста, — Жди весточки с неба, когда мы будем готовы провести тебя в память Мараны. И помни, что ветер разносит слова дальше, чем ты можешь представить. Я поднялся, сжимая ладони. И замер, разглядывая банты на рукавах. — А… — Это подарок. И твои старые вещи мы постирали и высушили, — Веста вернул поднос на пол, — Каэли, и долго ты будешь играть в раба Лон? Если решил возвращаться, нет смысла тянуть. — Как закончу дела… — Грезу не хочешь забрать? — Пусть у тебя будет… Каэли пытался не разглядывать комнату, будто бы избегая взгляда Весты. Из-за чего я с прищуром уставился на полотно, словно мог разглядеть там силуэт главы Кагнэ, но ткань была непроглядна. А Каэли поспешно потащил меня отсюда, будто бы желал поскорее покинуть это место. Наверное, так оно и было. Когда мы спустились в Ололие, он наконец, видимо, закончив мучать меня нагнетающим молчанием, сердито спросил: — Кто тебя дернул идти в Ольманди? Вы вообще в башне должны сидеть. Как ты выбрался? — Через окно и по крыше лазарета. Обычно. А вчера я просто в башню не возвращался. И вообще это Мирэвна меня туда позвал. — Я же сказал, чтобы ты с ним не связывался. — Не говорил. Каэли потер переносицу и закинул голову, будто хотел закричать. Но потом выпрямился. — Первое: никогда не проси помощи у дома Кагнэ. Второе: никогда не груби, не кричи и не бей жителей дома Кагнэ. Третье: никогда не влюбляйся в жителей дома Кагнэ. — Это к чему ты вообще? — Правила сотрудничества с Вестой. Не знаю, на чем вы сошлись, но после того, как у него не будет к тебе претензий, не вздумай искать встреч хоть с кем-то оттуда. Ни с Инмэлем, ни с Роцелией, ни с Химэсси и уж тем-более с Мирэвной и Вестой. — А ты вообще интересный такой! — возмущено начал я, — Говорил, что они хорошие, а оказалось… Каэли цыкнул мне, а потом осмотрел пустынные улицы, и похлопал себя по щекам. — Они хорошие, но не когда ты сотрудничаешь с ними, не когда им что-то от тебя нужно, а когда искренние, а им очень сложно быть искренними, когда ты украл анклет Рубина! Ты не представляешь на что ты покусился, и что они могли с тобой сделать. — Если ты боишься Весту, не значит, что я тоже. Каэли содрогнулся. — Весту лучше бояться. Поверь мне, более жестокой и беспощадной дидеи ты на Терр Дью не встретишь. Я фыркнул. Развернувшись, на периферии зрения я заметил, что он смотрел куда-то вдаль, и, устремив взгляд туда-же заприметив черные фигуры в мундирах, которых было явно больше, чем вчера. — А сколько дней меня не было в Ололие? — Со вчера. — А что произошло? Почему тут так много пави? — Готтею похитили. *** Я лежал на диване, прожигая взглядом потолок. И все же я не понимаю Весту. Если есть возможность убить меня и не париться, зачем идти на уступки и предлагать услугу? И стоит ли мне ему верить? Стелил он, конечно, сладко. Настолько, что во время нашего разговора я вменял ему, возможно, в рот бы заглядывал, если бы видел его лицо. Вот только сейчас стал задумываться, а есть ли вообще резон, вести со мной дела? Слишком сложный путь он выбрал для покупки моего молчания. А может я просто ищу глубинный смысл там, где его быть не может, и это просто свойственный жителям дома Кагнэ подход: сначала предложить тебе чай, а потом плюнуть в чашку и облить кипятком, чтобы в конечном итоге угостить рахат-лукумом. От размышлений меня отвлек уже знакомый ритмичный стук в окно. И когда я открыл его, Лимия вертко влезла во внутрь и солдатом выпрямилась. На Корде не хотел со мной разговаривать. Неужели весточка от Весты? Так быстро? Нет, Веста же не в курсе, что я общаюсь с Веркалкой… Или догадался? — У меня сегодня нет работы, — тихо сказала она, задергивая за собой шторы, будто сумела прочитать мои мысли. А я, не смотря на смешанные впечатления от посещения мальчишек, был рад ее видеть. И даже, наверное, испытал странное чувство облегчения. То ли потому что она пришла не по мою душу по приказу семьи, то ли потому что впервые наведала меня по собственной воле. Поэтому с сарказмом подметил: — Раньше уговаривал встретиться со мной… Лимия робко протянула небольшую тканную сумку из бархата, украшенную звездами. А я неловко взял ее, оторопев. — Подарок. Отец благодарит тебя за…то что ты спас меня. — Я могу открыть? Лимия кивнула, ее руки странно содрогнулись, из-за чего она перехватила свои же запястья. Я вытащил знакомую книгу и обомлел… Текст с моими мыслями, которые я вписывал в свой дневник, красовался на страницах тетради. Когда «мои» записи закончились, пошли окровавленные листы, от которых несло смрадом так, что я выронил ее из рук. — Если ты предашь меня, остальная половина будет залита твоей кровью. Я уставился на Веркалку, которая сложив руки за спиной в одно мгновение ока превратилась из ловкой верткой принцессы в величественную герцогиню, что устрашающей тенью нависла надо мной. — Странно. Ты боишься. Мое дитя не говорило обо мне как о дидее жестокой, но, наверное, я польщен. Я привык, что перед моим светом трепещут. Я сглотнул. Она усмехнулась, из-за чего посуда в комнате задребезжала, словно тоже испуганно содрогнулась со мной в унисон. — Это из-за контракта веркалок вы здесь? — Верно. Но это первый и единственный раз, когда я использую тело Лимии без разрешения. Это наша договоренность. И я ее придерживаюсь. — Но не сегодня? — Я просто хочу, чтобы ты кое-что понял… Лимия задержала свои ладони в районе груди и начала медленно хлопать. С натяжкой. Будто ее руки были облиты патокой. Она с усилием их разъединяла и резко била друг о друга. Я начал так же. С теми же паузами в унисон. Я пытался как-то совладать со своим телом, но не получалось. — Ты не достоин и перышка с уха моего дитя. Но оно наивно и глупо. Посмеешь предать, я выверну тебе кости, выдерну сухожилия, выколю глаза… Он хлопнул громче, чем обычно и я содрогнулся, упав на колени, изучив пол подбородком. — Почему не сделать это сейчас? — Я привык хранить вещи, полюбившиеся моей маленькой веркалке. Он убрал подаренную тетрадь обратно в сумку и сунул мне в руки. Что это, черт возьми? Неужели в доме Кагнэ наше согласие с Вестой было показухой? Или Веста не знал, что я общаюсь с Веркалкой, и когда узнал решил и по этому поводу меня кошмарить? Мне на Корде что-то подмешали? Почему я его слушаюсь? И… Боже. Кажется, меня сейчас вырвет… Внезапно она еле слышно ойкнула, попятившись до самого подоконника. Я закашлялся, сдерживая рвотные позывы, поднял на нее глаза, полные слез. С трудом поднявшись, я утер лицо рукавом и бросился к ней. — Лимия… Это ты? Да? Лимия отстранилась, выставив перед собой ладони. Я ни о чем не спрашивал, пока она тряслась, как осиновый лист. Обнял бы, но она явно этого не хотела, ведь только что оттолкнула. И был уверен, что сделает это еще раз, если приближусь. — Извини, — наконец тихо сказала она и выскочила в окно. — Лимия, постой! — я почти кинулся за ней, перевесившись через раму, но даже силуэта не разглядел на ночной улице.