Дорога к божественному континенту

Так прошло несколько дней с моего заточения. И сколько бы я ни ждал, чтобы меня навестил хоть кто-то, кто выслушает, никто не приходил, даже еду мне доставляли не дидеи, а какой-то механизм. Я ел, спал, смотрел в потолок, чесал запястья и недоумевал, почему решетка жжется. В Тасуне не было слышно никаких посторонних звуков. Вообще ничего. Ни шум улицы, ни каких-либо отголосков с нижних этажей не достигал клетки. Из-за чего я только и делал, что думал, как докатился до жизни такой. Сначала я винил себя за доверие, за послушность, за сам факт того, что подумал что-то хорошее о Весте и его свите. Потом и самого Весту. Я медленно пришел к мысли, что он та еще тварь. Веста оставил меня в дураках. Даже не своими руками скинул меня со своего пути, не замарав свое бело-серебряное платье. Тишина с каждым часом давила на меня все сильнее. Я не мог спрятаться от нее или заняться хоть чем-то, чтобы отвлечься. Так было первый день. А во второй, у меня ничего не крутилось в голове, кроме мысли: я хочу домой. Я стал замечать, как поскрипывало дерево под ногами, где конкретно оно прогибалось, как шуршало одеяло, когда оно немного проскальзывало по полу; что решетка гудела, когда ее что-либо касалось, а перьевой матрас иногда глухо свистел, если я садился на него в определенном месте. Оказалось, что у меня довольно сбивчивое и шумное дыхание, а когда я лежал на боку, нос сопел. Под конец второго дня мне хотелось плакать. У меня в комнате ровно 247 деревянных досок. Не знаю, сколько они в длине и ширине. На вид три штуки, наверное, чуть меньше квадратного метра. Голова болит от мучительной тишины. Из-за того, что я не слышу ничего, я слышу все. Каждый скрип, чуть еле заметный шорох едва ли не бил меня по барабанным перепонкам. И когда я лежал на полу, пытаясь не прислушиваться к гудящей лампе, со стороны лестницы раздались шаги. Я обрадовался, подумав, что наконец-то меня навестит кто-то, кто выслушает, но увидел того, кого вообще не ожидал увидеть. — Аманель? Он кивнул и поправил растрепавшиеся рукава. — Мне потребовалось время, чтобы узнать, что ты находишься тут. Посчитал, что должен составить тебе компанию. Он подошел ближе, чуть отстранившись металла, и протянул ладонь через прутья, чуть подвернув пальцы, будто требуя туда что-то вложить. До того, как я понял, чего он от меня хочет, Аманель сцепил наши руки в замок. И сел на пол, потянув меня за собой. — Знаешь, тут специально так тихо. Элийская технология для заключения дидей, от которых нужна информация. Чем больше времени ты проводишь тут, тем становишься нервнее и раздражительнее. И проще тебя разговорить, — он пожал плечами, когда я уставился на него, — Меня просто держали здесь для безопасности, поэтому меня приходили и развлекали. Теперь я буду. Он прохихикал, раскрасневшись. — Ко мне специально не приходят? — Откровенно говоря, мне кажется, с тобой бы так не поступили, если бы Руф не злился. Но он сказал, пока тебя не допросит, сюда запрещено заходить. Я поджал губы. Раньше я был не очень рад, что Руф сделал из меня няньку, но ведь это было проявлением его доверия. Он пускал меня в свой дом, доверял ребенка и позволял крутиться рядом своим мужем. А сейчас оставил меня сходить с ума в Тасуне. И все его послушались. Единственным, кто не оставил меня, был Аманель, которого я постоянно кидал. Я не навестил его в больнице. Я почти перестал с ним общаться, потому что боялся, что в его теле будет Лионель. Я не искал с ним встреч. Он всегда напрашивался ко мне в компанию. Об общении с Лимией я думал чаще, чем о нем. И даже не смотря на то, что поклялся вести с ним хорошо, у меня почему-то не получалось этого делать. И не помогали мне обещания Эфне, ни жалость к нему и даже чувство долга перед Лионелем. Я крепко сжал его ладонь. — И зачем тебе это? Уши Аманеля дернулись, он поджал губы. — Ну как…ты же мой друг. — Ты, правда, так считаешь? Он содрогнулся и уставился на меня, не моргая. — Нет? — Он чуть отстранился, пока его зрачки беспокойно бегали по моему лицу, — Ты узнал… Ты теперь тоже меня боишься… Он попытался отдернуть руку, но я притянул его к себе, игнорируя жжение, которым одаряли меня прутья, и обнял. — Прости. Я просто плохой друг. Я рад, что ты пришел. Просто, я будто этого не заслужил. Лионель, боднул меня в грудь и разрыдался, утирая лицо. — Да что ж вы оба плачете из-за меня… Успокаивайся, прошу. Он отстранился, натянуто улыбнувшись. А после, приняв несвойственное его ветряной натуре серьезное выражение лица, строго отрезал: — Зачем ты влез во владения Весты? — И ты туда же… — Понимаешь, Веста — он не просто дидея, забравшая себе остров верхнего города. Он со своими мальчиками просто не подчиняется правилам Ололие. И, наверное, тебе кажется, что последствий это не несет, но ведь мы обязаны заботиться о наноко. Веста не будет придерживаться этой формальности, ему все равно. Не связывайся с ним. Аманель снова взял меня за руку. И я погладил его тыльную часть ладони, раздумывая, не слишком ли он категоричен по отношению к Весте. — Что между вами произошло? — Что? — переспросил он. — Эдона мне рассказал, что Веста спускался, когда ты появился. Ты не пошел с ним на Корд. Почему? Что случилось? Аманель неловко отвел взгляд. Его губы крепко сомкнулись в тонкую нить. А его кадык содрогнулся, потревожив шрам на шее. — Ничего… — Врешь мне. — А если я не хочу рассказывать? Он щенячьими глазами, почти умоляюще уставился на меня. А я выдохнул, погладив его по голове. Вдруг решетка шикнула от соприкосновения с растением. И мы синхронно повернулись. — Это твои цветы? — Угу. Я их не забрал, потому что решил, что тут им будет лучше, раз тут они выросли. Когда я тут жил, они были совсем маленькими росточками. — Ты за ними все это время ухаживал? — Я впервые с момента своего освобождения тут. Думал, что они умерли, но видимо кто-то за ними присматривал. Внезапно Аманель захрипел. Его глаза закатились, и он рухнул на пол. Я в шоке смотрел на его обмякшее почти недышащее тело, пока прутья не опустились. А я бросился к нему и попытался нащупать пульс на шее. — Так это Аманель, — раздался знакомый голос со стороны лестницы. Я перевел взгляд на самодовольного Инмэля. — Что ты сделал с ним? — Организм так работает, что когда ему ограничивают доступ к кислороду, он вырубается. Могу продолжить, надо? Я содрогнулся. И перевел взгляд на тело Аманеля. — Веста готов выполнить твою просьбу. Идешь? — Иду, — буркнул я, — С ним точно будет все нормально? — Ну, ты же очнулся, когда Мирэвна тебя так устранил. Инмэль распахнул окно магией, и сел на подоконник, закинув ногу на ногу. Золотые локоны Инмэля подхватил ветер. Подол черной сетчатой юбки закружился в воздухе, ударяясь о стройные гладкие ноги, как и золотые цепочки, висящие на ремешке, что мелодично звенели. А вот бордовая рубашка была вообще не тронута ветрами. Он подозвал меня пальчиком, причмокнув ярко-алыми губами. Я скривился, отвернулся, сдержав рвотный порыв. И, смирившись с тем, что у Инмэля пубертат не закончился, подошел к вацарали, а он грубо схватил меня за запястье и вывалился из окна, потянув меня за собой. Я завизжал, осознав, как крошечен город, с высоты башни, из окна которой мы летели. Инмэль невозмутимо падал, сложив руки на груди, ухмылялся, наблюдая за моей истерикой. — Мы падаем, блять, Инмэль! — Падение? Какое грубое слово. Ты же наноко воздуха, лети. — Я не умею! Инмэль махнул рукой. Падение замедлилось. Я почувствовал, как мое тело стало заметно легче. Инмэль, как ни в чем не бывало, перекинул ногу на ногу, уставившись на небо. — Бездарность ты. Полет — это свобода. А лучше нее ничего нет. — Говорит дидея, что сидит на коротком поводке у Весты. Инмэль усмехнулся. — Главное, что не у эро. А Веста дает мне достаточно свободы. Инмэль больше ничего не сказал, пока мы не приземлились в саду, окруженном колоннадой, у самого входа Ольманди. Он довольно хмыкнул, когда я споткнулся и упал, из-за подставленной им подножки, расцарапав ладони о каменную дорожку. Как только я поднялся, оттряхивая грязные окровавленные руки, Инмэль фальшиво улыбнулся, и обхватил наручники, что до сих пор болтались на моих запястьях, сощурившись, грубо сорвал металлические кандалы, ободрав тыльные части ладоней. Руки дрожали. То ли от боли, то ли уж очень неожиданно Инмэль искалечил меня, что я трясся от его непредвиденной жестокости. — Мог быть и поласковее, — сказал я, пытаясь унять жжение, поглаживая самого себя. — Думаешь, что кто-то кроме нас из Тасуны вытащит твою тушу и это будет менее травмоопасно? Я угрюмо отвел взгляд. И молча последовал за ним до храма, сжимая пальцы. Пока мы шли по путаным лабиринтам Ольманди, я думал лишь о том, как меня покалечили. Больно. — Почему в Ольманди? — внезапно спросил я, — Не на Корд, а сюда? — Так надо. Мы вошли в один из залов, где кругом висел золотой потрепанный балдахин, украшенный серебряными лентами, в которых путался. — Развлекайтесь, — кинул Инмэль, толкнул меня в спину и запер дверь с обратной стороны. — Ау? — неуверенно прикрикнул я. — Я тут, проходи, — раздался нежный голос откуда-то из-за штор. Я поддался вперед, раздвигая ткани перед лицом, пока не увидел Мирэвну. Он сидел на полу в окружении свечей, нервно прокручивая сапфировый браслет на руке. Черная длинная сорочка неприлично задралась, из-за его позы: одну ногу он подогнул под себя, а вторую прислонил к груди, уложив на колено подбородок, но под пышным подолом виднелись кружевные шорты. На ноги были натянуты меховые гольфы. Кудрявые волосы Мирэвны были небрежно собраны шпилькой в что-то бесформенное. Выглядел он так, словно только проснулся. А теперь был вынужден развлекаться со мной. — Садись, — сказал он. И я его послушался, — Ты должен слушаться меня вообще во всем, хорошо? Путешествие по памяти Мараны — это очень тяжело. Ты должен не забывать, где твое место. Для этого нам нужен якорь, — Мирэвна снял браслет и положил его в центр, — Это наш якорь. Когда ты будешь его видеть, ты будешь вспоминать, кто ты. Я задумался. Вспоминать? То есть я могу забыть? В голове возник закономерный вопрос: — А если я забуду? — Ты не вернешься из памяти Мараны. Твое физическое тело впадет в кому. И пока не вспомнишь, кто ты, будешь проживать жизни давно мертвых дидей, не понимая, что что-то не так. Это будет похоже на лабиринт. И вряд ли ты из него выберешься самостоятельно. Он взял меня за руки. Не смотря на то, что он заметил раны, ничего не сказал, лишь погладил царапины. — Закрой глаза. Я послушался. Слышал, как Мирэвна шумно дышит, будто медитирует, чувствовал, что концы его пальцев очень холодны. Но больше ничего не происходило. Я глубоко выдохнул. Меня даже начало клонить в сон. Мои веки дрожали, когда я пытался сбить сонливость. Мирэвна молчал. Его ладони за это время вспотели и стали теплыми. — Долго еще? — спросил я. Но ответа не последовало. Я нахмурился. — Мирэвна? Я открыл глаза, но вацарали рядом не было. Зал был пустой. И темный. Свечи дотлевали, еле-еле озаряя лишь тот периметр комнаты, где сидел я. Блять, меня тошнит. Я закрыл рот и бросился на выход. Ткань липла к моему лицу, рукам. Я задыхался, когда ленты ударяли меня по шее. А от темноты болели глаза. Навалившись на двери, я принялся дергать ручку. И, когда та неожиданно мне поддалась, я упал на пол, ударившись лбом. И чуть проскользив, по плитке, протяжно прошипел. Поглаживая место удара, я поднял голову. Мирэвна стоял прямо передо мной, озаряя натянутые над потолком серебряные нити маленьким ручным подсвечником с очень странным огоньком. Когда мы встретились с ним взглядом, Мирэвна помог мне подняться. И в этот момент дверь за мной захлопнулась. Я содрогнулся, пытаясь привести в норму свое сбитое дыхание. — Это не Ольманди, да? — Верно. Мы уже в памяти Мараны. — Почему она так похожа на Ольманди? — Память Мараны не похожа ни на что. Она не имеет ни места, ни времени. Она заключена в земле, в воде, в воздухе. Поскольку я проводник, я просто воссоздал хорошо знакомое место. — Ольманди — хорошо знакомое место для тебя? Он замер, задумавшись, и кивнул. Приподняв свечу, пошел дальше по коридору. Я следовал за ним, задрав голову. Нити пульсировали и вились, как умирающие черви и сочились каким-то сверкающим соком. Оно выглядело и мерзко и красиво одновременно. — Что это за нити? — Нити памяти. У каждой дидеи есть три вида связи с Виеной-Мараной сомема-теама-молима. Одно значения из этих трех ты знаешь: что увидела Виена-Марана, то в ней и останется. Их мы и наблюдаем. Сомема. — А теама и молима? — Все, что породила Виена-Марана, она любит. Это благосклонность. Теама. Она отвечает за таланты, и дарует нам крылья разных цветов. Все, что породила Виена-Марана владеет частичкой ее. Это сила порождения. Молима. Обычно у дидей есть все три, но не у всех. Например, дидеи-ташо не имеют теамы. Считается, что их должны любить амано, они обязаны учить их и прививать любовь к наукам. И в течении жизни связи можно потерять. — Потерять? И что происходит с дидеями, которые теряют связи с Мараной? — Разное. У Весты нет молимы. Он не колдует, как ты видишь. Связь с Виеной-Мараной нельзя просто разорвать или отказаться от нее. Это больно и глупо и последствия могут быть непредсказуемы. — А как Веста лишился молимы? — Думаю, это немного личное, — Мирэвна усмехнулся, — Ты знал, что Роцелия брюнет? Попросил Химэсси вывести цвет, чтобы больше на Весту походить. — Это ты к чему вообще? — нахмурился я, следуя за ним по коридору. Но он пожал плечами. После чего я понял, что он просто так свел тему на нет, попытался разбавить атмосферу. И тогда я, пытаясь поддержать волну разговора, поинтересовался: — Почему так? — Роцелия, сколько помню, имел слабость Весте в рот заглядывать. И всю свою жизнь гордился их внешней схожестью. А как Веста лишился связи с молимой и стал белым, Роцелия, вероятно, лишился части своей идентичности. И пока не стал блондином, немного комплексовал. — А ты? Заметил, что тебе будто как-то не до Вестиных заскоков. Мирэвна вдруг споткнулся, завалившись на правый бок, и погладил колено. — Что у тебя с ногой? — Ничего. — Зачем врешь? Я не первый раз замечаю, что ты постоянно спотыкаешься и прихрамываешь. — Правда, ничего. Просто иногда проскакивает фантомная боль. Хотя я ничего не ломал. Наверное, надо ходить с тростью, раз это настолько заметно. Внезапно коридор затрясся. Нити опустились, почти легли нам на макушку, как сдувшиеся шары. И я заметил, как среди них запутался сапфировый браслет Мирэвны, что трещал и бился из стороны в сторону, как птица, запертая в клетке. И я потянулся к нему. — Не трогай! — закричал Мирэвна. Но я уже схватил его. И уставился на перепуганного Мирэвну. Внезапно мое тело пронзила боль. В глазах потемнело, Я зажмурился. В ушах зазвенело. Когда я открыл глаза, увидел кристально чистое озеро, окруженное колоннадой. Водной глади не было краю, как и звёздному небу, что отражалось от поверхности. Я бы долго любовался звездным океаном, пока среди колонн, не увидел лежащие в воде тела, запутанные в серебряные нити. Я попытался одну из дидей поднять, но та никак не отреагировала. Она была теплой, но податливой и легкой. Когда я попытался ее растормошить, оттряхнуть от ниток, рубашка на ее груди распахнулась, из-за чего я понял, что это мужчина. Я поправил его вьющиеся пушистые волосы, походящие на пружинки, чтобы рассмотреть лицо, но