Дорога к божественному континенту

Темный ночной лес был беспокоен из-за начинающегося дождя. Лимии это не нравилось. Одежда неприятно билась о тело, что заставляло ее подрагивать. Она угрюмо пялилась на Инмэля, что шел впереди, размахивая кружевным плащом, словно красовался перед зеркалом. Не напряженно, словно ничего сегодня вечером не произошло, он смеялся, когда они подходили к руинам Ольманди. Веркалка немного задержалась в полуразрушенном саду перед главным входом, осматривая поваленные, разрушенные статуи. Но лишь на мгновение. А потом села на ступени храма, обняв колени. Инмэль кружился, разглядывая чужое оружие, пока не вытащил нусы из пряжек на спине. — Выглядишь довольным, — сказала Лимия. — Потому что это весело, — кокетливо начал Инмэль, положив подбородок ей на плечо, — Всяко лучше, чем сидеть на Корде, смотреть на облака. — Мне бы твой энтузиазм. Инмэль улыбнулся, рассматривая оружие. Он перекладывал его из руки в руку, крутил в ладонях, делая вид, что сражается, а потом, оперевшись на металлическую палку, как на трость, поинтересовался: — Это реально твои? Лимия кивнула и вытянула руку, из-за чего нусы задрожали, но не вылетели из хватки Инмэля, тот ухмыляясь, выламывал собственные кисти, пытался справиться с магией Лимии, пока та не перестала звать свое оружие. — И ты больше меня ни о чем не спросишь? — Нет. Нусы — это прикольно. За столько лет, я их не так много раз вблизи рассматривал. — Сколько веков тебе вообще? — Веков? Дай, Виена-Марана, один с половиной есть? Наверное есть. Глупых вопросов не задавай. — Инмэлю сто пятьдесят. Но ты-то не Инмэль. Как и все остальные не те, за кого себя выдают, как я понимаю. Инмэль хмыкнул, игриво загоняя прядь волос за ухо, он уставился на Лимию. На первый взгляд, добродушно. Вот только в узких зрачках, хмурых бровях и напряжённом взгляде читались гнев и ненависть. Лимия не поняла причины его внезапной недоброжелательности, по привычке напряжно выгнулась, как стрела. Однако на долю секунды ей показалось, что эта неуместная ярость была направлена на какой-то метафорический неведомый триггер, который она затронула. И даже не смотря, что Инмэль выглядел достаточно устрашающе, смелости прибавилось. Веркалка сощурилась и расслабленно повела плечами, устремив взгляд на заброшенные руины. Ее кето рассказывал о том, что еще до правления Сотарины в Элие он был знаком с дидеями что тут жили: прекрасные нимфы, которым был не писан закон, богатые и могущественные. Вместо заброшенного убранства перистиля перед главными дверьми был прекрасный сад с изящными мраморными скульптурами. Помнится, однажды Лимия спросила у своего кето, что за дидеи были изображены в вечных мемориалах, которые давно потрескались и заросли. Аттория скромно пожал плечами и указал на один из них: самый разрушенный, от которого остался щит, что опирался на зашнурованные сапоги. — Это ее Святейшество Ростана — основательница этого места, — заверил кето Лимии, — Представляешь, что тут произошло, раз статую, святой для этого места, правительницу Элия, сравняли с землёй. Женщину, которую эти богатые и властные дидеи любили и уважали. С тех пор это место на Лимию навевало необъяснимую тоску. Настолько, что она не нашла в себе силы спросить, что случилось с величественной ветвью общества, которая тут жила. Да и опечаленное лицо кето не располагало к разговору. Лимия до конца не понимала, кто обитал в этом некогда прекрасном дворце. Только запоминала вскользь упомянутые имена и странные титулы, о которых никогда не слышала. И лишь могла предположить, зачем этим дидеям нужны были подземные тоннели в город. — А ты в курсе, что Руф знает про проход через катакомбы в элийские трущобы? — Да? Это плохо. Но волноваться незачем. Он все равно не сможет пройти. — Сможет. Он так и выбрался из Элия семьдесят лет назад. Инмэль по-кукольному захлопал глазами и, элегантно проскользнув ко главному входу, погладил массивную дверь, постукивая по ней аккуратным маникюром. И задумчиво вырисовывая пальцами что-то на позолоченном дверной арки, цокнул. — Интересно получается, — задумчиво кинул Инмэль, — Но это наш мертвый господин налажал. — Мёртвый господин? Разве не Веста главный? — Их двое. Знаешь, как в старых элийских сказках: лунная королева и солнечный король. У нас так же. Лимия задрала голову, рассматривая звезды, луну, мерцающий где-то далеко космос. Такой холодный, далекий, но красивый, бушующий разными красками. Он такой разношерстый. Там есть золото и серебро звезд, есть черный, голубой, синий, небесный, блики неона и нежно фиолетовый, утопающий в млечных путях, небесных тел, сияющих только ночью. Лимия протянула руку вверх и обвела пальцами луну. — Когда Солнечный король убил Лунную королеву, луна почернела, ночь стала настолько темна, что дидеи в ней терялись и не находились на утро. Дидеи возненавидели Лунную королеву, что посмела умереть, оставив их без ночного света. А Солнечного короля замучала совесть, поэтому он обвил луну цветами ланкаи, — Лимия вздохнула, — Я на этом моменте обычно уже сплю. Не знаю, чем она закончилась. — Никогда не любил эти легенды, — усмехнулся Инмэль, достал из сумки скрученную папиросу и закурил, — В них никогда мудакам не достается по заслугам. — А чем все закончилось? Знаешь? — Король выбрал дидею с самой яркой звезды и окрестил ее лунной королевой, подарил ей магию луны. Дидея со звезды стала новой правительницей. И когда узнала, что случилось на самом деле с ее предшественницей, почувствовала несправедливость от гнева, что обрушился на бывшую властительницу, и пожелала отомстить королю. Она влюбила его в себя, они поженились, и завели дидею ташо. Их дорогая ташо, когда узнала, что создавалась лишь чтобы убить своего амано и забрать магию солнца, разозлилась на свою родительницу, забрала магию луны у королевы, магию солнца у короля. Взяла свою, доставшуюся от звезд, и спустилась на землю, где спрятала всю магию. И так появилось все живое на Терр Дью. — Так всем досталось по заслугам. Разве нет? — Ты действительно так считаешь? Ты вообще знаешь, что такое настоящая месть? Это когда ты своими собственными ручками душишь, до приятного рокота в своей груди, когда смотришь, как на его глазах рушится все, что ему дорого. А он так обреченно хлопает ресницами, ищет тебя взглядом, осознавая, что эту петлю на его шею накинул именно ты. Но может ли он винить кого-либо, если однажды сам эту веревку сшил, чтобы отхлестать тебя? А ты, сглатывая слезы, подобрал ее, выждал момент. И теперь с успокоением смотришь, как он самостоятельно ее затягивает. Сам же однажды ее оставил. В болезненное напоминание. — Ты очень красиво об этом рассказываешь. Инмэль усмехнулся, потягиваясь. — Попробуй как-нибудь. Нет ничего слаще этого чувства. Лимия кивнула. И тут же содрогнулась, услышав знакомый родной голос в голове, и поднялась, отряхивая одежду, а Инмэль с помощью магии открыл двери, ведущие в пустой главный зал. Он прошел к витой лестнице ведущей вниз, снял светящийся кристалл со стены, возвращая чужие нусы. Они вместе спустились в светлый убранный подвал, где меж тропинок, выложенных серой шершавой плиткой, виднелись квадраты захоронений, над которыми непоколебимыми стражами стояли надгробия, нечисленное множество. — Чьи это могилы? — Есть мои. Вон та, например, — махнул рукой Инмэль. Но Лимия не посмотрела туда, куда он указал, сощурилась и закатила глаза, явно не оценив по достоинству шутку. — Интересная ты дидея, Инмэль. — Ты тоже, оказывается. Вацарали открыл решетку, за которой темнелась лестница ведущая вниз. Конца ей не было видно из-за непроглядной тьмы. Но Инмэля это не смутило, он уверено двигался вниз, будто знал витееватости этих ступеней, как что-то родное. Даже позволил себе обернуться на Лимию, когда она поинтересовалась: — Знаешь, кто жил в этом храме? — Юноши вацарали. И они ненавидели мир за пределами своей горы. А как померли их души в нас вселились. И мы всем Кордом ненавидим остальной мир. — Чего? Душа? Это ты так память дидеи называешь, что в Марану стекает? — Это я тебе даю понять, что ничего вразумительного ты не услышишь. С чего вдруг тебе показалось, что мне это известно? Даже Эфна не знает, что тут происходило. Я и подавно. Подметив, что Инмэль не желает отвечать, а лишь язвит и иронизирует, Лимия закатила глаза, но, как только слабый свет фонаря окропил конец лестницы, поспешно сбежала вниз. Она пронеслась через арку, выискивая знакомый силуэт: высокую, статную дидею, что ждала их, гордо расправив плечи и придерживала светящийся посох с навершием полумесяца. А заприметив Лимию, скинула капюшон, поправляя влажный мех на плечах, и чуть кивнула головой, приветствуя Инмэля. Лимия замерла, рассматривая знакомую фигуру своего амано: его величие не могли скосить ни потрепавшаяся одежда, ни усталое лицо, окрапленое поцелуями луны из-за бессонных ночей. Обрывок нежного прозвища застрял в горле. Раньше Лимия звала отца по имени, которое сейчас казалось ей недостаточно теплым. Однако сейчас она нервно сглотнула и отвернулась от амано, ничего не сказав. Она не желала ловить недоуменные взгляды вацарали, подобные негодованию Аттории и Намаи, когда их господин не обращал никакого внимания на низший человеческий язык. Те обычно переглядывались меж собой. Первый тяжко вздыхал качал головой, а последний, пожурив нос, угрюмо смотрел на отца, будто ожидая его реакции, которой не следовало. К их реакции Лимия привыкла, ведь она провела с ними всю свою жизнь: Аттория растил ее, Намая сначала присматривал, потом стал учить. За столько лет негативные реакции членов семьи Веркалка научилась игнорировать, а вот негодование кого-то стороннего ее смущало. Отец вряд ли это понял, ведь в обратном случае заставил бы Инмэля выдать приемлемую эмоцию. Такой дидеей он был: жестокой и радикальной, требующей, чтобы все было по ее велению. Лимия отошла в сторону, когда отец, направился к вацарали, разбавляя каменную тишину, стуком каблуков длинных зашнурованных сапог. — Господин, — с наигранной радостью крикнул Инмэль, а потом губами припал к тыльной части левой ладони мужчины, ехидно ухмыляясь, сквозь этот жест. — Приятно, встретить дидею, что знает дворцовый этикет, — холодно отрезал отец. — И не только, — кокетливо заверил Инмэль, — Вы восхищены? Лимия не видела лица своего родителя, но знала, что тот ухмыльнулся. Да и, будто в подтверждение, эхом его заразный смешок разлетелся по катакомбам. — Нет, — сухо отрезал отец. Инмэль, что стоял, уперев руку в бок, заправляя локон волос за оперение, округлил глаза, пошатнувшись, и хлопая ресницами, он перевел взгляд на Лимию, а потом хитро прищурившись, засмеялся, держась за живот. Лимия даже подумала, что сейчас Инмэль начнет кататься по полу, надрываясь от смеха. — Вы великолепны, господин, — сказал