встретился с бесформенным пустым взглядом, из-за которого почувствовал противный холодок по спине. Он как-будто мертвый. — Эва, прости меня, — загудело у меня в голове. Я отбросил от себя дидейское тело, испугавшись внезапного голоса, и уставился на него. Это он сказал? Я потряс его за плечо. И вдруг он мертвой хваткой вцепился в меня закостенелыми пальцами. — Аурум… Убейте меня. Я хочу к Эвидтэль. Пока мои воспоминания будут спать, мне будет не так тоскливо. Вы обещали мне. Еще тогда… Что мы будем вместе всегда. Помните, Аурум? Я стал айя только потому что вы обещали мне, что мы с Эвалие никогда не расстанемся… И будто, как кукла, у которой закончился заряд, он упал замертво пластом. А с его тонкой кисти слетел сапфировый браслет. Точно такой же как у Мирэвны: ажурный с крупными камнями, вбитыми в белое золото. Когда я подобрал его, в голове загудело. В глазах потемнело. Холодно. Дождь тараторил мне по голове, заливал глаза, утяжелял ресницы. Тело было, будто напичканным свинцом. Наверное, я очень устал. Я постучал в огромную дверь, чуть ли не валясь с ног. Она открылась. Черноволосый мужчина в белом плаще, что был значительно ниже меня, как-то странно оскалился, приподняв подбородок, а потом жестом пригласил войти. Я сделал пару ленивых шагов вперед, пытаясь устоять на ногах. — Вы кто? — поинтересовался я. — Айя Аймия. Прости, бусинка, но у нас сейчас небольшие проблемы. — А айя — это кто? — Ты пришёл сюда, не зная, что это за место? Из двух коридоров, что выходили в зал, послышались шаги. С тусклым светом масляных ламп в холл вошли мужчины. Один в темно-зеленом боди, с пышной сетчатой черной накидкой, струящейся по спине объёмными волнами, что лежала на плечах, тянулась по полу, путалась в аккуратных розовых туфлях на тонком каблуке. Он важно вышагивал, виляя бедрами, и убрав револьвер, в завязку на бедре, поправил декольте с серебряными шнурками на плоской груди. — Все заперто, — он перевел на меня недоуменный взгляд, — А это кто? — Моя новая бусинка к нам забрела. Надо разбудить кого-нибудь из мальчиков, чтобы привели его в порядок. Аймия попытался ладонями согреть мои босые ноги. — У нас нет на это времени. — Я сам решу на что у меня есть время, Кайлафа. Мужчина, названный Кайлафа, недовольно фыркнул, заряжая второй револьвер. А вторую дидею я даже заметил не сразу, потому что, зайдя в зал, она потушила лампу. В голубой одежде она была совсем невзрачна, словно прозрачное стекло. Этот призрачный юноша не представился, но и внимания на меня не обратил, разглядывая филейный нож, блеснувший от света, отражавшегося от его серебряной накидки. Однако, проведя по нему пальцами, он взглянул на меня и как-то странно прищурился, убирая кинжал в пиджак, который струился сатином, прикрывая босые ноги. Я неловко стоял, не в состоянии сделать хоть пару шагов от двери под взглядами всех трех мужчин. И на самом деле, мне было страшно смотреть на их лица, но я не хочу, чтобы меня выгнали, поэтому надо найти силы, чтобы поднять голову. Однако до того как я успел это сделать, послышался какой-то треск. Он зловеще разбивался о стены и полы, но я не понимал, откуда он доносился. Пока вдруг оконное стекло не лопнуло. Тело в черной одежде ввалилось во внутрь, повиснув на раме, и тут же упало на белую плитку, окропив ее серебряной кровью, а маска слетела с ее лица, прокатившись к ногам Кайлафы. И на удивление, вид трупа дидейского меня не напугал: свернутая от грубого падения шея, стекающая со сквозного отверстия во лбу, кровь, — меня не напрягала так же, как и их. Аймия даже зевнул от увиденного. — И это все? - спросил стрелок, убирая один из револьверов, в чехол на бедрах. Молчаливый юноша, ударил Кайлафу по плечу и вышел в центр зала. Он взмахнул руками, из-за чего осколки, только что разлетевшиеся по полу, полетели в потолок. Сверху что-то закапало. А потом повалились умерщвленные тела. И в этот момент в двери что-то бешено заколотило. В разбитых окнах показались рогатые силуэты. Как только они ввалились внутрь, юноши кинулись в бой. Мужчина с револьверами, перезаряжая свое оружие, ловко жонглировал им. Он подбрасывал то один, то другой пистолет, расстреливал то с одного, то с обоих. И правой и левой рукой. Молчаливый парень раскидывал дидей, подставляя их под пули Кайлафы, либо швыряя к прямо под клинки Аймии, а порой просто с силой прикладывал о все поверхности, разбивая головы в кашу. Я неловко стоял посреди зала, пока меня не притянул к себе Кайлафа, обняв меня со спины, он выстрелил в надвигающихся на нас дидей. — Не стой столбом. Двигайся. Он ловко крутился, прислонившись ко мне грудью, обвивал шею, будто бы прикрываясь мной, как щитом, но в разрез этой мысли я замечал, как он незаметно шевелил пальцами, когда пули рикошетили в нашу сторону, и те падали, как капли. Прижимаясь к моей спине, он вел меня по залу. Не сбивался, когда я спотыкался, продолжая вытанцовывать со мной, тихо нашептывая мне на ухо: — Раз, два, три. Раз, два, три. Внезапно он швырнул меня в сторону, удерживая за руку, чтобы я не упал. И ударил ногой в грудь кинувшуюся на нас дидею. Я заметил, как каблук Кайлафы обломался и остался в чужом теле. Он ловко скинул сломанную туфельку, подбросил вторую и, поймав ее, вонзил шпильку в череп. Уже босой он снова подхватил меня под руки и снова в головокружительном танце повел по залу. — Хризолит, работай нормально, Виены-Мараны ради! Я трачу слишком много времени, чтобы добивать за тобой! — Тогда забери свою бусинку! — оскалился Кайлафа. Он прокрутил меня, придержав за талию, а потом откинул магией в другой конец зала, но меня поймал Аймия одной рукой. В этот момент он вонзил длинный клинок в грудь противника, а потом сбросил тело. Ловко поставив меня на ноги, он подобрал с пола идентичное лезвие. И, сложив их ножницами, отделил голову от тела. И то камнем упало на пол, залив все вокруг себя кровью. Аймия недолго играл в няньку. Пару раз оглянувшись на неловко мявшегося за его спиной меня, он бросился в бой, размахивая массивными клинками, что были почти с него ростом, так, словно они ничего не весили. Просто надо забиться в угол и не мешать. Я сделал пару шагов назад, но споткнулся о тело. Плюхнувшись на спину, я почувствовал, как мои руки испачкались в чем-то теплом. Я попытался оттереть это о платье, но серебряная жидкость засела в трещинках на ладонях, под ногтями. И пока я пытался хоть как-то избавиться от неприятной липкости, на периферии зрения заметил, как одно из тел пошевелилось. Я испуганно сжал одежду на груди, когда казалось бы умерщвленная дидея набросилась на меня. Я брыкался, пытаясь отбиться и ногами и руками, убрать от шеи острые пальцы, но не получалось. Воин в маске, был намного сильнее меня. На глаза навернулись слезы. Я чувствовал, как воздуха начинает не хватать. И когда мне уже казалось, что сейчас меня отправят к Виене-Маране, моя уже обмякшая рука наткнулась на что-то твердое. И из последних сил я взял это нечто в руку. И постарался им ударить дидею. К моему счастью это оказался осколок окна, который я благополучно вонзил в шею. Горячая серебряная кровь залила мне лицо. И оттирая ее от своих губ и век, я пытался не свалиться от усталости. Но меня оттащили за плечи, придержав за спину. И я, запрокинув голову, уставился на Аймию, который пнул убитого мной незнакомца, из-за чего его металлическая маска слетела. Я огляделся. Кроме нас четверых больше на ногах никто не стоял. — Еще пару дней мне не дадут поспать, и я пойду в верхний дворец убивать эту гниду, — сказал Кайлафа. Молчаливый светловолосый парень покачал головой. — Я не понимаю, что ты хочешь мне сказать, Лауска, — возмутился Кайлафа, прикрыв глаза ладонью, — Чтобы я этого не делал? Тогда завтра без меня. Ты мое лицо видишь? Я сам скоро на труп стану похож! А я дидея светская. Мне нельзя плохо выглядеть. Я внимательно стал осматривать мужчину, которого назвали Лауска. Как он стал жестикулировать с безэмоциональным лицом, перебирая пальцами. Аймия подошел ко мне. — Устал? Я покачал головой, а он нежно потрепал меня за щеки, запачкав мне лицо кровью. Но, по выражению его лица, понял, что ему было все равно. И мне тоже, если честно. — Какая ты умничка, моя бусинка. — Он еле стоит. Иди умой его и уложи в гостиной. Значит, я все сделал правильно. Я должен был помочь. И меня вознаградят за это. Однако, не успел я упиться этой мыслью, как Кайлафа схватил меня за лицо, чуть нахмурив брови. — Алмаз, буди Эвидтэль. Аймия угрюмо уставился на него, а потом на меня. — Чего? — Ты вообще своих бусинок разглядываешь? Аймия просверлил меня сердитым взглядом. И я поежился, пытаясь сдержать поток слез, подступившими от страха. — Подумаешь… Фиолетовые глазки… Такая редкость что-ли? — Если бы Сапфир недавно не умер, мне бы было плевать. Эвидтэль попросил всех тёмненьких к нему приводить, ты совсем его не слушаешь? — Да плевать мне, что там Рубин говорит. — Сапфир умер из-за тебя, и даже сейчас ты не можешь проявить к нам хоть каплю уважения! — Ну ты и сука, Хризолит. Моя вина? А может это наша вина? Ваша? Бесишь меня, Хризолит. Никогда не умел брать на себя ответственность, а сейчас ещё и орёшь на меня за свою несостоятельность. — Сапфир — свита твоего господина. И твой друг. — Я не нянька. И бежать за ним в ту ночь, сломя голову, я не обязан был. Смирись, что жизни айя для меня не приоритет, и прекрати капать мне на мозги, животное. — Если я животное, то только бабочка. А ты Жаба. Уродливая и ядовитая. Лауска ударил Кайлафу пальцами по щеке и покачал головой, а потом руками будто бы развел их по разным сторонам. — А ему можно, Топаз? Он первый начал. Лауска закатил глаза, показав Кайлафе в сторону лестницы, а потом легким взмахом ладони отворил входные двери. На улице уже светало. И не успел я насладиться розовым небом, как Аймия усмехнулся, притянув меня к себе. — Да-да, правильно Лауска говорит, иди спи, Хризолит. А я все Ауруму расскажу. Кайлафа раскраснелся от злости. Поджав губы, он неловко помял их, а потом рвано выдохнул, выпятив пышную грудь, словно птица, что готовилась к драке и за счет взъерошенных перьев пыталась запугать противника. — Ты прикрываешься Аурумом, когда тебе удобно. — Что ж поделать, раз ты его боишься, — развел руками Аймия. — Ты же у нас никого не боишься… Тебе ни Аурум, ни Аргентум не указ. Пойду тогда пожалуюсь Альнере. Аймия охнул. Как-то особенно по театральному, ведь его лицо ни на миг не исказилось. — Беру слова назад, ты не животное. Ты бесчувственная, холоднокровная змея. Кайлафа натянуто улыбнулся, сложив руки на груди. — Рад стараться, гадость моя. Господин Аймия позвал меня жестом за собой. И я, ковыляя за ним, крепко сжимал ладони. Меня поблагодарят за помощь, а что потом? Опять выкинут на улицу? Я боялся спросить. Мой взгляд цеплялся за белый силуэт Аймии, что будто плыл по коридорам. Когда я поймал себя на мысли, что не слышу звука его шагов, я перевел взгляд на его ноги. Бело-голубые шнурованные ботинки на невысокой подошве, украшенные бежевыми кружевами. А я босой, поэтому шлепки моих стоп разливались по коридору, как ударялись о плитку. Холодно. И я устал. Я опомнился, когда меня окунули в горячую воду. Я жадно глотнул воздух, после того, как струя воды ударилась о макушку. Меня это растормошило. Я пугано принялся оглядывать богатые купальни. Одну стену полностью занимал огромный шкаф. Аймия открывал все его дверцы, заглядывал на полки, перебирая баночки. Я осторожно отогнал от себя серебряные разводы, плывущие по купели: поранился, когда защищался. И опустившись в воду по подбородок, перевел взгляд на мраморные скамьи. В них были встроены краны и большие чаши, рядом с которыми стояли деревянные ковши. Я окунулся с головой и быстро вынырнул. Почти кипяток. Я зачерпнул воды, пытаясь отмыть руки от крови, и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Мне так тепло, так хорошо. Я вытер лицо и хлюпнул носом. Аймия мгновенно подлетел ко мне и погладил по голове. — Вода горячая? — спросил он, будто обеспокоенно, но на деле его голос не дрогнул, а лицо не изменилось, будто он был куклой, которая выжимала из себя эмоции или какое-то их подобие. — Нет, я просто замерз… Тепло… Он погладил меня по щеке и уставился на меня бездушно и тупорыло. — И правда похож… — На кого? — На одного из наших, умер на днях. По той же причине, по которой мы сегодня не спим. — Кто дидеи которые напали? — Веркалки, Виена-Марана его дери, сучьего Святейшества Новилиши. Наш уважаемый Аргентум Вэара немного задел его самолюбие, и ущемленная гнида сказала, что перебьет всех в Ольманди. Но, если бы меня, айя Лауску и айя Кайлафу можно было убить такими выпадами, то мы бы передохли тут давно. — Кто такие айя? — Самая приближенная к настоятелям храма свита. Это я, Кайлафа, Лауска и еще девять дидей. Правда, последние пару дней, восемь. Но это ненадолго. Аймия как-то странно оскалился, достал меня из воды, поставив на ноги, и одел меня в шерстяную сорочку. Мягко. И пахнет вкусно каким-то грустным цветком. Когда я попытался сделать шаг, я запнулся о свою ногу. — Тебя понести, бусинка? Я пугано покачал головой. — Почему вы называете меня бусинкой? — Маленькие, красивые, но такие бесполезные. Только браслетик сплести, да на руку повесить. А еще они такие хрупкие. Есть соблазн сломать и раскрошить, — Аймия повернулся, — Но я их люблю. Аурум обещал, что это мои бусинки. — Аурум? — Аурум и Аргентум наши господа. Они тут главные. Но ты вряд ли когда-то с ними встретишься. Они мужчины властные и занятые. — А господин Эвидтэль? — А зачем он тебе? — Господин Кайлафа сказал, что нужно всех тёмненьких приводить. Это значит, что меня могут выгнать, если я ему не понравлюсь? — Нет. Айя Эвидтэль просто ищет кое-кого. Даже если не тебя, все равно можешь остаться. Ему мало кто может не понравится, он дидея радушная. Даже с перебором. Аймия меня запустил в какую-то комнату и уложил на кушетку. Как только я прикрыл глаза, я уснул. Не прошло и нескольких дней, как я вылез из теплых объятий Виены-Мараны, но этот остров с первого вздоха огрел меня холодом, поэтому я успел соскучиться по той, что была со мной долгие годы, пока я сидел в вакуумном пузыре. Там время текло медленно, но было хорошо и спокойно. Я не знал забот, я не знал мороза внешнего мира, о котором Виена-Марана мне не говорила. Я думал, что остров, созданный ей, тот, в который она нас выпускает, такой же теплый, как и она сама. Но пока ноги не привели меня сюда, я страдал. Я бродил по лесу, по горам и под отвесными скалами, где меня до костей обдувал ветер. И не понимал, куда идти. Я вскочил и огляделся. А если меня выгонят отсюда? Я накрылся с головой одеялом и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Хочу обратно к Маране… Когда что-то теплое коснулось меня, я невольно расслабился. Прям как тогда, я огретый жаром Виены-Мараны нежился, не думая ни о чем. Я не сразу понял, что меня кто-то поглаживает по плечу, а когда почувствовал, как пальцы перебирают складки, я выглянул из-под одеяла. На краю дивана сидел медноволосый юноша в бардовой пижаме с бежевыми кружевами. Он был невероятно красив, как цветок лотоса. Долговязый, изящный. Даже когда он сидел на постели, было видно, что он высокий. И худой. Даже, наверное, костлявый, но его очарования это не отнимало. Настолько, что я бесстыже пялился на него, пока он не прикрыл янтарные глаза, а его губы растянулись в мягкой улыбке. И только