он, поуспокоившись, и поправил растрепавшиеся волосы, — Как удушье. — Вацарали не любят, когда их красоту восхваляют. А я дидея интеллигентная. — Вообще-то любят. Всем это нравится. Но просто я в это не верю. Как и все юноши дома Кагнэ. Кое-кто однажды сказал, чтобы мы не велись на эти льстивые слова. И поверьте, он был прав. А то была дидея более образованная, чем вы. — Не буду вас в этом переубеждать, — сказал отец и погладил заколку с камнями на волосах Инмэля, после чего кисть отца метнулась к груди Инмэля, и тонкими пальцами он подцепил лямку сумки, висящей у Инмэля на груди, — Кажется, это мое. Да, господин айя? Он ловко перебросил ремешок, вздыбив волосы блондина своим рукавом, из-за чего тот положил руку на грудь, томно вздохнув. Даже в полумраке Лимия заметила, как его глаза беспокойно забегали, а сам он замер, пытаясь не показывать поступившую дрожь, вжимая кулак в грудную клетку. Отец коротко мелодично засмеялся. — А вы крайне пугливы для дидеи, что так рьяно кичится своим неукротимым нравом. Инмэль кинул на него разъярённый взгляд и, развернувшись, направился обратно к лестнице, прошептав: — Гад, — но из-за эха в подземелье его шепот услышали все. Лимия стянула маску, повесила ее на ремешки на бедрах, а потом, неловко сминая ладони, приблизилась к амано. Отец сжал посох в локте, ловко балансируя им, и взял в ладони лицо веркалки, поглаживая холодными пальцами скулы, а та стыдливо отвела взгляд, надеясь, что ее красные от слез глаза не видно в полумраке. — И чем ты так расстроена, звезда моя? — Прости меня за все. Отец хмыкнул и отпустил Лимию. Задумчиво потирая подбородок, он свободной рукой ударил посох о землю, и тот превратился в хрустальную трость, будто выкованную из лунного серебра и северного сияния. Отец часто замечал восхищённый взгляд Лимии и шутливо приговаривал: — Грохнешь однажды старика за красивую палку. Вообще раньше отец предлагал посох подарить, но когда Лимия возразила, что при ходьбе тот опирается на него и не сможет без опоры. Тогда родитель переключился на шутки про собственную кончину. Это ведь наследство. А Веркалка наследница отцовских палок, книг и прочей ерунды, которая, к слову, была ей абсолютно не нужна. Он облокотился на трость обеими руками, как делал, когда хотел заглянуть веркалке в глаза и спросил: — А я на что-то злюсь? — Сегодня я очень хочу домой. Пожалуйста, можно я посплю у тебя? Отец растерялся. По его лицу было сложно это сказать, но Лимия запросто читала даже его самые невидимые морщинки, появлявшиеся от сдерживаемых эмоций. В этом плане отец был странной дидеей. Он запросто говорил о своих чувства. Для него не было проблемой сказать «я люблю тебя» или «ты самое мое ценное сокровище», только делал он это с абсолютно каменным выражением лица, ведь то было способно выражать лишь две яркие эмоции: радость и гнев. А остальное пряталось в чуть еле заметных морщинках на переносице и лбу, в нервном подрагивании пальцев и его внимательном взгляде, в котором Лимия сейчас отчетливо видела свое виноватое отражение. — Кто это сделал? — поинтересовался он, пригладив ее волосы. — Никто. Правда никто. Я просто не могу больше в Ололие находится. — Тебе надо отдохнуть. Лимия закивала, взяв отца под локоть, а тот не стал возражать, что заставило веркалку улыбнуться в рукав его одежд. Она так боялась, что отец не разрешит, отправит в ненавистный Ололие. А ей так хотелось, как в старые времена, чтобы папа сделал ей чай, уложил спать, а она, уткнувшись носом в свежее постельное белье, улыбалась, смотря как ее родитель с собранными в низкий хвост пушистыми локонами, колдует над своим рабочим столом. Тепло. Так чувствовался дом, так для нее выглядела любовь. В кабинете отца не изменилось ничего с момента ее последнего посещения. Даже ее спальный диван, что стоял рядом со столом, остался не тронутым: с разбросанными ею подушками и вывернутым одеялом. Лимия разделась, скидывая свою одежду на пол, и залезла под тяжелый плед, пока отец заваривал чай. Как закончил, опустился на диван, отставив поднос на столик, прижался щекой к плечу Веркалки, поглаживая сквозь одеяло руки и спину. — Это я виноват, а ты не хочешь меня расстраивать? — Нет, пап, ты просто опять оказался прав. А я глупая маленькая дидея. — На то я и нужен, чтобы оберегать тебя, мое солнце. Чтобы пока есть возможность, ты была маленькой глупой дидеей, а я решал все твои глупые маленькие проблемы, — он ущипнул ее за бок, — Мне кого-то надо убить? Лимия чуть отстранилась, чтобы перевернуться и улечься ему на колени, и задумчиво стала наматывать выпавший локон его волнистых волос на палец. — Я злюсь на одну дидею последнее время. Ничего не могу с этим сделать. А Евгений постоянно напоминает мне, что я имею право злиться. Но я не хочу. Меня злость душит. Я не могу сдерживать свои эмоции из-за гнева. Вот сегодня в зале памяти как накрыло… В общем там все разбитое. Мне так тревожно и хорошо одновременно. — Ты так рассказываешь, будто чувствуешь вину не за чувства, а за безосновательность эмоций. Лимия содрогнулась и неловко отвела взгляд, из-за чего отец убрал вьющиеся крупными волнами от влажности локоны с ее лица. У отца большие ладони, длинные худые пальцы, почему-то всегда холодные. Под стать ледяной отцовской натуре, которая таяла лишь с Лимией. А вот руки теплее не становились. Но она никогда ему про это не говорила. Боялась, что отец станет меньше ее трогать, если узнает, что Лимия всегда сдерживает дрожь при касаниях. — Наверное, ты прав, — наконец сказала она. — А у тебя есть причины для ненависти? — Есть. Но почему-то кажется, что я не имею права злиться. — Звёздочка, ты имеешь право злиться даже на меня, — он поцеловал ее в лоб, — Поспи. Глазки слипаются уже. Лимия лениво кивнула и прикрыла глаза, но насладиться компанией родителя ей не дали. В зал вошел Джокэм, стыдливо выглядывая из-за двери, подметив, что отец не занят, он вошел, держа в руках картину. — Посмотрите? — И что тут изображено? — поинтересовался отец, даже не удостоив наноко взгляда. — Не знаю, думал, вы скажете. — Каждая фреска воианы особенна и неповторима. Она отображает внутренний мир дидеи. Все фрески, что ты видел до этого, сделаны коллективно, поэтому они четкие и понятные. А это только твоя. Поэтому кроме тебя никто и не может сказать, что тут изображено. Подумай. Завтра. Уже поздно. Джокэм посмотрел в окно, прижав картину к себе. — Тут теряется ощущение дня и ночи. Как вы понимаете, что поздно? — Мое дитя здесь днём не бывает, — усмехнулся отец. И Лимия недовольно зыркнула на Джокэма, заметив толику раздражения на лице наноко. Их общение с Джокэмом не заладилось с самого первого дня его пребывания. Сначала, потому что он считал ее с отцом за врагов. А потом, как думает Лимия, потому что стал ревновать. Джокэм и в Ололие искал во всех, кто к нему хорошо относился, родительскую фигуру: Кэлинов он считал чуть ли не своими дидеевскими родителями, Морэ и Эфна тоже были для него авторитетом, как и Евгений, что заботился о нем до прибытия на Терр Дью. Отец — дидея властная, строгая, образованная, интеллигентная, авторитарная. Джокэм быстро стал ему поддакивать, поэтому не удивительно, что заметив, как новый оплот восхищения относится к Веркалке, Джокэм стал соревноваться за внимание. И стоило отцу упомянуть, что Лимия — единственный ребёнок, Джокэм заново преисполнялся неприязнью и завистью к ней. Сначала Лимию это задевало. А потом начало злить настолько сильно, что она специально демонстрировала перед Джокэмом свою ничтожность: она не колдовала, картины рисовать не умела, к знаниям дидейского народа не стремилась — все, за что Джокэм был полезен отцу, у нее отсутствовало. И она с гордостью показывала и напоминала это наноко, что начал заявлять права на ее родителя. Отец заметил их странное противостояние и, конечно, осаждал Джокэма. Не смотря на то, что Веркалка не ревновала, она была рада, что отец подливает масло в огонь в ее пользу. А сейчас особенно. Даже заулыбалась, не смотря на свое плохое настроение, наблюдая, как наноко покидает зал. — Злишься? — Пусть выступает и ревнует сколько влезет. Я-то знаю, что как только вылечусь, ты его выкинешь. Отец холодно рассмеялся. — Не замечал за тобой такой жестокости. Это мой гнилостный характер у тебя взыгрывает. Но я нахожу в этом очарование. А-то мне уже думается, что тебе от меня ничего не досталось. Лимия приподнялась, развалившись на диване, нервно потеребив пальцы. Отец сейчас спокойный, в хорошем, даже приподнятом, настроении, что было редкостью в последние годы. С приходом проблем, родитель становился более раздражительным, вспыльчивым и угрюмым. Да и выглядеть он стал намного хуже. С каждым годом он за своим внешним видом следил все меньше и меньше. Единственное, что оставалось неизменным: иногда натирал свои длинные кожаные сапоги с золотыми шнурками, что давно затерлись, — говорил, что дидей судят по дорогой обуви и украшениям. Но Намая подмечал, что выглядит он уж слишком небрежно последние годы, отец на это оправдывался, что нет поводов наряжаться, а Аттория говорил, что на деле у господина просто нет сил, ведь: «Ваше святейшество амано обожает ухаживать за собой, точно так же как и за вами: расчесывать волосы, увлажнять их маслами, натирать руки кремами и отдушками,» — но видимо, у отца достаточно ресурсов для ухода лишь за одной персоной. Стоит ли его напрягать своими переживаниями? Задавать вопросы, которые отца разочаровывают? Ни один подобный разговор не заканчивался хорошо. Обычно отец злился и уходил. Через пару часов приходил и безэмоционально просил прощения, но Лимия знала, что вины он не чувствовал. Извинялся, потому что его уговаривал Аттория. Отец любил потакать Лимии. Делал это, при любом удобном случае, но были темы, в которых он не мог найти компромиссов. — А что мне еще от тебя досталось? - неуверенно спросила она. — Глазки мои. — То есть… Внешне мы с моим вторым амано очень похожи, да? Цвет волос, форма лица, нос, рост, да? Отец резко изменился в лице и обвел взглядом кабинет, явно ища свой жезл. И нахмурился, заметив его у своего рабочего стола. — Мне не нравится к чему ты ведешь, — угрюмо произнес отец. Он поднялся, опираясь рукой на колено, и подобрал трость, накрыв ее верх обеими ладонями. — Пап, скажи честно, мой второй амано жив? Отец замер. Лимия заметила как уголок его губ нервно содрогнулся. — А это давно для тебя имеет значение? — отрезал отец особо холодно и медленно приблизился к дивану, облокотившись на спинку, — Мой ответ никогда не изменится. — А если я знаю, что ты мне врал? — И сколько в тебе уверенности? Лимия бросилась к своим вещам, подметив, в чужих словах толику гнева. Конкретно сейчас это ее не остановило, хотя злить отца она не хотела и не любила. Она достала письмо из сумки и показала амано, пытаясь