после этого я опомнился и принялся пугливо озираться по сторонам в поисках господина Аймии, надеясь, что он меня выгородит. — Не хотел тебя будить. Спи, — мягко сказал он, поправляя край одеяла. Я уставился на его ладонь, что придерживала меня за плечо. Так вот оно… Получается, другие дидеи такие же тёплые, как Виена-Марана? Но почему-то, когда обо мне заботился господин Аймия и трогал господин Кайлафа, я ничего не чувствовал. Может я тогда был слишком уставшим, поэтому не обратил внимания? — Почему ты плакал? Я смущенно опустил взгляд и прикрыл щипающее от слез лицо ладонями. — Мне было так холодно. И страшно. Я не хочу больше слоняться в одиночестве, — честно признался я и разревелся с новой силой. Мужчина обнял меня, поглаживая по спине. И, когда я успокоился, он мягко отстранился. — Как тебя зовут? Я захлопал глазами, сумбурно перебирая какие-то слова Виены-Мараны, но не нашел в них прозвища. — Никак, — уверенно выдал я, — Вы первые дидеи, кого я встретил. А Марана имя не дает. — Получается, надо придумать тебе имя, да? Маэфие… Как тебе? — Мне все равно. Если хотите, пусть будет Маэфие. — Нельзя так к себе относиться. — Мне достаточно крова и еды. Имя — слишком большая честь. — Ты не прав. Мы, юноши вацарали, невероятной красы цветы. Но мы распускаемся только когда начинаем любить себя и свою природу. И очень-очень скоро ты станешь таким же, как и мы. А пока нужно набираться сил: спать, есть, отдыхать. Я виновато опустил взгляд, будто сказал какую-то непристойность, а потом, чуть ли не подорвавшись, напомнил: — Я не спросил, как вас зовут. — Эвидтэль. — Вам подходит… — Знаешь, что оно значит? — Нет, но оно на слух такое мягкое и тёплое. — Утренняя луна. Та самая, которая видна когда небо ещё розовое, с перьевыми облаками. И звёзды еще не ушли. — Вы больше на солнце похожи, нежели на луну. Он скромно посмеялся, прикрыв рот кулаком. — И тебе не интересно, какое имя я тебе дал? — Наверное, это тоже что-то красивое. Эвидтэль прошептал мне что-то, но я уже засыпал. Когда я проснулся, господина Эвидтэль рядом не было. Значит так мое солнце ушло… Но я не успел расстроиться, когда увидел юношу в белом платье, что осторожно вошел в комнату. — Господа айя попросили меня о тебе позаботиться. Переодевайся, пообедаем, и я тебе тут все покажу. Будешь с нами жить. Юноша положил сверток с одеждой на этажерку, которую магией перенес к кушетке. Он сел позади меня, принявшись расчесывать и закалывать волосы. — Такие непослушные, как у овечки, — он завязал мне волосы в гульку, но потом распустил, и с какой-то странной досадой заметил, — Ушки черные. Я взял зеркало с полки. Действительно перья вороные. — И? — неловко поинтересовался я. — Поверье есть среди юношей вацарали, что чернокрылым Мараной написана великая судьба. — Так это же хорошо. — Но говорят, что она принесет дидее только боль и слезы, — мальчишка усмехнулся, — Но я в это не верю. У нашего сиятельного Аурума черные крылья. Разве такая величественная дидея может плакать? И ты не будешь. Я неловко опустил взгляд, смущенный внезапной нежностью от незнакомой дидеи, и увидел у своей подушки маленький ключ, украшенный драгоценными камнями. Я взял его в руки и сжал в ладонях. У меня есть дом. Прошло несколько дней. Мне выделили постель в комнате, где помимо меня жило еще пятнадцать мальчиков, включая того, кто принес мне одежду. Его имя я постоянно забывал, но он на это никогда не обижался. В день, когда мы познакомились, он провел меня по храму: показал библиотеку, столовую, часовню, учебные и рабочие кабинеты, провел по спальному крылу, где жили такие же мальчики, по купальням, по садам наших господ и конечно же, в то место, которое тут считалось святыней: мезонин, куда выходили двери из спален айя, Аурума и Аргентума, где свободные от учений юноши ждали, явления элиты Ольманди. Тогда же я узнал, что я целованный Виеной-Мараной везунчик, ведь встретиться с айя — это невероятная честь для любого рядового мальчишки, а пообщаться с айя — сама благодать. Айя — местные правители, благословленные самой Виеной-Мараной, а мне посчастливилось поговорить с четырьмя из них, что сделало меня объектом белой зависти всех юношей, которые с особым энтузиазмом расспрашивали об господах, что встретили меня ночью. И они хотели знать все подробности: как сражались воины-айя, что говорили друг другу, во что были одеты и как обращались со мной. Так я узнал, что айя Аймия проводил все свое свободное время вместе с юношами. Он постоянно крутился со всеми общими пространствами, чтобы пообниматься с каким-нибудь мальчишкой, поцеловать руки и щеки аисэ, но всем его жертвам это невероятно льстит. Он быстро собирает вокруг себя толпу, желающих попасть в его руки. Там где он, постоянно звучит скромный смех, восторженный визг и безудержное лепетание. Как мне сказали, к нему единственному из айя не страшно подходить. Он с распростертыми объятиями примет всех, поговорит с каждым и никогда не откажет в помощи. Хотя и выглядит и говорит, как умалишённый. Кайлафа часто приходил к ученикам айя Юлимэа, чтобы те сшили ему что-то экстравагантное, наподобие того наряда, в котором был в ночь нашей встречи. Он любитель светских вечеринок, дидея моды, красоты и элегантности. Но тем не менее, он вел занятия по обороне, поэтому иногда с ним можно было вступить в разговор. Лауска был очень нелюдимым и молчаливым. Немым, если быть точным. Но, как говорят юноши, он добрый. И его легко понять на каком-то ментальном уровне. Встретиться с ним было просто. Вот просто общаться не о чем. Да и никак. Лауска жестикулировал. Но не говорил. Он был мечом Аргентума и щитом храма Ольманди. А вот айя Эвидтэль… Айя Эвидтэль был дидеей ученной. Он механик, к тому же затворник. И мне даже сначала не верили, что я его видел. Лишь после того, как я описывал господина Эвидтэль, они неловко замолкали и пожимали плечами. И скромно говорили, что мне повезло. Ведь он добр, благодушен, мягок. Сама нежность и великодушие во плоти. Только в отличие от Аймии он был недосягаем для аисэ. К нему было страшно обращаться, как к элите Ольманди, свите Аурума. Айя Эвидтэль редко появлялся один, а лишь в компании айя Эфалы — правой руки его сиятельства Аурума. Дидее тоже не менее добродушной, но более сдержанной и холодной, как мне рассказывали. Как и айя Эвидтэль, он был механиком. Вот только айя Эфалу я не застал с ним. И, вспоминая слова других айя, я поинтересовался, не он ли недавно скончался, раз кого-то айя Эвидтэль искал. И на удивление, ответа я не получил. Меня отругали за такие слова и просили не говорить ерунды. Я бы подумал, что аисэ просто не знали, кто из айя умер. Но фанатизм вацарали в отношении местной элиты исключал подобное неведенье. И я просто сделал так, как было сказано: больше никогда об этом не зарекался и убедил себя, что не так понял разговоры аристократии, пытаясь вырезать из памяти, как Аймия сказал мне в купальне: «одного из наших на днях убили». Я бы хотел спросить у самого Аймии, что он имел в виду, но почему-то мне казалось, что это не мое дело. Да и не сильно мне было это нужно. Единственное, чего мне хотелось — это чуть чаще встречаться с айя Эвидтэль, что было невозможно из-за его стиля жизни. И меня это расстраивало. Айя Аймию я видел довольно часто. Он даже пару раз здоровался со мной так, словно мы дружили. Обнимал и целовал руки. Вот только он не вызывал во мне того тепла, что я ощутил от господина Эвидтэль. И от этого было так тоскливо. Хоть и глупо, мы ведь и общались всего ничего. С трудом поднявшись с постели, я оглядел комнату и понял, что почти проспал завтрак: кроме меня все уже проснулись и ушли. Я завязал волосы и умыл лицо в миске, что стояла на тумбочке. Надо идти в столовую, а-то пробуду голодным до обеда. Я встал, потянувшись, и надел длинный сарафан, который повязал кожаным поясом с перьевыми подвесками. Надел скромные балетки на пушистые носки и покрутился у зеркала, раздумывая вплести ли в волосы ленту. Подобрав сумку с книгами, я уставился на себя в зеркало и, помотав головой из стороны в сторону. Из неаккуратной гульки выпала прядь, которую я сдул в сторону. Вышел из комнаты и направился в столовую. Проходя один из главных коридоров Ольманди, я задержался там, заметив, как одну из многочисленных картин снимают с законного места. Я уставился на незнакомого мужчину, что стоял на подкатанной к стенке лестнице, а он на меня, замерев, будто его застали за чем-то непристойным. Поправив простое платье рядового вацарали, он облокотился на деревянные ступени стремянки, прижимая картину к груди. — А зачем ты снимаешь ее? — Не знаю. Сказали. На реставрацию, наверное. Я мельком оглядел картины на стене. Если считать ту, что в руках юноши, их было четырнадцать. А это число не могло в этих стенах иметь другого значения, кроме как обозначения знатных вацарали: двенадцати айя и Аурума с Аргентумом. — Это портреты элиты Ольманди? — тут же поинтересовался я. — Верно. Я принялся оглядывать холсты с изображением аристократов. И ошеломленно захлопал глазами, когда заметил на одной из картин, парня, что стоял передо мной. Там он выглядел немного иначе: на холсте был в массивных серебряных серьгах, а на шее красовалось вычурное ожерелье, волосы были прикрыты полупрозрачной вуалью рыжего цвета, — но вот на лицо один в один. И даже сейчас заплетен был как на изображении: в две скромные низкие косы, — только без оранжевых лент с серебряными цепочками. — Вы член элиты Ольманди? Он лениво, с долей отвращения, оглядел украшенные стены, будто забыл, что там изображен. И нарочито поправил полотно со своим лицом, выгнувшись в талии, почти дугой так, что я испугался, что он упадет со стремянки. — Избавь меня от этого свиста в верхушек сосен, прошу. Я так, айя на полставки, ерундой занимаюсь, малыш. Он слез с лестницы и, пряча портрет за спиной, покачивался из стороны в сторону, выискивающе щурясь. Будто это я был дидеей, которую поймали за странным для ее статуса занятием. — Но вы айя, — я посмотрел, вычитав имя под холстом, на котором член элиты Ольманди выглядел особенно богато и величественно, добавил: — Господин Саталия, почему вы делаете работу слесаря? Еще и в такой одежде? — Чем хочу, тем и занимаюсь. Этот титул ничего не стоит. Не люблю лишнего внимания. Давай притворимся, что ты меня не видел. Идет? Я неуверенно кивнул и развернулся, оглянувшись на опустевшее место рядом с портретом Эвидтэль. — Вы странный, господин Саталия. — А ты на удивление без особого энтузиазма относишься к тому, что перед тобой элита. В пределах Ольманди считается, что это странно. Но я молчу же. Может, конечно, потому что мне радость, но все же. Я не приглашен в этот мир для сложной работы, которой занимаются другие айя. Моя задача — это комфорт. Я организовываю быт. Чтобы все ели вкусную еду, чтобы Аргентум в гневе поел своего любимого пирога, чтобы у айя и наших господ всегда были снаряжены вовремя экипажи, когда им надо покинуть храм, чтобы на ланч был подан неостывший чай, а самое вычурное платье Аурума постирано к его визиту в верхний дворец. Но я дидея не гордая. И сам убраться могу. Паэриса пыль особенно раздражает. Вот и делаю всякие, как ты выразился, странные вещи. — У вас очень важная работа. — О, ты, правда, так считаешь? Я тронут. — Вы, получается, знаете, какой у Аргентума любимый пирог? — И второе, и первое, и цветы, и напитки, и запахи. И у Паэриса, и у Аймии, и у Лауски, и у Левенты, и у всех остальных. А любовь Аурума — это то, что от зубов отлетает. — А… — Айя Эвидтэль? Он, не смотря свой спокойный нрав, дидея не устойчивая по своим предпочтениям. Ему быстро все надоедает, но ему всегда в радость поесть холодный молочный суп из плодов корны с копченным мясом дичи. В любое время года. Хотя он такой мерзлявый, потом пойдет греться под одеяло. Я уставился на него, захлопав ресницами. — А как вы… — Глаза тебя выдали. А! Эвидтэличке надо лампу на ночь приготовить! Точно-точно! Хорошо, что ты напомнил. Я остался стоять ошеломленный, пока айя Саталия, сматывался, утаскивая за собой стремянку. Когда я вошел в столовую, заметил, что тут было довольно суетливо для почти закончившегося завтрака. Забрав с раздачи остатки еды, уселся за один из столов, угрюмо уставившись на резную фреску над входом: творение одного из первых айя. Ел остывший рис с овощами, не понимая, как умудрился не услышать сборы других аисэ. Ко мне подсел Аймия. Юноши столпившиеся за ним, чуть обеспокоенно на меня смотрели и, надув щеки, перешептывались, пока Аймия к ним не обратился. — Бусинки, я так рад, что вы составили мне компанию за завтраком, но, кажется, вам уже нужно расходиться по своим делам. А то другие айя меня потом прибьют, что я вас отвлекаю. Они расстроенно залепетали, перешептываясь. — А мы скажем, что просто задержались на завтраке, чтобы вас не ругали, — сказал один из парней, подойдя к столу. И толпа воодушевленно залепетала в одобрении. — Вот вы врушки… Будете меня выгораживать перед айя Парэисом, вы бессмертные? Он так редко бывает в Ольманди, неужели вам не хочется с ним повидаться? Он, дай Марана, раз в год занятие проведёт, а вы так пренебрегаете? Аисэ виновато опустили глаза в пол. — А вы навестите нас вечером? Мы вам кровать освободим… Аймия расхохотался. — Раз освободите, тогда приду. Айя уложил голову на стол, когда мальчишки разошлись, и уставился на меня темными глазами. — Бусинка, чего печалишься? Не нравится здесь? Я пощупал свое лицо, будто проверяя, действительно ли я грустный. — У меня первое занятие сегодня. А я проспал завтрак. Повезло, что вы сегодня здесь, иначе точно бы не успел. — Волнуешься? — Да, но не из-за этого. Я просто… Господин Аймия, вы же попросили в прошлый раз, чтобы господин Эвидтэль меня навестил. А… Аймия натянуто улыбнулся. — А ты свои желания в узде не держишь. Тут многие дышать в одной комнате с айя из свиты Аурума боятся, а ты встречи просишь. Я отрицательно покачал головой. — Нет-нет! Мне просто интересно, как он. Я просто… Я стесненно сжался, сдерживая слезы от страха. Но Аймия закончил за меня: — Хочешь его отблагодарить? Я скромно кивнул, утирая лицо. Аймия подпер подбородок, рукой и огляделся. И когда переглянулся с одним из юношей, пальцем подозвал его. Тот подошел к айя, который по-собственнически обвил рукой его талию. — Сатра, лучик мой, знаешь, где айя Эвидтэль? Мальчишка наклонился и что-то прошептал ему на ухо, утирая раскрасневшуюся от смущения щеку, а Аймия коротко и мелодично рассмеялся, погладив его по носу. — Люблю твои ушки, — холодно сказал он, загоняя прядь волос ему за ухо, пока тот разгибался, и отослал, пришлепнув по бедрам. Айя развалился на стуле, уставившись в потолок и обратился ко мне: — Одна птичка шепнула, что он прогуливается с айя Левентой во внутреннем саду рядом с учебной библиотекой. Но скорее всего они там обсуждают скучные дела насущные, поэтому вряд ли там долго задержатся. Ах, как жаль, что тот, кто хочет встретиться с айя Эвидтэль, не бежит туда сломя голову. Скорее всего, не застанет. Я соскочил с места под смех господина Аймии, а он крикнул мне в спину: — С тебя новый нож, бусинка! Я задержался, оглянувшись на Аймию, нахмурился. Потом подумаю, что он имел ввиду. Я быстро долетел до названной оранжереи. По тому, как рядом с окнами, выходящими в сад, порой задерживались мальчишки, понял, что там действительно был кто-то из айя. Я, прижимая сумку с учебниками к