не показывать волнение и вину, что вызвала у родителя такие эмоции, но неуверенно подняла голову на гордое лицо, холодное безразличие, которого постепенно заливалось снисходительным гневом. — Даже не знаю, как мне на это реагировать. Чего ты хочешь этим добиться? Ради чего это выступление? Лимия сощурилась, пытаясь не показывать, что еле сдерживает слёзы, и лишь содрогнулась, когда отец недовольно кинул: — Иди спать, если больше нечего сказать. Не порть мне настроение. Лимия послушалась, сморщив нос, из-за болезненного жжения в области переносицы, из-за которого веки невольно намокли. Она укуталась в плед с головой, услышав, звук каблуков, означающий, что отец покидает кабинет, задрожала, обняв себя, пока в голове крутились последние слова, брошенные родителем, и сжала в руке письмо, не удостоенное внимания. Она лежала, свернувшись калачиком, сама не знала сколько прошло времени, когда за пределами ее защитного кокона послышался хрустальный треск. Она быстро вынырнула из-под одеяла, сюрпнув носом. Кабинет искрился ярко-голубым светом. Осколки стекла парили по комнате. Было так тихо, что слышался их шепот: еле слышный хруст, который сложно было сравнить с каким-либо другим звуком. Но лично Лимии, которая это слышала не в первые, казалось, что именно так звучат звезды. Веркалка поднялась с дивана и коснулась магической искры, та брякнула, как музыкальный колокольчик. После чего пыль в воздухе превратилась в сияющие нити, натянутые над головой, на одну из которых села птичка, сложенная из цветной бумаги. Лимия коснулась струны, из-за чего та загорелась золотым, а оригами перелетело на другую. Лимия последовала за птицей, вытирая давно засохшие на щеках слезы, чувствуя приятный лепет в груди, заменяющий накатившую тоску. Когда Веркалка коснулась следующей магической лески, свет в комнате сменился на сиреневый. Со стороны библиотеки родителя послышался звон, а на стеллажах с книгами загорелось шесть зеленых лампочек. Они потухли практически сразу после того, как Лимия задержала на них взгляд. Она подбежала к полке, рассматривая банки, в которые были помещены восковые свечи, дым от которых медленно заполнял стеклянные колбы, которых Лимия насчитала больше, чем огней. Из-за чего она стала вглядываться внимательнее в их содержимое, а заметив, нечто отличающееся за клубами дыма, открыла фонарь, достав маленькую коробочку, которая свободно помещалась в ладони Лимии. Она открыла ее. И достала оттуда мешочек с воском. В этот момент с полок библиотеки слетели разного цвета оригами, и будто бы повели Лимию по коридорам, брошенного дворца. Спросонья Веркалка не понимала, куда идет, пока сияющие бумажные птицы не привели ее к хорошо знакомой стеклянной двери, с побитыми окошками. Она осмотрела свои босые ноги и, глубоко вздохнув, вышла во внутренний двор. Застоявшаяся вода в бассейне окружала плетенные качели, висевшие на огромном дереве. Мутный пруд накрыл ступени ведущие к ней. Но Лимия без сомнений прыгнула, миновав водное поле. На потрепанных подушках лежала еще одна шкатулка. Большая. Однако та открываться не собиралась, из-за чего Лимии пришлось взять ее в обе руки, осмотрев со всех сторон. — Ох, пап, люблю я твои ребусы… Неужели нельзя просто извиниться? — Это скучно, звезда, — раздался голос отца откуда-то из темноты, — Да и кто тебе сказал, что я хочу извиниться? Лимия хмыкнула и покрутила коробку. — И что я тогда делаю? — Собираешь картину. Лимия перевернула ящик вверх дном, заметив несколько вращающихся кубиков на нем. И задумалась, пытаясь представить, что мог зашифровать в этом отец. Она уселась на потрепанные качели. Старое дерево заскрипело под ее весом. Пытаясь прочитать маленькие буквы, она легонько покачивалась, развалившись на подушках. «Кто придумал тебе имя?» Лимия ввела: «Эфна». Шкатулка открылась. Из ящика выпрыгнули бумажные лягушки, которые растаяли, упав в воду. А на дне лежала золотая печать для сургуча, ручка которой была украшена битым цветным стеклом, смешанным с цветками дерева одатаны. Когда Лимия подобрала печать, вода засияла, будто звездная пыль, что собралась на дне, что разогналась серебряными рыбами. Лимии даже показалось, что карпы своими большими хвостами и плавниками взбалтывали это сияние и уносили куда-то далеко. А Веркалка, как одна из этих рыб, последовала по течению, что привело к дверям бывшего кабинета госпожи Колитеи. Мокрые ноги Веркалки оставили следы на потрепанном ковролине, которым были отделаны ступени к рабочей комнате. Лимии было интересно, затопило ли внутренний двор после катаклизма или тут было так всегда. И если этот зал всегда был прудом, чем тут занималась госпожа Колитея? Но спрашивать не хотелось, ей больше нравилось придумывать, как здесь скучала могучая правительница Элия. А может ее на этой качели раскатывал супруг? Или она здесь читала? Писала? Оглядев напоследок водный зал, Лимия вошла в кабинет, где был лишь один источник света: находился он в руках у каменной статуи, сидящей за столом. Скульптура мужчины была обвита цветами, колючками, завядшие лозы свисали с рукавов, лица и волос. Когда Веркалка забрала фонарь, тот треснул, а Лимия поспешила его доломать, заметив, как нечто инородное блеснуло в недрах светящейся смолы. Вытащив чернильницу, она открыла украшенный камнями бутыль и чуть чуть вылила на ладонь черную краску. Просто чернила? Лимия не успела удивиться, как дверь за ней захлопнулась. Осколки уже дотлели, поэтому в комнате стало очень темно. Но ненадолго. На балконе, к которому вела небольшая деревянная винтовая лестница, загорелся прожектор, озарив сундук, что стоял на широких перилах. Веркалка вздохнула, поднимаясь по лестнице, подмечая, что деревянная лестница в кабинете Колитеи не такая холодная, как остальной пол, выложенный мрамором. Сундук оказался не закрыт. Когда Лимия обнаружила там только конверт и лист бумаги и подобрала. Свет прожекторов озарил коридор, уходящий вглубь балкона. Лимия последовала туда. Как только она проходила светлый участок, лампы позади гасли и загорались следующие. И так пока не вышла в небольшой холл с несколькими дверьми. Самая большая из них была окроплена серебряной жидкостью, из-за чего Лимия содрогнулась, зажав нос. И быстро глубоко задышала, пытаясь утихомирить подступающую тошноту. — Это не кровь, — услышала она через звон в ушах. Она выдохнула и обняла себя, пытаясь разогнать мурашки. А потом осторожно погладила дверь, подцепив пальцами краску и понюхала, а потом вытерла о штаны. — Не пугай меня. Лимия открыла дверь и восхищенно оглядела старый судебный зал. После чего она поняла, что зашла со стороны совещательной комнаты, из-за чего почти уперлась в стол, где и разложила все свои находки, заметив на месте молотка футляр, и метнулась к помосту, осматривая потрепанные стулья, огромную хрустальную люстру, покрытую паутиной. — Ты здесь впервые? — послышался голос отца. — Да. Не было повода наведаться. Красиво. — Вечно могу смотреть, как ты восхищаешься руинами. Лимия усмехнулась, возвращаясь на место судьи, и осмотрела письменные принадлежности, когда уселась за стол, после чего потянулась за коробочкой, которую приметила, когда вошла. Там лежала перьевая ручка. Совершенно обычная, серебряная. И когда Лимия покрутила ее в руке, поняла, что отец дал ей набор для написания письма. — Когда-то давно на этом месте сидела госпожа Колитея и выносила приговоры, — начал пояснять отец, — А теперь ты, моя звезда. Но тебе нужно будет вынести приговор лишь одной дидее, — он вышел из темноты и положил знакомую Лимии тетрадь на стол, — Своему второму амано. Лимия, подминая губы, прижала тетрадь к груди: это была одна из самых болезненных вещей, которую она хранила. Когда-то давно отцу она была не нужна, но она жаждала его внимания, его любви: чистой и родительской. Но таковой не получала. Тогда и начала записывать то, что хотела спросить, но не могла. Про себя этот дневник она называла: «книга вопросов, которые хотелось бы задать господину амано, когда он начнёт меня любить», — тогда никакого ни папы, ни отца не было, только господин амано — такое холодное, под стать отцовской натуре, и обезличенное. Даже когда отец не уделял ей внимания, она представляла, как будет им любима. Из-за этого и появилась эта тетрадь: она подкрепляла эти иллюзии. Лимии нравилось думать, как написанное становится явью. Ведь ближе отца у нее никого не было. Она вертелась за дверьми его кабинета, зная, что останется там незамеченной. Но мечтала, что услышит хоть что-то, кроме жестокого отречения от своей персоны, которое особенно драло маленькое сердце ржавым ножом родительского холода. Все это прекратилось волей несчастного случая. После того, как отцу пришлось собирать ее по частям, сшивать, он стал заметно мягче. А Лимия стала с опаской к нему относиться, пуганная внезапной переменой. Так они ненадолго поменялись ролями: отец пытался проявляться в меру своей эмоциональной инвалидности, видимо, чувствуя вину, а Лимия бегала от этого, недоумевая, что в голове у родителя. Пока он сам не соизволил сказать. — Я привык, что ты крутишься где-то рядом. Раздражаешь меня шлепками босых ног. Кряхтишь, когда таскаешь книги. Я думал, что отдохну от этого всего, пока ты помираешь. Вот только оказалось, что в тишине работать невыносимо, — Лимия помнила, как он выдержал паузу, не смотря на нее, а потом подытожил: — Мне было одиноко без тебя. Не бросай меня больше. Тогда отец впервые обнял ее. Лимия узнала, что он пахнет сыростью и хлопком. Что ладони у него холодные, но в его объятиях тепло. Тогда они проговорили всю ночь. Лимия лепетала какие-то глупости, а отец слушал, гладил ее по волосам. Она боялась задавать вопросы, рассчитывая, что так быстрее надоест внезапно полюбившему ее амано, но, когда Лимия спросила про свое имя, он принялся рассказывать сказки и легенды, где фигурировали герои, в честь которых ее назвали. А она разревелась, даже не слушая все эти истории, приговаривая: — Мне казалось, вы не ответите. Какое-то время они жили мирно, и Лимии было достаточно маленького мира рядом с отцом. Ее не интересовало, почему небо над головой, не такое, как говорил отец, почему цветов из книжек она не находит, почему Аттория и Намая единственные дидеи, которых она видела за всю свою жизнь. Эта идиллия рухнула, как только семья поняла, что Лимия — не дидея. Сначала борьба с ее голодом происходила в рамках ее дома, а потом еда закончилась. И Веркалке пришлось уйти в место, где есть ресурс, позволяющий ей жить, но там не было семьи, там было невыносимо одиноко. И больше всего на свете она хотела к единственной дидее, что ее любила. Оглядывая принадлежности для вынесения «приговора», она разрыдалась, пытаясь растереть слезы старым дневником. У нее не было подобных чувств по отношению к своему второму