груди, подошел ближе и увидел там господина Эвидтэль, такого же красивого, прекрасного, как и в тот вечер. А сопровождала его низкая дидея в коротком розовом платье с пышным низом и струящимися рукавами. Она заметила меня быстрее Эвидтэль и угрюмо уставилась, величественно приподняв подбородок. По спине пробежал неприятный холодок. И я даже попятился. Но когда меня заметил и господин Эвидтэль, он уложил мужчине руку на плечо и легонько покачал головой, будто бы попросив его сбавить пыл. А потом подозвал меня легким жестом. Я залился краской, но послушно направился в оранжерею, нервно сглатывая и потирая алые щеки. Когда я прошел сад, мужчины в розовом платье уже не было. Только Эвидтэль, который сидел на бортике фонтана, что-то записывая магией в тетрадь. Когда я подошел поближе, блокнот закрылся, но остался парить в воздухе. — Вижу, что у тебя все хорошо. Я неуверенно кивнул, нервно перебирая пальцы. С господином Эвидтэль было и сложно и тяжело одновременно. Мне казалось, что он видит меня, как открытую книгу, что мне нет смысла врать. Я могу быть откровенен, не бояться и говорить и спрашивать все, что вздумается. Но он был айя, недостижимой высотой. Я не мог с ним общаться на равных, поэтому переживал, пытался подбирать слова, выражения, хотя не хотел этого делать. — Нравится здесь? — Да. Тут вкусно кормят и кровать мягкая, а ещё мальчики очень добрые. И вы… — Я? После того, как он это спросил с искренним удивлением, я уже более уверено высказался: — Вы мне так нравитесь, господин Эвидтэль. Вы такой красивый, тёплый. И айя. Как дидеи становятся айя? Господин Эвидтэль сдержанно улыбнулся. — У нас с другими айя, Аурумом и Аргентумом разнятся мнения по этому поводу. Например, айя Паэрис верит, что это происходит из-за украшений, что носили самые первые айя. Мол, они сами выбирают себе хозяев, — господин Эвидтэль показал рубиновый расписной браслет, — Аурум и Аргентум говорят, что это приходит со временем. А я верю, что это Виена-Марана закладывает в нас качества, нужные для того, чтобы защищать юношей воздуха. Мы нужны вам, нужны Терр Дью. За тысячи лет процветания храма умерло бесчисленное количество айя. Они все положили жизнь за ваше благополучие, но как будто бы с самых первых айя ничего не изменилось. Умерших сменяют другие, но всегда, как будто одни и те же. У нас всегда есть три меча, подле Аурума всегда стоит архивариус. А двое механиков Ольманди всегда дружат, словно давно потерянные теро, что жить друг без друга никогда не могли. Я считаю, что сама Виена-Марана защищает Ольманди, поэтому приводит в этот мир юношей с одними и теми же талантами. Я сглотнул, вспоминая разговор, который так старательно пытался из своей памяти выкорчевать. Можно ли мне спрашивать такое у айя из свиты Аурума? Это дела, которые явно меня никак не касались. Возможно, просто оговорка, которую я не так понял. Но ведь… — Господин айя, можно вопрос? — я чуть приблизился и понизил голос, карябая тыльную сторону ладони ногтями. С каждой секундой мне все меньше и меньше хотелось открывать рот. Но когда господин Эвидтэль мягко прищурился и похлопал рядом с собой, я облегченно выдохнул и сел. А он осторожно отнял мои руки друг от друга, погладив большим пальцем красные полоски пострадавшей кожи. — Я такой устрашающий? — поинтересовался он с заметной грустью. — Нет! Вовсе нет! — я почувствовал ком в горле, — Просто… Вы айя. И мне страшно, задавать вопросы, за которые вы можете посчитать меня невеждой или невежей. — А мне страшно спать без света в одиночестве. Я содрогнулся, заморгав. И когда поднял голову, мы встретились взглядами. С теплыми, янтарными глазами Эвидтэль, которые казались мне ярче солнца, не могло сравниться никакое золото. И когда они с такой естественной лаской смотрели на меня, я чувствовал, как мое тело становилось воздушным и легким. А кожа покрывалась мурашками. — Вы спите с лампой? — поинтересовался я, не отрывая взгляда. — Пока что, да. Пока шестая комната айя пустует. — Шестая? — Мезонин, куда выходят двери из покоев элиты Ольманди, особенный. Он не менялся с самого основания Ольманди. И первые айя самолично украшали свои двери. Поэтому покои закреплены за тем айя, что носит украшение самого первого владельца покоев. Для нас это великое наследие, которое мы бережём, и не нарушаем порядок, который установили наши предшественники. Так первая комната для владельца заколки с камнями граната, им является айя Юлимэа. Вторая хранителю сережек с агатом — айя Цайора. Хозяин третьей носит брошь с яшмой, айя Ксаэрия. Владелец четвертых покоев владеет кафой с гиацинтом — айя Саталия. Пятая комната принадлежит мне, — Эвидтэль показал мне рубиновый анклет, — А вот шестая сейчас пустует, браслет с сапфиром ждёт своего хозяина. Седьмая и восьмая — покои наших господ, у Аурума и Аргентума короны из чистых металлов: серебра и золота. Девятая комната — покои обладателя ошейника с алмазами, айя Аймии. В десятой сейчас живет айя Паэрис, он хранитель изумрудного ожерелья. Одиннадцатая комната — покои айя Кайлафы, он хозяин перстня из хризолита. В двенадцатой расположился айя, что носит подвеску из топаза. Его ты тоже видел, Лауска. Тринадцатая дверь для владельца кулона с ониксом, айя Ревелика. Ну и четырнадцатый айя Левента. У него кольцо с аметистом. Он только что отсюда ушел. — Так вы про эти украшения говорили. Это они выбирают своих владельцев? — Верно. Но это айя Паэрис так думает. Тебе нравится его теория? — Она по-своему волшебна. Будто айя может стать любой, если понравится украшению. Но ведь это не так. — С чего ты это решил? — Потому что, наверняка нужно быть очень умным и показать свои способности перед господами Аурумом и Аргентумом, так? — А может, достаточно просто захотеть, а все остальное само придёт. Ты хочешь стать айя? Я почувствовал, как мои щеки заливаются краской. — Это же неподъёмная честь! Как я смею о таком мечтать? — Мечты являют миру деятелей. Если бы дидеи не мечтали, возможно, Ольманди не существовало. Я поднялся в унисон с господином Эвидтэль, из-за чего тот рассмеялся, пока я смущенно мялся. — Кажется, у тебя скоро занятие. Я кивнул и направился на выход, но вдруг остановился, нащупав в кармане ключик. — Господин Эвидтэль! — я повернулся, показав изделие, — А от чего этот ключ? Айя улыбнулся. — Помечтай, может, выяснишь… Я поклонился и направился к учебным кабинетам, нашел нужную аудиторию. И, обняв себя, прижимая к груди сумку, я вошел. Незнакомая дидея, полагаю, преподаватель, уставилась на меня, а потом оглядела полную аудиторию, поправив пышную зеленую шляпу, украшенную пыльно-розовыми розами. Мужчина сел за стол, поправив резные кружева на изумрудной рубашке и открыв огромную тетрадь, поинтересовался: — Имя? — Маэфие. — В списках нет. До новолуния изменений не будет. — Извините, — скромно сказал я и закрыл дверь, поежившись, от неприятного чувства досады. Сгорбившись, я чуть отошел, когда мимо меня пронеслась пара парней, один из них обернулся на меня и прикрикнул: — Выпрямись. Я ненадолго выправил плечи. И как только мальчишки скрылись из моего вида, я снова понурился. Как так получилось, что я что-то перепутал? Я достал из кармана ключ, повертев его в пальцах. Сколько нахожусь тут, пытаюсь выяснить, от чего он, но никто не знает. Но даже если ни от чего, я все равно рад, что Эвидтэль уделил мне внимание. И поделился чем-то своим личным. Тем что… А почему шестая комната пустует? Витая глубоко в своих мыслях, я врезался в колонну. Отшатнувшись, я выронил ключ. Тот полетел по лестнице, ритмично отбиваясь от ступенек. — Да что ж, — раздосадовано кинул я и ринулся за ним. Когда поймал на пролете, тут же спрятал во внутренний карман. И, прихлопывая, так, будто это было самое ценное мое сокровище, удивленно уставился на статую передо мной, вживленную в глухую люнету. Дидея из белого мрамора величественно смотрела куда-то вдаль, удерживая у бедер свернутый в кольцо кнут, который почти путался в каменной породе, что казалась особенно пышной, из-за тонкой работы. Я мог бесконечно восхищаться скульптурами и картинами храма. В них чувствовалось величие хозяев этих мест. Как только я задумывался, что один из айя сотворил это собственными руками, силами порождения воздуха, у меня спирало дыхание. Вдруг я почувствовал за собой кого-то и, содрогнувшись, обернулся. Господин Лауска почти прижимался к моей спине, чуть ли не положив подбородок мне на плечо. С непонятным благоговеньем он не сводил глаз со статуи. — Здравствуйте, господин Лауска, — я осторожно поклонился. Только сейчас я смог рассмотреть его вблизи. И, кажется, понял, почему аисэ не очень любят с ним общаться: от него веяло морозом. Голубые глаза, бледная, почти серая, кожа. Он полностью соответствовал своему прозвищу: ледяная бабочка Ольманди. Он будто вылез с заснеженных гор, появился из деревьев, что никогда не были зелены. И всегда хранил холодное молчание. Мало кому нравится мерзнуть в его компании. Но мне было с ним даже в какой-то мере спокойно. Айя незаинтересованно кивнул и погладил руку скульптуру, сжимающую подол платья, легонько кивнув, будто бы в чем-то удостоверившись, чуть приподняв бровь, посмотрел на меня. И к собственному удивлению, я его понял. — Мне нравится, да. Лауска потрогал макушку, приподняв подбородок. Я снова его понял, но решил уточнить: — Это Агрентум? Он кивнул. И начал активно жестикулировать, а я пучил глаза, приоткрывая рот, осознавая, что понимаю все, что он мне показывает. «Есть легенда, что статуи указывают на тайную сокровищницу Ольманди. Люблю говорить это новеньким, чтобы в свободное от учений время они исследовали храм», — вычленил я из его рассказа. — Эта тоже? — поинтересовался я. Он снова кивнул и расставил руки в стороны, будто бы указывая мне на весь Ольманди. — Поищу, — я искоса смотрел на него, нервно перебирая пальцы, но, переборов волнение, спросил: — А почему вы не говорите? Он будто бы прочистил горло, подготавливая речь, но, вопреки моим надумкам, невозмутимо приблизил пальцы к губам, отнял их, растерянно осмотрев. Тем самым показав, что у него не всегда получается. А потом ухмыльнулся одним уголком губы, разведя руки в стороны. — А вам не тяжело? Он сделал кистью пару неряшливых полуоборотов, будто бы отмахиваясь, что когда как. А потом приложил ладонь к сердцу и прикрыл глаза, умерено кивая. — И прям все, с кем вам нужно общаться, вас понимают? Он наклонил голову, смерив меня оценивающим взглядом. — А…да…но я не знаю, как у меня это получается. Лауска пожал плечами, после недолгой заминки он невесомо погладил себя по лицу и ткнул в меня пальцем, колдуя над моими щеками, пытаясь прочитать мои эмоции. И по его глазам я понимал, что у него это получается. — Занятие отменили. Сказали, что меня нет в списках. Он сложил пальцы крестом, а потом провел по своей ладони, будто бы показывая письменность. Убедившись, что я понял, что он до меня доносит, Лауска указал на себя, а потом в сторону аудиторий. — Нет-нет! Я сомневаюсь, что это стоит вашего внимания. Раз такое иногда случается, списки скоро поправят, так? Он мягко улыбнулся, чуть поклонился, явно прощаясь, и продолжил свою дорогу: спустился на первый этаж, скрывшись в бесчисленных коридорах Ольманди. Я вернулся в свою комнату. Как только я вошел, в меня кинули в меня подушку. Я попятился, ударился о косяк, шикнув. В комнате раздался мелодичный смех. — Маэфие, закрой дверь! Быстрее! Я послушался и только после этого заметил, что кровати были сдвинуты к стенам, а мальчики сидели в кругу в центре комнаты, передавая друг другу что-то блестящее от света бра. — Альнера принес нам карточки айя! — воскликнул кто-то из моих соседей, заметив мое недоумение, — Хочешь посмотреть? Я сел к ним, в центре были выложены карты, которые мальчишки по очереди брали, передавали друг другу и смущенно хихикали. — Что за карточки? — Айя используют эти карточки для приглашения знати. Билеты для встречи, пропуск в Ольманди. Я оглядел визитки. И признаться честно некоторые из них выглядели как-то жутко. Лауску я сразу узнал. Он висел вверх ногами, обмотанный в голубые ленты, как птица, что запуталась в сетке. Остальных айя на тех картах, что лежали на полу, я не знал. Пока на пол не положили карту с мужчиной в розовом костюме. Он переливал серебряную жидкость из кубка в кубок, переполняя его до краев. — Это айя Левента? — Ага. — Точно! — воскликнул один из моих соседей, кажется, его звали Кальта, — Ты же никого из айя не знаешь! — мне сунули карту дидеи в персиковом пиджаке и нефритовой юбке. В руках он держал алхимические весы, а во второй плод клосы, — Это айя Цайора. Он из свиты Аргентума. В его владениях все оранжереи. Он химик и биолог. И не дай Виена-Марана ты забредешь в его закрытый ботанический сад. Если избежишь его гнева, не факт, что тебя не съест что-то из его растений. Я уставился на карточку. — Как его зовут, говорите? — Цайора. Ты нас вообще не слушаешь? — Нет. Вы же сказали… Химэсси. Юноши уставились на меня. — Мы такого не говорили, — сказал Кальта, — Не выдумывай. Голова загудела. Я захлопал глазами. Я кого-то знал с таким именем. Но ведь… Это не так. Да? В этот момент кто-то из парней положил карту с двумя дидеями сплетенными в танце, в одной из которых я узнал господина Эвидтэль. Я ее не брал, смотрел как зачарованный, даже не замечая, как за ее пределами меняются карточки. Мальчишки клали, брали другие, которые еще не смотрели. Кажется, рассказывали что-то про айя, но мне не было до этого никакого дела. Ведь я смотрел на Эвидтэль в красном костюме, с бежевыми бантами, лентами, что вытанцовывал с другой дидеей. Наверное, это айя Эфала. Даже на карточке они вместе. Это ведь значит, что гость Эфалы — гость Эвидтэль. И наоборот. Интересно, не доставляет им это хлопот? Я бы, наверное, долго пялился на нее, пока вдруг не услышал визг: — Карта Аурума! — Дай! — раздался ответный галдеж. — Ну-ну, подеритесь еще за них и попортите. Мне вообще-то нужно их вернуть к утру, — раздался голос с постели. Я откинулся на пол и перевернулся на бок, разглядывая, как на сдвинутых кроватях развалился Альнера. Обнимая белоснежные одеяла, он, запрокинув голову, щурился и перебирал свои медные волосы, глядя в потолок. Альнера был одним из аисэ, что жил с нами в комнате, но уже пять лет служил айя Левенте, поэтому он был приближен к элите Ольманди, нося гордое звание управляющего. Как Альнера рассказывал, айя Левента склонен закрываться на несколько недель у себя в кабинете, в такие дни ему нужна была дидея, способная вынести его слова за пределы затворничества. Этой дидеей Альнера и являлся. Вроде ничего особенного он не делал, но хвастаться своим положением любил, поэтому нам часто перепадали интересные штучки, что Альнере удалось умыкнуть у самих айя. Поскольку карты мне были не очень интересны, я поднялся с пола и сел рядом с Альнерой, который лениво зевнул, освобождая мне место. — Ты разве не на занятии должен быть? — поинтересовался он. — Сказали, что меня в списках нет… Он перекатился на живот, уложив подбородок на ладонь, захлопал карими глазами. Задумчиво причмокнув губами, скривился. — Странно… Я же сам тебя вносил. Получается до следующего новолуния. Не повезло. Альнера приподнялся, покрутил пальцами пружинку моего локона, развязал мне волосы и принялся завязывать мне косу. — А зачем мы вообще учимся? Мальчики переглянулись. — Как зачем? Чтобы попасть в дома знатным господам. Господа