амано, ведь она не была с ним или с ней знакома, не знала, как общаться с этой дидеей, любила ли та ее, почему оставила, и почему за столько лет не захотела обратиться к своему родному дитя. У отца она многое хотела спросить, потому что видела его каждый день, знала, что эта дидея — ее амано, жила с мыслью, что когда-то понадобится ей, как ребенок. А вот по отношению к дидее, которую она не знала, так думать не получалось. Это как представлять, что можно спросить у стены. Лимия подняла голову на отца, а тот утер ей слезы ледяными пальцами, а после обошел стол и обнял своего ребенка, чья сгорбившаяся фигура нависала над бумагой. — Именно это я и хотел тебе донести все эти годы, моя нежность: почему ты так хочешь добиться любви дидеи, что плевала на тебя? Она бросила тебя. И даже если ты ей этот проступок простишь — возможно, у нее была причина — почему ты не берешь во внимание, что на тебя, уже из крови и плоти, ей тоже плевать? Если она жива, она смотрит на тебя, осознаёт, что ты ее ташо, но ничего не делает. Лимия прижалась к груди отца, неосознанно ухватив того за прядь волос. А он поглаживал ее по спине, пока та рыдала в его мантию. — Ну тихо-тихо, мое золото… Главное же, что я тебя люблю, да? — отец нежно обхватил обе руки Лимии и поднял ее с места, — Пойдем, сделаю тебе чай. Она сделала пару шагов и поежилась, когда босые ноги коснулись плитки. А отец набросил свою мантию на ее плечи и обнял, укутывая. Веркалка уставилась на отца, что приподнял, покружил ее, а когда поставил на пол, убрал светлые локоны с лица. Лимия попыталась улыбнуться, но получилось лишь всхлипнуть, из-за чего она зажала нос тыльной стороной ладони, послушно следуя за родителем обратно в его кабинет. — Почему меня бросили, пап? — спросила она, когда отец усаживал ее на диван. — Потому что дидея, что тебя создала, бесхарактерная дрянь, — невозмутимо сказал он, — Вместо того, чтобы бороться, она нас бросила. Так ей было проще. — Ты впервые что-то об этом говоришь. — Ну, раз мы отошли от моей теории, что твой второй амано мертв, то, наверное, я должен быть чуть честнее. Мы больше не вернемся к этой теме. — Почему? — Потому что это должно волновать тебя в последнюю очередь, — ответил отец, — У тебя есть я. И я забочусь о твоём благополучии. Разве это не значит, что стоит слушаться? Отложи свои странные мысли. Мы хорошо жили без твоего второго амано, и не стоит начинать. Тем более тебя эта тема расстраивает. Лимия поджала губы, сжав руки в кулаки. — Когда это все закончится, что мы будем делать? Просто пропадем и все? — А ты как хочешь? — Никак. — Так и будет. Когда все закончится, Ололие не будет существовать. Лимия поперхнулась, после чего закашлялась, уставившись на отца. — Что? — Я уничтожу этот город. Глаза Веркалки беспокойно забегали, то ли в беспокойстве, то ли в поисках своей одежды, которую скинула. — Сколько времени? Надолго я… — Оставь все расходному материалу и отдыхай. Твоя работа окончена. — Но мне надо вернуться… — Чтобы что? Остались неоконченные дела? Что-то покоя не даёт? Или кто-то? Лимия подорвалась с места, бросив отцовскую мантию. — Куда ты? — Это неправильно пап, так нельзя! Мы так не хотели! — Эфне побежишь жаловаться? Пойдешь признаешься ему, что ты веркалка? А я делаю гадости? Лимия замерла, мелко задрожав. — Нет. Не к Эфне. Нет-нет, — Лимия схватилась за волосы, — Я не буду этого делать. — И не надо, мое золото. Я же сказал, ты можешь остаться здесь. Мир наверху неоправданно жесток к тебе. Ты этого не заслуживаешь. А я единственный, кто может тебя защищать, — отец обнял Лимию со спины, потеревшись своей щекой о ее щеку, — Побудь хорошим ташо и послушай меня, пока папа решает твои глупые маленькие проблемы. — Это жестоко, пап. Так нельзя поступать с целым городом. — Ты мое дитя, мое единственное, любимое создание. Ты — кусочек моей магии, сотворенный моим порождением. И я не позволю так обращаться с моей частичкой. Пришло время платить по счетам. — Ты хочешь за меня отомстить или за себя? — За тебя, конечно. — А звучит так, будто тебя обидели. — Меня? Глаза отца заблестели в темноте. Лимия почувствовала, как грудная клетка болезненно сжалась, ладошки вспотели, ноги стали ватными. И через мгновение Лимия свалилась на пол, ударившись лбом о плитку. И всхлипнула, чувствуя жгучую боль. Кости будто выворачивали из суставов, а сухожилия рвались, из-за чего в ушах стреляло. Закатив глаза, она мутным взглядом пыталась разглядеть отца, смаргивая слезы. И сглотнув, нечто дерущее горло, зацепилась пальцами за вступившую раскачавшуюся плитку и закричала: — Мне больно! Она закрыла уши, когда тело стало ватным и податливым, свернувшись калачиком, но даже так услышала в голове холодный отцовский тон: — Верх лишил тебя всего, что должно было принадлежать по праву, но стоит мне начать отвоевывать твое место под солнцем, я становлюсь монстром? Я только хочу благополучия. Лимия молчала, вжав в ладонь окровавленные ногти, вскочила на ноги и выбежала из отцовского кабинета, растирая по щекам слезы. И громко хлопнув дверью, подперла ее своей спиной, когда услышала как в кабинете раздался грохот, сопровождающийся звоном посуды, она поняла, что выбежала в коридор в ночном белье. И поежилась, пожимая плечи, покрытые мурашками, а потом сунула окровавленные пальцы в рот, сюрпнув носом. Не смотря на обиду, злиться на отца у нее не получалось. Поэтому как только дребезжание в кабинете стихло, она поднялась и вернулась к родителю. Отец сидел на диване, уложив голову на тыльную часть ладони. Его светлые волнистые волосы растрепались, видимо, лента развязалась, из-за чего шлейф волос накрывал лоб. Он перекинул ногу на ногу, устремив бесформенный взгляд куда-то вглубь кабинета, куда швырнул поднос с чаем. — Теперь я плохой… — приговаривал он. Лимия устало вздохнула и присела у ног отца. Подмечая, что делала так уже несколько лет. Амано частенько стало перемыкать, после того, как она перестала с ним жить. До ее появления отец был дидеей единоличной, ему не требовалось общение и компания. С тех пор как их отношения стали теплее, мало что изменилось, поэтому Веркалка думала, что и в ее обществе отец не нуждается, но спустя пару лет отсутствия Аттория и Намая стали говорить: «Господин без тебя сходит с ума, видимо, скучает», — а когда возвращалась осознавала, что они правы. Отца могло так накрыть, когда Лимия с ним не соглашалась, когда была в плохом настроении. При чем в большинстве случаев отец наоборот становился моральной опорой, а иногда подобное ее поведение добивало его. Скорее всего он так выплескивал накопившееся, ведь отец был дидеей скупой на чувства. Лимия бы сказала, что его диапазон состоял из двух эмоций, а все, что было сложнее, он переносил тяжело. И откровенно говоря, Веркалка всегда чувствовала себя виноватой, ведь только она могла довести отца до такого состояния. — Я люблю тебя, пап, — прошептала она, — Просто…я не хочу никому вредить. И не хочу, чтобы ты брал это на себя. — Раньше тебе не хотелось возвращаться в Ололие. Это из-за человека? Он уедет и бросит тебя. Опять будешь плакать. — Ты сказал, что мне можно с ним общаться. — Я забираю свои слова обратно. — Так нельзя, пап. Он хороший, я тебе докажу. — Он у меня по тихому океану пойдет до большой земли, если будешь с ним возиться. — Ревнуешь? — Было бы к кому… Пародия на жизнь и существование. Как и все люди, много возомнившие из себя, из-за отношения Эфны. Лимия прижалась щекой к его коленям. — Я пойду, пап. Отец запрокинул голову, поглаживая Лимию по волосам, а потом, чмокнув в макушку, поднялся с дивана, обогнув Веркалку, и направился к ширме. Он грубо одернул штору, так что ее часть слетела с металлических петель. Лимия приподнялась на коленях, разглядывая пространство, которое отец называл своей спальней. Там, как и обычно, царил хаос. Хотя наводить бардак там было не из чего: кресло, на котором висела какая-то мантия, служило отцу спальным местом, кожаный пуф, на который он закидывал ноги, шкаф с провисшими дверцами, и комод, в котором отец что-то искал, пока не заприметил белый сверток ткани наверху. — Ты вообще ни за чем не присматриваешь? — На поддержание порядка нас провоцирует социум, а я его лишен. Соответственно, порядка у меня нет даже в голове. Отец поднял дитя на ноги и приобнял, всучив ткань. — Дай одену тебя. Лимия быстро подбежала к зеркалу, параллельно натягивая платье. И остановившись в метре от большого битого осколка, она погладила шелковую ткань, что бесформенно весела на груди, придержала шелк, когда он принялся соскальзывать, а как подняла голову, отец уже стоял позади. Он поправил воротник и принялся завязывать корсет. Веркалка покачнулась, охнув, когда отец закончил, и уставилась на свое отражение. Он содрогнулась, не заметив позади гордую широкоплечую фигуру своего амано. Он будто растворился в темной комнате. А вот она, как сияющая на небе звездочка, выделялась в подаренном белом платье, чья тяжелая ткань липла к ногам, будто была мокрой. А вот длинные полупрозрачные рукава были легкими и воздушными. Любимое сочетание: юбка струится, будто танцует, гипнотически подпрыгивает от шагов, а верх дышит и течет, как река. — Люблю белый на тебе, — внезапно раздался голос отца, что заставило Лимию содрогнуться и обернуться на сидевшего у прикрытого шторой окна отца, что обхватив посох, постукивал пальцами по раме, а когда их взгляды пересеклись, отец с наигранной лаской сказал: — Не высовывайся в Ололие. И слушайся мальчишек. — А ты не будешь пользоваться контрактом? — Что за глупый вопрос? Конечно буду. — Но мне же не надо больше работать. — И ты хочешь, чтобы я за тобой не присматривал? Оставил тебя? Еще до того, как я поручил тебе опасную работу, я жил с тобой, разговаривал, а сейчас ты отказываешься от моего общества, потому что у тебя теперь есть друг? — Нет, — соврала она, поджав губы, — Просто не хочу, чтобы Регул зачах. — Бросаешь меня ради растения? Возможно мне стоит его прибить. — Это цветок, — неловко сказала она, содрогнувшись. — Скорее сорняк. Проросший в этом саду по чистой случайности, — один уголок губ отца приподнялся, — Стоит вырвать, не так ли, моя звезда? Веркалка сглотнула, уставившись ясными глазами на императорскую фигуру родителя. — Но…я люблю его. Лимия почувствовала, как в спину вонзились холодные льдинки гнева амано, как страх засовывает ее в тесную золотую клетку, дверца которой закрыта на ключ отцовской опеки. К сожалению, этот ключ она попросить не могла, опасаясь, что от отца она больше ничего никогда не получит. Поэтому молча смотрела на его потемневшее от гнева лицо, надеясь, что оправдываться не придется. Отец сам сделает выводы, которые ее устроят. Она проговаривала про себя все то, что сказала вслух, и надеялась, что папа не заметит текущие по щекам слезы.