айя воспитывают нас, чтобы выпустить в элитное общество. — И почему вы стремитесь к этому? Вам же нравится в Ольманди. — Как? Статус. Мы аисэ. Может и любимые дети айя, но никто для высшего света. Чтобы оправдать вложенные в нас ресурсы, должны быть лучшими из лучших. Да и чтобы служить знатным господам нужно многое знать. Самый первый Аурум Ольманди до того как стал главой храма, служил Ее Святейшеству Ростане. Ныне это хорошо оплачиваемая престижная работа. Я перевел взгляд на Альнеру и тот пожал плечами. — Айя, Аурум и Аргентум положили жизнь на наше благополучие. Однажды мы были выброшены Виеной-Мараной в этот жестокий мир. А эти мужчины нас любезно подобрали, подарив нам крышу над головой, еду, постель, право на работу и образование. Просто потому что взяли на себя ответственность за наш народ, за вацарали. Аурум и Аргентум основа всего этого. А айя их помощники, их свита, — пояснил Альнера, закалывая косу, — Левента забрал меня, как самого лучшего в точных вычислительных науках. И я рад, что мне не придется покидать Ольманди. Но вообще-то многие мальчики хотят посмотреть на мир за пределами горы. Я нет. Меня все устраивает. — Будешь хорошо учиться, может айя Эвидтэль заберет тебя во служение, — хихикнул кто-то из парней. По комнате раздался ехидный шепот, что заставило меня съёжиться. Все присутствующие в комнате знали, что я ношусь с восхищением к айя Эвидтэль, что храню подаренный ключ, как зеницу ока. Полагаю, им казалось забавным подшучивать. И сейчас я под хищным взглядом вацарали, чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Еще и айя Саталия в курсе, судя по тому, что он сказал в коридоре. — Так. Молчим, — приказал Альнера, — Можно подумать, вы на айя слюни не пускаете. — Я не… — зарекнулся я, но переведя взгляд на мальчишек, что стесняясь, переглянулись, застенчиво притих. — Ну, Юлимэа красивый, артистичный. И шутит хорошо. Особенно, когда пьяный. — То есть всегда, да? — усмехнулся Альнера. — Да ну тебя… — Раз на то пошло, то Паэрис. Он умный, собранный. И из свиты Аурума. Жаль он почти не бывает в Ольманди. — Определенно Кайлафа. Светский аристократ. Мир моды и вечеринок у его ног. А еще он прекрасно владеет оружием. А его духи с одатаной… — Ага, шлейф потом на весь Ольманди стоит. А тебе, Альнера? — Его сиятельство Аргентум Вэара, конечно. Он вблизи, так хорош. Величественная осанка, изящество, этот аристократичный шарм. Ах, я так хочу, чтобы он по мне прошелся в тех серебряных прекрасных туфлях с талированными каблуками. — Фу, какая пошлость. Альнера кинул подушку в сторону парней, из-за чего мальчики с визгом разлетелись по комнате, как и карточки. И когда угомонились, Кальта, сел рядом с нами, по другую сторону от Альнеры. — А как же айя Аймия? — поинтересовался Кальта, облокотившись на помощника айя Левенты. — Не считаю, что он как-то особенно ко мне относится, — Альнера загнал прядь волос за ушко, и будто бы скрывая смущение, с наигранной уверенностью начал, выдал: — Он же ко всем аисэ клеится, всех обнимает и целует. Подумаешь… — Если есть возможность прилипнуть к тебе, до других ему дела нет. — Ой, все! Где я, а где айя Аймия! Щит и меч его сиятельства Аурума. Не стыдно вам сплетничать об айя? Левента узнает, выпорет! В комнате раздался разочарованный цокот. А я, воспользовавшись суматохой, выбежал из комнаты, пряча за рукавами алое лицо. Позорище. Я так опозорился. Я забежал в комнаты умываний и, склонившись над раковиной, разрыдался. Альнера был помощником айя Левенты, он мог говорить про свою любовь к айя, Аргентуму. А я… Я никто. А если айя Эвидтэль узнает про эти слухи? Стыдно. Мне так стыдно. Когда я услышал мелодичный мальчишеский смех, я выбежал из ванной комнаты, чуть не столкнувшись с кем-то из аисэ, но прикрыв лицо, обогнул парня. И принялся бежать дальше по коридору, пока не забрел в тупик, украшенный цветными фресками. Возвращаться не хотелось, поэтому я несколько минут смотрел на женщину в доспехах, изображённую на витраже, что сложила руки крестом на груди, прикрыв глаза. Госпожа Ростана, наверное. Как говорили мне аисэ, помимо нее, девушек тут не запечатлено. И куда она может указывать? Я заметил, что на одной из ладоней все, кроме одного, пальцы были подогнуты. На деле я не хотел искать никакой сокровищницы. Просто не желал возвращаться в комнату. И уж лучше я поброжу по Ольманди, выискивая несуществующую тайную комнату. Более подробно рассматривая искусство в храме, я замечал, что все скульптуры, картины, фрески и гравюры действительно направляют куда-то. Иногда дидеи смотрели в одну сторону, порой какая-то мелкая деталь показывала в глубины храма: строй звезд, свет луны, лучи солнца, развивающаяся одежда. На некоторых четко виднелось направление рук, пальцев, положений тел. Больше всего мне запомнилась картина с первым Аурумом Ольманди. Дидея яркая, в военной униформе, но с золотой диадемой на макушке, поправляла свою перчатку на левой руке. Одну. Интересно, почему у него была только одна перчатка? Так я уходил все дальше от жилых комнат, пока не допетлял до части, в которой был лишь один раз, когда мне проводили экскурсию: ротонда для заседания сиятельств. Она была свободна для посещений, когда айя, Аурум и Аргентум не собирались, но почему-то аисэ побаивались этой части храма. И даже сейчас здесь никого не было. Хотя казалось, что может быть щепетильнее, чем место, где периодически собирается элита Ольманди? Говорили, что тут неприятно продирает, но мне тут было хорошо. Я вышел в ротонду, поднял голову на бескрайний небесный океан. По сравнению с ним, я был крошечным. И, как лягушка, сидящая на дне колодца, не представлял, как он огромен. А нужен ли мне этот мир? Хочу ли я выпрыгивать из этого колодца? Я вытянул руку, пытаясь достать до облаков, когда вдруг услышал мычание. Я обернулся на звук и уставился на дидею, что спала на траве, укутавшись в красное махровое покрывало, и попятился, но столкнувшись со стулом, пискнул, съёжившись. — Подай водички, — сказал мужчина, приоткрыв глаза. — Что? — переспросил я. — Фонтан у стены. Набери воды, принеси. Я послушался. Подошел к глухой стене с выбитым на мраморе изображением, набрал в графин, что стоял у питьевого фонтана, воды и поднес кувшин незнакомцу. Он опрокинул на себя сосуд, жадно глотая жидкость, а ту, что в рот не попадала, стекала по его скулам, шее, впитываясь в тонкий халат. Мужчина был худ и подтянут. Его светлые волосы были небрежно собраны шпилькой с цепочкой, на которой болтался красный камень. Красные глаза особенно выделялись на его бледно-белом теле. По лицу растекалась оранжевая тушь. И когда он небрежно вытер косметику, я заметил под его правым глазом родинку. Судя по тому, как он вел себя, он был айя. Вот только я с ним знаком не был, что, наверное, для аисэ было позорно. — Извините, я не знаю, как к вам обращаться, — признался я. — Новенький что-ли? Звать-то тебя как? — Маэфие, господин. — А. Маэфие. Точно… Сказал он это так, словно был со мной знаком и просто забыл мое имя, но я не был в этом уверен, поэтому поинтересовался: — Вы знаете меня? — Ну да. Эвидтэль сказал, чтоб мы тебя не трогали. И чего ты тут делаешь, Маэфие? — мое имя он как-то особенно выделил, из-за чего я чуть содрогнулся. — Просто гулял. Не хотел в комнате находиться. Его глаза заблестели. — Гулял? То есть заняться тебе нечем? — Ну да, — ответил я, тут же почувствовав укол вины за безделье. Мужчина вскочил с земли, схватил меня за руку и подпрыгнул, взлетев на крышу. Я завизжал, когда мои туфли соскользнули по черепице, но айя подтащил меня к себе и бросился бежать, не отпуская моей кисти. Он вломился в какое-то окно, толкнув раму, и проскользил по паркету, оставив меня посреди комнаты. Он принялся важно ходить по комнате, собирая куски тканей, он набрасывал их на манекен. Я пытался ему не мешать, рассматривал эскизы нарядов на стенах, небрежно набросанных карандашом и закрепленных булавками. Некоторые были раскрашены, некоторые смяты, на каких-то красовались подтеки. Это же портная мастерская. А значит… Я посмотрел на дидею, что уже магией сшивала брючный костюм, накиданный на манекен. Одежда была богато украшена золотыми выкройками и драгоценными камнями сапфира. Штаны со стрелками, сшитые с топом на тонких бретельках. Наряд слетел с портняжного и приземлился мне в руки. — Надевай. — Я? — А тут есть еще кто-то? — поинтересовался он, махнув ножницами, и отбросил их так, что они пригвоздились к стене. Я стал осматривать костюм: блестящие камни, золотые кружева, дорогая ткань. — Но это же явно одежда не для аисэ, господин. — Виены-Мараны ради, прекрати звать меня господином. Я разве старый? — Простите… — неуверенно сказал я. Он подошел ко мне и взял за подбородок. Айя был значительно ниже меня, где-то мне по грудь, поэтому, чтобы посмотреть в глаза, он дернул меня за ворот одежд. А потом погладил по щеке и уставился на меня, как на нечто инородное. — Похоже-похоже, — протянул он и выхватил одежду. А я не знал, куда деться, пока он напяливал на меня костюм и пиджак. — Выпрямись, — в его руки прилетела коробка. Он открыл ее и показал мне лежащие там туфли. Прекрасные, будто хрустальные, черно-синие туфли на шпильке. Их носок был украшен фиолетовыми камнями и золотыми блесками, втертыми в туфельку. На задней части красовался полупрозрачный сатиновый бант. Я охнул, задержав дыхание. — Нравится? — спросил айя. — Да. — Одни из моих любимых за последнее время. Померь. И он наклонился, поместил мою ногу в туфельку и, застегнув застежку, выпрямился. Оглядел меня с головы до ног. — Превосходно! Будто на тебя делали! — он захлопал в ладоши, — Надевай вторую и подожди немного. Он скрылся за шторой, а я, неловко стоя в комнате, рассматривал рабочие столы. Из всех рассказов, что я слышал, больше всего это место походило на мастерскую айя Юлимэа, где его ученики шили одежду для всех жителей Ольманди. А сам господин Юлимэа творил для самих сиятельных господ и элийской аристократии. По всему периметру комнаты стояли манекены. На столах лежали катушки с нитками, булавки, ножи и ножницы. На стенах висели рулоны с тканью и пробковые доски с прикрепленными эскизами. Когда айя вернулся, он был уже в красном платье без рукавов. С пышным низом, собранным множеством складок, из-под которых выглядывала сатиновая подкладка с желтыми блестками, что волочилась по полу. Его руки были украшены черными митенками с золотыми цепочками, а волосы не собраны. Видимо из-за шляпы с огромными полями, из-под которой выглядывала черная сетка, прикрывающая верхнюю часть его лица. Господин айя навесил на меня золотое ожерелье и нанизал на пальцы пару колец, напевая что-то себе под нос, довольно ухмыляясь. А потом схватил меня за руку и повел меня куда-то по коридорам Ольманди. В конечном итоге мы оказались в загонах для ездовых оленей-париша, в которых меня быть не должно. Ведь пользоваться оленями могут только аисэ получившие разрешение от айя Саталии, для чего нужна была как минимум весомая причина. Но, словно не зная этого правила, господин айя, показывая на фыркающее животное, невозмутимо сказал: — Садись! Я захлопал глазами. — Но я не умею ездить… — Ты сам не представляешь, что ты умеешь. Олени-париша — такие же дети ветра, как и мы. Поэтому юноши вацарали их и приучили. Говори с ними с помощью силы порождений. Айя погладил оленя, что ластился к его руке, пытаясь съесть ленты митенок. Зарываясь пальцами в зеленый мех, господин будто не замечал, что его одежду беспощадно жевали. — Неважно, — отмахнулся айя, заметив мой недоуменный взгляд. И когда он убрал руку, олень фыркнул, отмахнувшись крыльями у ягодиц, — Просто садись. В этот раз я уже послушался его. Я разместился на пояснице животного. А господин айя уселся впереди меня. — Вы же… Господин Юлимэа? — Получается, да, — усмехнулся он. Юлимэа схватился за ветвистые коралловые рога. И олень сорвался с места со скоростью ветра, вылетев из загона. Он поскакал по горам, минуя извилистый серпантин, что вел к Ольманди. Я даже не успевал рассматривать скалистые просторы, что окружали храм, закрывая глаза от того, как неприятно бились волосы Юлимэа о мои щеки. Когда мы оказались в лесах Терр Дью, что располагались в низинах гор, темп бега был заметно сбавлен. Олень рысью мчался по разъезженной лесной дороге, периодически хлопая крыльями. Летний лес цвел и пах. Я воодушевленно вдохнул полной грудью, осознав, что с тех пор, как стал аясэ, ни разу не выходил за пределы храма. А до того, как обрел дом, мои брожения по лесам были не очень приятными, но, как оказывается, хороши леса, как свеж воздух тут. И как шумит и свистит ветер в дикой природе. Я задрал голову, наблюдая за пышными хлопковыми облаками. Юлимэа усмехнулся и повернулся ко мне. — Оно и есть свобода и ветер, дитя мое. Я удивился и чуть еле заметно ойкнул. — О чем вы? Я ничего не говорил. — Знаешь, я все очень хорошо слышу. Ветер разносит слова намного дальше, чем ты можешь себе представить. — Но не из головы же? — изумленно поинтересовался я. — Мы дети ветра. Когда Аргентум злится, даже воздух становится тяжелым. Думаешь, я не услышу твои эмоции? Я поднял руку, коснувшись кончиками пальцев свисающей лозой крупных розовых цветков, что, как небеса накрывали дорогу. — Леса Терр Дью удивительны… Господин Юлимэа ничего на это не ответил, только усмехнулся, поправляя шляпу. Шуршание почвы под копытами, сменилось цокотом. Разъезженная дорога сменилась на каменную брусчатку. Пышных кроны деревьев, из-за которых раздавался плач цикад, заметно начал редеть. И когда я прикрыл рукой глаза, ослепленный солнцем, что до этого скрывала листва. Я отнял руку от лица и с отрытым ртом смотрел на величественный фасад Элия. Дома, что стояли вплотную друг к другу, искрились светящимися вывесками, витринами. По каменной дорожке вышагивали мужчины и женщины в дорогой одежде, даже не обращая внимания на слуг, что несли их пакеты, выдерживая идеальные осадки, когда открывали своим господам двери в очередной бутик. Кареты, запряженные оленями париша, мы ловко объезжали. А мальчишки, что их причесывали, провожали нас взглядом, думаю, дело было в нарядном Юлимэа. И будто в подтверждение этому на кристаллическом экране, что висел на многоэтажном здании, появилось его лицо с изящной надписью «Бар Виена — владения юношей вацарали.» Мы приехали к какому-то белому дворцу, окруженному садом с кустовыми розами и аккуратным белым забором из камня. Юлимэа спешился, помог мне слезть, а потом завел в особняк, попутно поправляя мне одежду и прическу. Музыка окутала меня, как только мы миновали порог дворца. За большими арфами на сцене сидели вацарали в костюмах, состоящих из шорт и жакетов. Юноши в облегающих платьях, бодро шмыгающие меж дидей, подавали напитки и закуски. На лентах, что висели над потолком, красовались дидейские нимфы. Я подозревал, что они тоже были юношами вацарали. Они раскачивались, на атласных лентах, как на качелях, плавно двигаясь под музыку. Иногда они спускались, путая руки в ажурных лентах, и танцевали перед аристократами, которые в благодарность за оказанное внимание прятали в ремешки на бедрах мальчишек золотые бумажки. Заприметив Юлимэа, некоторые парни из воздушных акробатов, помахали ему, игриво хлопая глазками. Когда один из этих танцоров опустился рядом с нами, я даже запаниковал, но тот нашептал айя Юлимэа что-то на ухо и, виляя бедрами, скрылся в толпе. Юлимэа схватил фужер с подноса и обернулся на меня, подавая руку. Я не понимал, что я здесь делаю. Вокруг меня крутились мужчины и женщины явно из высшего общества и те, кто получил должное образование, чтобы их обслуживать. А я аясэ, не посетивший ни одного занятия. — Не стесняйся, пей, — сказал господин Юлимэа, протягивая мне бокал. И я послушался, отхлебнув пряной жидкости. Айя увел меня под балконы, где было не так оживленно. — Господин… — Т-с. Не зови меня господином. Только по имени. — Но… — Ц, сказал. Слушай меня внимательно. Нужно соврать. Знаешь, сказать неправду. И ты не должен никому признаваться, что ты аисэ. — Но… — Тихо-тихо. Не привлекай внимание. Мы просто общаемся. Понимаешь, это сборище высокомерных придурков и идиотов будет у тебя в ногах валяться, если подумает, что ты айя. Я даю тебе возможность почувствовать это на своей шкуре. А ты можешь выпить для смелости и наслаждаться. — Меня раскроют. — Расслабься, эти суки не знают, как выглядит половина айя. Ты…ну скажем. Айя Эфала из свиты Аурума. — Вы шутите, господин Юлимэа? Айя Эфала правая рука Аурума? Как я… — я начал чуть ли не задыхаться от волнения, — Как я могу притворяться им? — Ц, просто Юлимэа. Заметив, что на нас смотрит девушка в белом костюме, волосы которой были заплетены в высокий пучок, украшенный бронзовой сеткой, господин Юлимэа доброжелательно ей помахал, прикрыв лицо непонятно откуда взявшимся веером, и шепнул мне: — Сейчас проверим, как ты усваиваешь материал. Та стремительно подошла к нам, поправляя заднюю часть фрака с пышной бертой. — Айя Юлимэа, вы как всегда великолепно выглядите, — сказала она и поцеловала тыльную часть его ладони, а он чуть еле заметно кивнул, когда она выпрямилась, — Что за очаровательная дидея рядом с вами? — Как же, госпожа Йораша, его сиятельство айя Эфала. Женщина выпучила глаза. А я сдержанно кивнул, пытаясь унять нарастающее волнение, что, как уже давно кипящая вода, выливалась из краев. — О, ваше сиятельство айя Эфала, прошу прощения. Юлимэа незаметно подтолкнул мой локоть. И неизвестная госпожа поцеловала и мою ладонь. — Вы так редко появляетесь в высшем свете. Только на своих закрытых вечеринках. Юлимэа кивнул, улыбаясь, проводил ее взглядом, а потом повернулся ко мне, как только белый фрак девушки затерялся в другой не менее богатой одежде. — Видишь, врать несложно. Дидее выше по званию аристократ должен целовать тыльную часть правой ладони. А та в ответ должна отдать поклон головой. Я испуганно уставился на него. — Но я не знаю титулов этих дидей. — Все тут ниже нас. Просто не забывай руку протягивать. Выпей, — Юлимэа сунул мне еще один бокал в руку, — Расслабься, я даю тебе такой раздор на веселье. Чуточку высокомерия. Плечи назад, подбородок верх. И не забывай, чем хуже видно радужку твоих васильковых глаз, когда ты их закатываешь, тем сильнее они жаждут твоего общения. Чем я не угодил господину Юлимэа, что он так надо мной издевается? От алкоголя, хоть и от такой небольшой дозы, у меня кружилась голова, но я стоял ровно, рассматривая, как лопаются пузырьки в ярко-золотой жидкости. Мне не весело. Вообще не весело. Я стою в костюме, который мне не по статусу, на каком-то непонятном мероприятии и притворяюсь тем, кем не являюсь. — Айя Эфала? — услышал я надменный голос по бок. Я обернулся на деловитого вида мужчину. Его резкие острые черты лица очень резонировали с нежной воздушной жемчужного цвета рубашки и пудрово-зелеными расклешенными штанами. Он снисходительно оглядел меня с головы до ног с холодным прищуром, что заставило меня попятится на пол шага. — Какой вздор! Я нервно сглотнул, оглядываясь по сторонам в поисках господина Юлимэа. Куда он пропал? Только что был рядом. — И что же вас заставило усомниться в том, что перед вами айя Эфала, господин Кейраса? — поинтересовался худой мужчина в пышном платье. Кожаный верх цвета корицы, украшали пыльно-розовые сатиновые ленты, плывущие за ним шлейфом, а коричнево-оранжевый низ из сияющей струящейся ткани, был собран на бедре пышным бантом, натянут на объемный подъюбник. Держа наперевес кружевной зонтик, он приблизился к нам, как плывущее облако: плавно и элегантно, придерживая свободной рукой подол. — А вы? — поинтересовался мужчина. — Весама Ду Корина, господин Кейраса. Знаю, что вы не обращаете внимания на других жителей дворца за исключением слуг вашего господина, но неужели моя личность настолько не стоит вашего внимания? — Прошу прощения, господин Весама. Я вас не думал встретить на таком мероприятии, — Кейраса видимо напрягся, но поклонился в унисон с мужчиной, что представился Весамой. — Вы ответите на мой вопрос? Кому-то в зале посчастливилось встретиться с айя Эфалой, чтобы утверждать, что это не он? — Весама обернулся на бальный зал, где стояла мертвая тишина, не считая колкого шепота, — И, как мне известно, кето верховных святейшеств айя Эфала не очень жалует на своих закрытых мероприятиях. — Это не господин Эфала, потому что господин Эфала мертв, — усмехнулся Кейраса. В зале послышались удивленные вздохи. Господин Весама нахмурился и поинтересовался: — Правда? Храм Ольманди не объявлял о смерти айя, как мне известно. Может мой сон был слишком крепок, что я не слышал, как звонил колокол на горах, но ведь, — он огляделся, — Никто не в курсе. — А это не вашего ума дело, господин Весама, — оскалился он. Я сжал руки, карябая ногтями тыльную часть ладони. Спасите меня кто-нибудь. В этот момент Весама аккуратно взял мою ладонь и поцеловал, по-аристократски. Мне показалось, что он пытается меня успокоить, будто бы заметив мою нарастающую истерику. Только я не понял, зачем ему это. — Айя Эфала, прошу простить наш шумный говор. Я сдержано кивнул, пытаясь не разреветься, и огляделся в поисках Юлимэа. — Вы кого-то потеряли, айя Эфала? — надменно спросил Кейраса. — Юлимэа, — неуверенно ответил я. — Вы приехали с айя Юлимэа? — удивленно охнула девушка справа от Кейрасы, принявшись активнее обмахивать лицо веером. — Да, но он куда-то ушел. — Пойдемте вместе поищем его, — улыбнулся Весама, протягивая мне руку. — Благодарю. Он повел меня на балкон, где стоял Юлимэа в окружении мужчин и женщин, но, заметив нас, он небрежно отмахнулся от аристократов, оскалившись на них в отвращении. И те, поспешили оставить его в одиночестве, будто из-за плохого настроения их могла настигнуть кара, и как только остались мы втроем, он закурил, развалившись на перилах. — Жестокая ты сука, Юлимэа, — внезапно сказал Господин Весама, растеряв нежность и доброту, с которой общался со мной, — Его там чуть не разорвали, но мы выяснили все, что требовалось. — Вот и славно, — сказал Юлимэа, — Чего бубнишь тогда? — Потому что ты делаешь гадости. Аргентум опять будет нас ругать. И пока я растеряно смотрел то на Юлимэа, то на Весаму. Первый заметил мою реакцию и, усмехнувшись, пояснил: — Это айя Ксаэрия. Мы всех обманули. «Весама» виновато улыбнулся, покрутив зонтик в руках. Я опустил голову, будучи не в состоянии контролировать поток текущих из глаз слез. — Святая Виена-Марана, я говорил, что не нужно впутывать в это аисэ, — Ксаэрия подошел ко мне и вытер слезы мягкими перчатками, — Прости нас. Айя Юлимэа дидея несносная. Его тут вообще не должно было быть, да? — Но у тебя же не было плана. Как ты собирался узнавать, знает ли эта тварь о смерти Эфалы? — Я бы придумал, как вывести его на чистую воду. А ты… Ты вообще как на ногах стоишь? Ты вчера выжрал сколько? — В этот момент уши господина Ксаэрии содрогнулись, — Кейраса уезжает. Видимо докладывать Новилише об произошедшем инциденте. Хочешь остаться? — Почему нет? У сук за дверьми из-за наших стараний есть что обсудить, не будут доставать, — айя Юлимэа посмотрел на меня, — Пойдем, выпьешь, расслабишься, раз ты такой ранимый. — Юлимэа! — цокнул Ксаэрия, — Аргентум узнает, будет рвать и метать. — Пусть выпьет мальчик. — Не впутывай аисэ в свои беды с головой, — Ксэария взял меня за руку, — Не слушай его, поехали. И я послушно пошел за ним. По большей части, потому что он был более настойчив. Не то, чтобы мне не хотелось оставаться с Юлимэа, но если бы за собой меня потащил именно он, я бы сопротивляться не стал в меру своего положения. И когда мы уже прилично отошли, Юлимэа крикнул: — Я бы аисэ в это и не впутывал. Нашел за кого переживать. Ксаэрия цокнул. Мы шустро прошли через бальную залу и вышли на улицу, где перед лестницей уже стояла запряженная карета Ольманди, что можно было узнать по флагам: на золотой ткани вышитые серебряной ниткой крылья за двумя дидейскими силуэтами. Искусная работа, отображающая величие господ храма. На крыльях перьев было ровно двенадцать, как айя. Придерживая подол платья, Ксаэрия запрыгнул в карету. А потом подал мне руку, втащив в экипаж. Вжимаясь в мягкие пуфы кареты, я старался не смотреть на айя Ксаэрию, потому что казалось, что разревусь, но в какой-то момент он утешающе погладил меня по руке. — Ты его прости. — Все в порядке, господин айя. Я просто очень испугался. Айя Юлимэа меня ни с того ни с сего вытащил из Ольманди и повез сюда, ничего не объяснив. — Юлимэа любитель принимать спонтанные решения. А страдают от этого все вокруг. Я в том числе, — усмехнулся Ксаэрия и подал мне бокал и налил туда алкоголь, — Понимаешь, у нас сейчас очень напряженные отношения с его верховным святейшеством Новилишей. И нам нужно было выяснить, имеет ли его кето отношение к нападкам на Ольманди. Я должен был это узнавать самостоятельно, но тут влетел Юлимэа… В общем получилось вот это все… Ты ведь Маэфие? — Да, господин. — Знаю, что ты совсем недолго при храме. Ни правил этикета, ни титулов не знаешь. Ты хорошо держался для дидеи, что в нашей светской мишуре ничего не понимает. — Айя Ксаэрия, по правилам этикета при приветствии нужно целовать ладонь того, кто находится выше по статусу, так? Но при встрече с кето его святейшества Новилиши вы поклонились. И он поклонился. За кого вы себя выдали? — За кето его святейшества Рикеллы. Рикелла — эро не представленный народу, потому что Новилиша слишком засиделся на правительственной табуретке. Никто особо не видел ни самого Рикеллу, ни дидей, что находятся у него в услужении, поэтому этот образ показался мне подходящим. А Кейраса слишком самовлюблен, чтобы опуститься до знакомства со своим коллегой. Ведь он кето самого Его Верховного Святейшества Новилиши. Я содрогнулся. — Простите, что лезу в ваши дела… — Ничего страшного. Если бы это тебя не касалось, я бы так и сказал. Я неловко смотрел на бокал. Я бы сжал его, но боялся сломать ножку. — Я, правда, могу это выпить? — Ну, я же предложил, верно? Я чуть пригубил. И скривился, замотав головой. А потом мелко задрожал. — Гадость. — Алкоголь из тарны всегда довольно горький. Но я такое люблю. Я в этом плане извращен, — Ксаэрия открыл шкафчик у его подлокотника, где лежали еще темные бутылки. И достал одну из них, — Сладенькая римца с цветами одатаны. Этот мне понравился. Он был сладким с легкой кислинкой, приятной молочной ноткой. И незаметно сам для себя стал потягивать бокал за бокалом в молчаливой компании Ксаэрии, который неспешно распивал первый. А я даже не заметил, как перед глазами начало все плыть. Мысли стали разношерстыми. Я пытался переварить одновременно все, что ютилось в моей голове. А голову из-за этого сжимало тисками. Я уложил голову на мягкий подголовник. Мой бокал выпал из руки, но мне было плевать. Я прикрыл глаза, посмеиваясь над звуком, дребезжащего стекла. Когда я проснулся, перед моими глазами была постель Альнеры, но на кем-то занятой кровати его самого не было. Я зажмурился, поморгал, пытаясь развеять сонливость, но, снова разглядев на соседней постели айя, поперхнулся, отвернувшись, будто там мог увидеть то, чего не стоит. И попытался подняться, но услышав за спиной бесчувственное: — Доброе утро, бусинка, — содрогнулся, грохнувшись на постель, и ударился головой о деревянное изголовье. Охнув, я перевел взгляд на сонного Аймию. — Господин Аймия, что вы тут делаете? — шепотом поинтересовался я. — Ну как… Пришел вчера вечером к своему любимому Альнерочке, а он весь на нервах, из-за того, что ты пропал. А я так не люблю, когда моя любимая бусинка нервничает. Он так плохо спит, когда переживает. А взамен на то, что я отправился на твои поиски, получил кровать в вашей комнате. С Альнерой вместе. Я в восторге. Теряйся чаще. Я раскраснелся. Будто услышал то, чего не стоило. И словно в подтверждение этой мысли, Аймия достал из-под подушки перо Альнеры и пощекотал им щеку. — И за какие такие заслуги эти оболтусы тебя споили? — Вы про… — Да, про шлюховатого бухарика, который трезвый бывает только первые пару минут после пробуждения и, дай Виена-Марана, он приложится только к бутылке, а не найдет дурманящую траву, которой заест алкоголь. И про неопределившегося бездельника, которому повод не нужен, чтобы угодить и подлизать кому-то из айя, ведь если вдруг он станет никому не нужен, он сядет в угол и будет плакать. На какое-то время я даже завис, пытаясь осознать, а точно мы говорим про одних и тех же айя. — Вы про господина Юлимэа и господина Ксаэрию? — Ты невероятно догадлив, — с явным сарказмом сказал он. — Вы, будто, не очень любите других айя. — Ты невероятно догадлив второй раз подряд, бусинка. — Почему? — Не за что. Моя работа: вас защищать. До остального мне дела нет: ни до айя, ни до Аргентума и Аурума. Наверное, можно сказать, что мне плевать на них. Я был удивлен, что подобная дидея была айя, но высказывать это было неуважительным. Я преобразовал, чуть смягчив: — И как вы тогда являетесь айя? — Обычно. Как и все. Пока мы приносим пользу, Аурум и Аргентум готовы терпеть каждого из нас, какими бы невыносимыми мы не были. Думаю, если бы Юлимэа не зарабатывал сотни тысяч виен за лунный цикл, никто бы не стал его тут держать. Ты не представляешь, какой он интриган. Столько проблем он создает и сколько врагов себе наживает. Я чувствовал себя неловко. — Вы рассказываете мне то, что явно не должен знать, вам так не кажется? — Нашел мне проблему. Скоро это перестанет тебя волновать. Я неспешно встал с постели, не понимая, к чему он, и направился в залы умываний, пытаясь забыть его слова. Аймия постоянно говорит мне что-то странное. То про смерть, то про нож… И я упустил возможность спросить, что он имеет ввиду. Я дошел до купальни. Выглядел я очень плохо. Волосы были в блестках. Косметика потекла и размазалась. Я быстро умылся, стянул с себя вчерашний костюм и взял с вешалки сорочку. Кем бы она ни была тут оставлена, надеюсь, меня простят. Собрав грязную одежду в охапку, я бросился к рабочим кабинетам, и, встав напротив массивной двери кабинета айя Левенты, я облокотился на стену и уставился на серебряные цветы, что обивали дверной косяк. Прошло достаточно большое количество времени. Я просто стоял, как статуя. Ноги затекли. Голова болела и гудела. Но я ждал, когда дверь откроется, смахивая слезы усталости. Наверное, меня накажут. Я же ушел, никому ничего не сказав. Я должен извиниться. И молиться, чтобы меня не выбросили отсюда. Вдруг из кабинета вышел Альнера, придерживая свитки, и удивленно уставился на меня. — Ну, рассказывай, куда пропал ты вчера. Я тут всех, кого мог на уши поставил. — Я не хотел. Я вообще никуда ехать не хотел, — затараторил я, а потом расплакался. Альнера вздохнул. — Да я же не ругаю тебя… Но поток моих слез было не остановить. Вытирая костюмом лицо, я пытался без дрожи в голосе объяснить, что мне жаль, что я заставил его волноваться. — Маэфие, у меня сегодня много работы. Давай ты успокоишься, и мы вечером с тобой поговорим. Я кивнул. — Извини, — пролепетал я. И ушел из кабинетов, направившись по коридорам Ольманди. Мне было тошно и горько, но я как-то сдерживался, чтобы не разрыдаться. Сам дивился. Где была эта сила воли при разговоре с Альнерой? Я дошел до ротонды и, не обнаружив там никого, заглянув в панорамную витрину, я прошел вглубь и уселся в самый дальний угол, прижимая к лицу пропахшую духами одежду. Может, мне и правда здесь не место? Заставляю Альнеру беспокоиться и доставляю неудобства. Занятия не посещаю. За время, что я живу в Ольманди, только и делаю, что вляпываюсь в неприятности. Какую пользу я могу принести нашим господам, если я ничем не занимаюсь? Я и не хочу. Рано или поздно мне придётся покинуть Ольманди. Меня отдадут в какой-нибудь знатный двор, и каждый сезон буду возвращаться в храм на какое-нибудь празднество вацарали, но уже не смогу назвать это место домом. Мне нравилось разговаривать с айя Эвидтэль, смотреть на него. Я бы хотел учиться только ради того, чтобы остаться у него в услужении. Но это ведь невозможно. В окружении молчаливых статуй в одинокой ротонде, где дидеи не предпочитали гулять, я решил, что, возможно, все мое «везение» до этого было не более чем самообманом. Мне ни в чем не везло: ни в мой самый первый приход, ни в дальнейшие встречи с айя. Я по прежнему обитал в крайне непредсказуемом мире под защитой не менее непредсказуемой элиты Ольманди, заботу которых сложно было охарактеризовать как нечто благодатное. Просто они были мужчинами выше по статусу, господами, от которых целиком и полностью зависела наша жизнь. И многие из них были несносны, жестоки и ветрены. И передо мной они обнажали все свои грехи, будто я кому-то из них перешел дорогу, а никто из аисэ этого не замечал. Или замечал, но предпочитал игнорировать. Видимо, Эвидтэль, действительно был воплощением добродетели, раз так хорошо он со мной обращался. Уже смеркалось. Я попытался подняться, но онемевшие ноги меня не слушали. Я зацепился за бра на стене и попытался подняться, когда она надломилась, из-за чего я упал, ударившись головой. За мной что-то заскрежетало. Я осторожно обернулся, стиснув зубы. Стена за мной медленно отодвинулась с каменным скрипом, открывая моему взору темную лестницу. Я заморгал. Это и есть та самая тайная комната? Какая-то неведомая сила потянула меня вниз. Не смотря на то, что мне было страшно туда идти, я спустился, пытаясь не обращать внимания на невыносимо громкое биение сердца. С каждым шагом мне становилось все спокойнее и спокойнее. Когда я спустился в большой темный зал, я уже почти перестал волноваться. Даже не сразу заметил, что нарядную одежду Юлимэа я оставил наверху. Увидел, как на пьедестале лежал сапфировый браслет. Я взял украшение в ладони. Такое же, как и у господина Эвидтэль, только с темно-синими камнями. И теплое. Это наш якорь. Когда ты будешь его видеть, ты будешь вспоминать, кто ты. Кто мне это сказал? Не могу вспомнить. Внезапно меня пронзило острой болью, будто в мое тело напихали с десяток мечей. Я покачнулся и сел на пол, забившись в угол, прижимая к груди браслет. — Маэфие! — раздался голос Эвидтэль. Он стремительно спустился по лестнице, чуть ли не подлетев ко мне. И обеспокоено заглядывая мне в глаза, погладил по плечам, а потом обхватил мое лицо. — Все хорошо, — ласково заулюлюкал он, перебирая перья, — Маэфие, я тут. С тобой. Я обнял его, ухватившись за одежду, и вдохнул сладкий аромат его духов. Точно… Я же и есть та дидея, которую он искал… Я прижался к нему, прикрыв глаза, а он осторожно поднял меня на ноги. — Пойдём-пойдем. — Выгляжу паршиво, да? — Ну что ты… Я натянуто улыбнулся, но и шага не смог сделать, как мои глаза захлопнулись, против моей воли, а ноги подкосились. До того, как я перестал соображать, я почувствовал руки Эвидтэль. — Я прогуляюсь на ночь. Не спится, — предупредил я Эвидтэль, надевая зимний плащ. Я взял лампу и спустился в входной вестибюль. Когда я отворил засов двери, услышал звуки шагов. — Куда это ты, на ночь глядя, Сапфир? Аймия придерживал за плечи двух мальчишек. Они поспешно отдали мне поклон, заметно засмущавшись, поэтому смотрели на меня исподлобья. Судя по халату, Алмаз только вышел из купальни, прихватив с собой бусинок. Аймия бездушно улыбнулся юношам и осторожно взял их ладони и по очереди поцеловал. — Спасибо, что составили мне компанию, бусинки, — он облизался, — Кремушек еще не впитался, я все съел. — Вам не нужна помощь в спальне? — робко спросил один из мальчишек. Аймия натянул улыбку и похлопал по плечам, отправив этим жестом их восвояси. — Доброй ночи, господа айя. Я сдержано кивнул и уставился на угрюмого Аймию. — Проветриться, — ответил я, — Пустишь? — Валяй. Мне-то какое дело? — Ты же зачем-то отослал своих бусинок, — усмехнулся я. — Подумал, что ты тут не один. Не хотелось мне очередное недовольство по поводу того, что я таскаю мальчишек в спальню выслушивать, — Аймия фыркнул и развернулся, — По-моему, в восточном крыле комнате была свободная кровать… — Ты айя, Алмаз. — И? Не вижу проблемы, пока меня рады там видеть. Я люблю проводить время в обществе дидей, которым я нравлюсь. Вам я не нравлюсь. Я не идиот, чтобы за две тысячи лет этого не признать. — Я люблю тебя, Алмаз. Он повернулся так, словно хотел свернуть себе голову, в отвращении оскалившись, а потом фыркнул. — Какая мерзость. Такой ты лицемерный, оказывается. — Я серьезно. Я всегда считал себя довольно бесполезным по сравнению с тобой. Особенно в последнее время. — Значит ты идиот, Сапфир. Я вообще хранителем грезы не должен был становиться. Я цепной раб, которого можно спустить, чтобы погрызть мразей, что Ауруму и Аргентуму неугодны. И просто убиваюсь вниманием дидей, которые видят во мне не то, за что вы меня принимаете. — Ты давно уже не раб. — Только ты так считаешь. Мы все рабы. Аурума и Агрентума. А они грез. Вспоминай мои слова, когда будешь выплясывать на очередном балу, который тебе не уперся, просто чтобы Аурум тебя по головке погладил. Аймия махнул на меня рукой и скрылся в коридоре. За столько лет я не привык к тому, как он тихо ходит. Я вышел на улицу и магией затворил ее с обратной стороны. Миновав сады, я принялся подниматься к скалистому берегу океана. Напрямую дорога была ближе, но я решил пройтись по потрепавшейся витиеватой лестнице, что мы меж собой называли «1000 ступеней на высокий берег», вспоминая, как однажды мы шли тут пару десятков столетий назад с Аурумом, Эвой и Ониксом, а последний не переставал ныть, что его опять потащили куда-то из Ольманди. Я помню, поднимаясь по месту, где раньше не было этой лестницы — только скалы — он, споткнувшись, взвопил: — На кой мы идем на эту гору?! Аурум повернулся, захлопав глазами, и ответил: — Я хочу там беседку. На отвесе. И лесенку туда. Я помню, как мы с Эвой долго смеялись, а Оникс до самого места не переставал закатывать глаза. Ноги его больше земли не касались. Он устал и решил, что больше и шага не сделает. Поэтому парил, а когда Аурум оборачивался, он делал вид, что все это время шел пешком, мигом поправляя растрепавшуюся от полета одежду — негоже айя из свиты Аурума парить, когда его господин идет пешком. Мы с Эвой сразу поняли, что Аурум по звукам шагов смекнул, что один из нас на лету. И специально поворачивался резко и спрашивал, чего Оникс такой запыханный, пока тот пытался оправдаться. Тут на самом деле и не было тут тысячи ступеней. Оникс был уверен, что мы с Эвой дали этой лестнице такое название ради издевки над тем случаем. И постоянно бубнил, что их тут всего 156. Но к тому времени, как он смог нам это доказать, это название уже прижилось. Высокий берег Аурум почти не посещал. А вот мы с Эвой сюда ходили частенько. И чуть поодаль даже посадили семечки. С тех пор они уже прилично разрослись. И даже уже успели состариться. Сколько было деревьям, что из них выросли, я уже не помню. Зато в моей памяти навсегда останется, как Эва объяснял, какой смысл он вложил в эту посадку: знаешь, это дерево такое странное. Оно может расти только в горных породах, так как только из них получает необходимые минералы, но его корни слишком слабы для гор. Поэтому в природе оно, как паразит, растет только рядом с чем-то. И представь, есть дерево, которое не против такого соседства, массивное, с плотным корнем, и, зачастую, если растет в низинах, убивает фундамент, но минералы гор для него бывают токсичны. Вот они неплохо существуют вместе. Мориста и одатана. Мориста забирает все питательные вещества из почвы, а одатана позволяет ей расти. — А кто из нас мориста, а кто одатана? — спросил я, когда мы закопали семечки. — А ты как хочешь? Я не ответил. Откровенно говоря, я думал что Эва слишком сентиментально к этому относится. Но молчал. Смотря, как рьяно разбиваются волны об острые скалы, я сидел на широких перилах беседке и рыдал. Ежась от холода, я подрагивал, глядя на старые деревья. Тонкая мориста обвилась вокруг одатаны, которая не пышно цвела. Сколько им было? Тысячу лет? Почти две? Я не помню, но только сейчас я понял Эву. Среди нас нет ни мористы, ни одатаны. Мы просто были вместе. И друг без друга нам было тяжело. И разве я могу его оставить, просто из-за своего эгоизма? Я содрогнулся, когда услышал, как беспокойно шумит ветер в низинах, и обернулся на Ольманди. Что-то происходит. Я слез с перил и сделал несколько шагов, приложившись к колоне, почувствовал, как меня неприятно знобит. Вернуться? Зачем? Я не хотел возвращаться. Но ведь… Я затушевался, глядя на поцарапанные мной же ладони и снова поднял голову. В комнате до сих пор горел свет. Эва до сих пор не спит… Ждет меня. Я стремительно бросился вниз по лестнице, но внезапно, повернув по узкому серпантину, я столкнулся с кем-то. И отшатнулся, уставившись на дидею, которой на территории Ольманди точно быть не должно. Прикрылся плащом, как коконом, не желая в спальной одежде показываться посторонним. — Господин Кейраса? Я попятился, но лестница не дала мне сделать размеренного шага, поэтому я испуганно уставился на мужчину передо мной, не понимая, как разговаривать с аристократами без Эвы. Что вообще тут делает Кейраса? — Это земли юношей вацарали. Вы не можете сюда явиться без приглашения. — Ненадолго. — Что? — Ненадолго это земли юношей вацарали. Новилиша планирует стереть это место. Мои глаза обеспокоенно забегали. — Это останется в фантазии Его Святейшества Новилиши. И вы прекрасно это понимаете. Оттолкнув Кейрасу, я начал спускаться по лестнице. Но остановился, когда мои уши содрогнулись от эмоций вацарали, что раздражали воздух. Это… Алмаз злится? Это не к добру. Что-то происходит. Что-то очень нехорошее. Я повернулся на Кейрасу, приподняв бровь, ожидая ответа, на мой немой вопрос. — Я не с ними. — Не с ними — это с кем? — С веркалками. Его святейшество Новилиша стал полноправным владельцем ожерелья млечного пути. И теперь его ничто не остановит. Аргентум Ольманди прильнет к его ладони, даже если ради этого придется запереть его в клетку, а весь Ольманди перевешать на площади. Но не вас. Если вы примите мою помощь. Я тут ради вас, айя Эфала. Помочь вам. Уберечь вас от рук Новилиши. — Я не нуждаюсь в вашей помощи. Я айя. Часть Ольманди. И я уж точно не приму помощь от эро, ради какой-то мнимой безопасности. — Вы не понимаете, господин Эфала. Когда его рука потянулась ко мне, я ударил его по лицу. — Я на сквозь тебя вижу, — холодно сказал я, — Даже не пытайся приближаться ко мне. Он смотрел на меня исподлобья, скалившись, прижимая ладонь к покрасневшей щеке. — Почему? — спросил он, — Почему ты ведешь себя так, словно я ничего в твоих глазах не стою? — Потому что так и есть. Земля резко пропала из-под ног, я упал, ударившись лбом о ступеньку. Я сразу почувствовал, как щиплет бровь, из-за чего я прищурился. Когда попытался подняться, меня схватили за волосы, а я зацепился пальцами за каменные ступеньки, ободрав пальцы. Кейраса подтянул меня к своему лицу, а я встретившись с его взглядом, плюнул, прямо в его нахальное лицо. После чего я покатился кубарем вниз. Острые ступеньки ломали мне кости. Я пытался цепляться. Но только кромсал фаланги и ломал их. Как только избиение лестницей закончилось, я понял, что не могу подняться. Колени были сбиты в кровь, на руках не было живого места. Некоторые ногти обломались под мясо. И я всхлипнул, когда надавил на пальцы собственным весом, попытавшись хотя бы привстать. Больно. Суставы болят. Подушечки кровоточат. — За что вы так со мной, господин Эфала? Я недостаточно стараюсь? Я грезил вами, но так и не смог добиться вашей благосклонности. И что теперь? Вы валяетесь в грязи, в крови. А я по-прежнему кето Новилиши, который сравняет ваш храм с землей. Я почувствовал, как в глазах начинает темнеть. Вот так я и умру? В компании этой скотины? Я же передумал… Эва… Эва прости меня… Очнулся я в своей комнате. Не в той, где вдоль по стенке стоят узкие кровати для аисэ. Тут в центре висел балдахин над огромной постелью. На комодах стояли бюсты, на которых висели золотые ожерелья и колье. Гипсовые руки, на которые были нанизаны кольца. И шкатулки. Я знал, что в них лежат серьги и менее любимые украшения. Большие шкафы. Из одного приоткрытого вываливались черные кружевные пелерины. Кажется, я сам его не закрыл, когда уходил. У ног сидел Эвидтэль. Он что-то рисовал черным гранитом на холсте, на меня не поглядывая ровно до тех пор, пока я не поднялся, рассевшись на диване, и бесформенным взглядом уставился на дымящуюся чашку, что стояла на столике рядом. Эвидтэль неспешно пересел на пол, передавая мне кружку, он поглаживал мои стопы. Я неловко взял фарфор и уставился на незаконченный холст, где четко разглядел свою спящую фигуру. — Я долго спал? — Не заметил, — пожал плечами он. Я услышал, как позади меня зашелестела ткань. Сразу понял, что он магией приподнял штору. — Смеркается уже. — Я весь день провалялся? — Всего весь день, — поправил меня Эвидтэль. А я уставился на клубни пара чая, не слушая Эву. Он что-то мне рассказывал в своей типичной спокойной манере. А я пытался смириться с мыслью, что теперь я айя. Ровно с того момента, как взял сапфировый браслет, который на протяжении двух тысяч лет носил айя из свиты Аурума. — Аурум! Аурум знает? — подорвался я, скинув одеяло. — Ты меня совсем не слушал, да? — Да. Он усмехнулся. — Сказал, что увидится с нами, как тебе станет лучше. Я схватился за волосы. — Кошмар. Он сильно расстроился, когда я умер? Эвидтэль поднялся на ноги и взял меня за плечи. — Спросишь. Лучше скажи, что случилось в ту ночь, когда ты ушел. Я замер. Мои глаза беспокойно забегали. И как мне в этом признаться? Как мне сказать дидее, которая любит меня больше жизни, что я свалил, чтобы прыгнуть со скалы, а потом передумал, но меня убил кето Новилиши? Я услышал шум в главном зале, который избавил меня от необходимости объясняться. И мы в унисон обернулись на дверь. — Алмаз? — неуверенно прошептал я, — Это же Алмаз? Эва кивнул и спешным, но плавным шагом, направился в мезонин. Я, споткнувшись о свою ночную синюю сорочку, кинулся за ним. Мы вышли в главный зал, где окруженные колоннадой, стояли Алмаз, Хризолит и Топаз. Последний прислонившись к одной из колон сложил руки на груди исподлобья глядя на неизвестную мне дидею, а остальные держали руки на оружии. Хризолит натягивал тетиву золотого лука, сжимая пальцами прозрачную стрелу. Алмаз опирался на огромное лезвие, которое вонзил в плитку, так, что она раздробилась под весом оружия. Он скучающе зевнул, когда мы с Эвой рука об руку спустились, и закатил глаза. Я проигнорировал отношение Аймии. И столкнулся с взглядом Хризолита, который чуть опустив лук, тихо поинтересовался: — Сапфир? Я кивнул и оглядел потрепанного мужчину. Не смотря на свой небрежный внешний вид, одежда незваного гостя была непростая: серо-черная упрощённая ряса чуть выше колена, с пышными штанами и побитыми сапогами на фигурном каблуке, — все что носится дидеями высокого положения, служащим при верхнем дворе, теми кто пользуется эрийской благосклонностью. Высшая аристократия. Все то, что мы в храме Ольманди на дух не переносим. — Кто вы? — надменно спросил я, чуть выступив вперед Эвидтэль. — А вы? — с отдышкой спросил мужчина. — Я предпочитаю в мере своего положения получать ответы на вопросы, которые я задаю. Я айя из свиты его сиятельства Аурума Одэны, Маэфие Ви Моририка. Мужчина выпрямился, когда я представился. И мы молча уставились друг на друга, будто собирались столкнуться лбами. — Я хочу увидеться с вашим господином. — Все хотят, — усмехнулся я, — Время его сиятельства Аурума — желаемый ресурс элийских аристократов. И боюсь, если бы наш господин растрачивал его на каждого оборванца, что вваливается в Ольманди, мы бы не видели его денно и нощно. Дам совет: перед тем, как просить общества нашего господина, удосужьтесь, чтобы его правая рука хотя бы знала ваше имя. Мужчина натянуто улыбнулся, но молчал. Я начал неспешно подходить, ритмично отстукивая туфлями на низком каблуке по плитке. И с каждым шагом, что звонко разливался по главному залу, я чувствовал, как сейчас с упоением вонжусь ему в шею холодным отказом. А потом буду наблюдать, как щиты и мечи наших господ выкинут его за дверь. Но сделать мне этого не дал мягкий голос: — Что здесь происходит? Я замер. Легкие сдавило. И я обернулся. Наверху лестницы в меховом халате, украшенным золотыми перьями, за которым красовались бежевые кружева ночной сорочки, облокотившись на перила, и, наклонив голову на бок, так, что его песочные волосы, перекинутые на одну сторону, обнимали его щеку и плечо, стоял Аурум. Сонно щурясь, он снисходительно оглядел нас. Лауска, Кайлафа, Эвидтэль и я поспешно поклонились. А вот Аймии было все равно. Как обычно. — Аурум, у нас тут… — начал Хризолит, указывая острием стрелы на незваного гостя, — Вот… — И чего оно хочет? Незнакомец смотрел на Аурума с открытым ртом, и даже после того, как он задал вопрос, хлопал глазами. — Наш господин задал вопрос, — оскалился Хризолит, натянув тетиву. — Выходите за меня замуж. Мне показалось, что Хризолит чуть от шока не пустил стрелу. Порушив неловкое молчание, Аурум рассмеялся почти истерически, задрав голову. Он выпрямился, поправляя волосы, а потом медленно направился вниз, причитая: — Вы заявились в мои владения, на ночь глядя, перебудив все мои мечи и щиты, чтобы позвать меня замуж? А вы интересная дидея. И по моему нескромному мнению очень глупая. Кто вы вообще такой? Должен же я знать имя самоназванного жениха. — Его Верховное Святейшество Рикелла, Аурум Одэна. Как только Аурум спустился в залу, Аймия, метнулся за его спину. Не сводя взгляда с Рикеллы, он тащил за собой массивный клинок, который царапал мраморную плитку с противным скрежетом, хищной птицей выкруживая по пятам нашего господина. А мы отступили, внимательно наблюдая, как высокая ивовая фигура Аурума подходила к эро. Я боялся даже дышать, когда глава Ольманди остановился в паре метров от него. — Тот самый правитель, которого на цепь посадили, потому что у него проблемы с головой? — поинтересовался Одэна довольно язвительно. — Это все слухи, распространённые Новилишей. — Не сомневаюсь, что он на такое способен, но пока что ваши поступки не доказывают, что вы говорите правду. Рикелла заметно затушевался и отвел взгляд, будто бы стесняясь нашего господина, но выдохнул и уверенно сказал: — Я хотел попросить вас свергнуть Новилишу. Я знаю, что его действия и вам досаждают. Просто… Вы так прекрасны, Аурум, что… Я сказал, не думая. Аурум снова звонко рассмеялся, приложив ладонь к груди. Но резко оборвался, прищурившись, и строго отрезал: — Я отказываю. Элите Ольманди запрещено вступать в отношения. А вот насчёт восстания подумаю. Я такие решения самостоятельно не принимаю. А теперь прочь с глаз моих. Провожать не буду. Много чести. Дверь отворилась легким взмахом руки Аурума. Но Рикелла уходить не спешил. Он бесстыже пялился на Аурума, ничего не говоря. Но когда сделал шаг к нему, Кайлафа поднял лук, Лауска выставил руки, а Аймия стремительно подкинул клинок, заставив его парить над макушкой Рикеллы. — Мои мальчики немного злы спросонья, — отшутился Аурум, по очереди оглядев оруженосцев. — Аурум, я сейчас кину и уйду, — прошипел Алмаз. — Не позорь меня, Аймия, — шепнул Аурум, потянув Аймию указательным пальцем за его ошейник. — Перед эро? — Алмаз одернулся, из-за чего Аурум отпустил его, — Не смешите меня. Мне вредно много смеяться. Аймия махнул кистью, и оружие вонзилось в пол слева от Рикеллы, отрубив ему часть рукава рясы. Но тот и бровью не повел, хотя перевел взгляд на разбитый мрамор. А потом протянул ладонь, не сделав и шага, полагая, что еще приблизится к Ауруму и точно словит то ли от Хризолита, то ли от Алмаза. — Ваше сиятельство Аурум. Аурум подал руку, будто бы с легким пренебрежением. И Рикелла придержав его пальцы, прильнул губами к костяшкам. — Доброй ночи. И, развернувшись, Рикелла ушел, после чего входная дверь громко захлопнулась. Лауска и Кайлафа снова поклонились, поприветствовав нашего господина уже чтобы перейти на более личные обсуждения. — Доброй ночи, Аурум Одэна, — сказал Хризолит, — Мне жаль, что мы вас разбудили. — Не переживай, Хризолит, — мягко произнес Аурум, — Меня редко эро веселят, было на что посмотреть. Вообще я и не вышел бы, если бы не услышал прорезавшийся голос моей правой руки, — Аурум повернулся ко мне, и я покорно склонил голову под его мелодичный смех, — Ну привет, Сапфир. Что думаешь, выиграем мы войну с Новилишей? — Почему вы спрашиваете это у меня? — Потому что ты мой любимый айя, — он невесомо повернулся на цыпочках, придерживая меховой пеньюар, — Пойдем бить в колокол, раз уж ты здесь. Ты не против? Я скромно кивнул, последовав за Аурумом, и обернулся на недовольного Аймию, который куда-то с противным скрежетом поволок свой клинок. — Я тебе нож должен? — спросил я. Аймия остановился, посмотрел на меня, запрокинув голову. — Было бы неплохо, хотя я тогда пошутил. Лауска подошел ко мне и похлопал по плечу, чуть кивнув, в приветствии. — И я рад тебя видеть, Топаз. — Алмаз, как ты смеешь попрекать Аурума! У тебя совсем совести нет! — разразился Хризолит, следуя за Аймией. А я неловко стоял, осознавая, что ничего не изменилось, кроме того, что я поспал в комнате, где есть кто-то кроме меня и Эвы. Мы поднялись в мезонин и встали в центре под куполом. Аурум притопнул ногой по цветному мрамору. Круглая пластина поднялась под потолок, а стеклянный купол открылся. Мы вышли на крышу и, обогнув башню вдоль стены по узкому балкону, оказались в колокольне. Я обхватил веревку и дернул шесть раз. Колокольный язычок столько раз и ударился о металлические стенки. И я с облегчением выдохнул. Как только звон утих, Аурум вышел обратно на балкон и облокотился на широкие перила. Его золотые волосы тут же подхватил ночной ветер. Рукава ночного пеньюара невесомо колыхались, ударяясь о его бедра. И я тут же почувствовал укол вины, что он стоял босой. — Аурум, ничего, что вы в ночном белье? — обеспокоенно поинтересовался я. — Чего вы там не видели, Сапфир? Эвидтэль сдержанно похихикал в сжатый кулак, прильнув ко мне. — Аурум, я кое-чего не понимаю. Зачем Гранат и Агат пытались выяснить причастность Кейрасы к смерти Эфалы, если вы могли спросить у меня? Аурум вздохнул. А Эвидтэль отстранился. И я четко чувствовал на себе его взгляд. — С подачи Рубина мы испугались, что ты не скоро вернешься. — Почему? — По той же причине, по которой Гиацинта подолгу не бывает, — тихо признался Эвидтэль. Я поджал губы и крепко сомкнул руки. Почувствовав, как между нами воцарилось неловкое молчание, я попытался вернуть себе спокойный вид. — Давайте спускаться. Время уже позднее. Мы и так вас разбудили, Аурум. — Сапфир, мы так и не нашли тело Эфалы. Не мог бы ты подсказать, где оно? Я покачал головой. — Простите, Аурум. Не знаю. Меня убили в месте, где бы вы его нашли. Если это не так, тело перепрятали. Мы спустились обратно в мезонин, я заметил, как в холе собрались полусонные любопытные аисэ, которые стыдливо прятались за колоннами. Обычно после грохота колокола тут собирался полный зал желающих посмотреть на нового айя и узреть наших господ. Но время было позднее. Многие явно видели десятый сон и либо не хотели покидать теплых постелей, либо не слышали звона. Лишь самые любопытные выползли. Аурум гордо вышел к краю лестницы, так, чтобы видеть весь главный зал. — Мы вас разбудили, мои дорогие аисэ? — поинтересовался он. Мальчишки заохали, чуть высовывались восхищенно перешептываясь. — Прошу любить и жаловать. Его сиятельство айя Маэфие. Я кивнул в полупоклоне. — Доброй ночи, аисэ. Прошу простить, нам пора откланяться на сон. Мальчишки заметно затихли. Мы с Эвой поклонились, попрощавшись с мальчишками, и сопроводили Аурума в его покои. Расходясь у золотых дверей комнаты, Аурум обнял нас обоих, целуя в лоб напоследок. И скрылся в своей комнате, размахивая меховым пеньюаром из стороны в сторону, будто был прилично подвыпившим. Но на деле Аурум в неформальной остановке частенько передвигался только так. И меня искренне смешило, что Гранат ему подражал: он так ходил всегда: вальяжно, развевая за собой накидку, покачиваясь юной вишней на свирепом ветру. Мы вернулись в мои покои. Я сел перед туалетным столиком и уставился на свое отражение. Заметив, как Эвидтэль переодевается в ночную сорочку, что до этого лежала на пуфике, я уже глядел на его отражение: он развязывал волосы, сплетенные в хвост, что был заколот золотой шпилькой, снимал с себя парадное платье и снимал украшения. — Чувствую себя странно, будто ничего не изменилось, но все не так. — Так бывает после слияния с грезой. — Я понимаю. Эвидтэль подошел сзади, положил руки мне на плечи, поглаживая ключицы пальцами. И уткнулся в макушку. — Я соскучился, Эфа. Как увидел тебя, не мог дождаться, пока ты найдешь этот браслет, — прошептал он и, отстранившись, сказал: — Давай я тебя переодену. Я кивнул и захотел снять браслет, но замер, рассматривая крупные камни сапфира на белом золоте. Это наш якорь. Когда ты будешь его видеть, ты будешь вспоминать, кто ты. Я крепко зажмурился. А кто я? Когда я открыл глаза, я уже был не в своих покоях, а в роскошной зале. Полумрак освещал лишь четырнадцать наряженных манекенов, из-за темных кулис, висящих вдоль стен, слышалось легкое дребезжание струнного инструмента. — Почему я один? — раздался голос из-за одной из кукол. В этот момент некоторые из манекенов повалились на пол и разбились в дребезги, перемешавшись с одеждой. Но первая, вторая, третья, шестая, восьмая и двенадцатая кукла лишь покачнулись, украшения с них спали и раскололись. Я метался из стороны в сторону с каждым оглушительным треском. И когда неразбериха утихла, неестественным голосом спросил: — Ты — это кто? Один из оставшихся манекенов, облаченный в темно-синие одежды, упал почти бесшумно, в отличие от остальных, открыв моему взору зеркало. — Я — это ты. Я уставился в отражение: высокий юноша с длинными вьющимися волосами, мокрыми и скомканными, а ночной темно-синий пеньюар был потрепан, но вот только это был не я. Я осторожно ощупывал пружинистые локоны, прижимая их к худым щекам. — Это не я. Это не я! Я зажмурился, крепко-крепко, что нос заболел, а под глазами пошли круги. — Меня зовут не Маэфие! Я пришел в себя, я сидел в кресле, в оранжерее, в окружении айя и наших господ, что так же восседали на тронах расставленных друг напротив друга в круг. Справа сидел Эвидтэль, слева Аурум. — Начнем сбор хранителей грез, — раздался суровый голос Аргентума. И я повернулся на нашего господина, его Сиятельство Вэара. Мятно-зеленые волосы были собраны в высокий шиньон, заколотый шпильками. Он всегда был узнаваем из-за формы своих пыльно-голубых крыльев. Они вились вокруг его головы, концы стремились к небу, из-за чего ему было не очень удобно носить тиару, но он все равно это делал, хотя его статус позволял ему заявиться на светский вечер без одежды и не получить ни одного косого взгляда. Но Аргентум был дидеей утонченной, что могла потягаться в аристократичности с любым ныне живущим. Его серо-голубая струящаяся юбка в пол, покрывала ноги, но строгий корсет придавал его образу вульгарности, хоть и был без глубокого декольте, однако шея и плечи были открыты, на блестящей коже почти не были видны серебряные цепочки. — Гранат, Агат, Яшма, Гиацинт, Хризолит, Топаз, Оникс, Аметист, — произнес он. Юлимэа, Цайора, Ксаэрия, Саталия, Кайлафа, Лауска, Ревелика и Левента по очереди вставали после каждого слова своего господина в том порядке, что был обозначен самыми первыми Аурумом и Аргентумом, отдавали сдержанный поклон и снова садились на свои места. Как только эта приветственная церемония окончилась, все восемь дидей из свиты Аргентума в унисон сказали: — Со всем почтением, Аргентум Вэара. А после уже Аурум обвел всех взглядом и заговорил: — Рубин, Сапфир. Мы с Эвой поднялись в унисон и так же поклонились и сели. — Алмаз, Изумруд, — продолжил Аурум. И после того, как Аймия и Паэрис сели, мы в четыре голоса прокричали: — Со всем почтением, Аурум Одэна. — Вы все прекрасно выглядите, мои мальчики, — сказал наш господин. — Благодарим, Аурум, — уже вместе со всеми айя сказали мы, пока Аргентум отхлебывал чай из чашки. — И для чего мы тут собрались, Одэна? — Порадоваться нашему полному составу, конечно же. Сапфир, мы все рады, что ты вернулся. Я кивнул. — Благодарю, Аурум. — Но, конечно, причина есть и более весомая. Нам пора кончать с Новилишей. После твоего отказа он как с цепи сорвался. И я не хочу ждать очередного его сюрприза. Собственно, нам нужно принять решение: идем мы на эту войну или нет. — Тоже мне, дискуссия, — с иронией оскалился Аймия, — Дайте мне нож, два солнечных небесных состояния, и я прикончу эту ошибку госпожи Виены-Мараны. — Я ценю твой боевой настрой, Алмаз. Но, боюсь, влияние Новилиши во дворце слишком велико, чтобы нам простили эту дерзость, — мягко сказал Аурум. — Будто это нас когда-то волновало. — Нас это всегда волновало, просто обычно мы игнорировали эти волнения, — усмехнулся Хризолит, потягивая вино из ажурного бокала. — И почему не можем сделать этого сейчас? — У нас последнее время не очень устойчивое положение в Элие, — начал Паэрис, натужно скалясь, — Мы терпим убытки. И наш черный бизнес покрывает их ровно в ноль. Мы, конечно, привыкли к шаткости нашего положения, но никак ни к отсутствию виенов. Меня это пугает. Неужели Новилиша может настолько ополчить аристократию от нас? — Мы выходим в нули, Изумруд? — холодно спросил Вэара, — Почему я узнаю об этом только сейчас? Аметист! — Прошу, не гневайтесь, Аргентум. Я узнал об этом только в отчете лунного цикла, — неестественно улыбаясь, сказал Паэрис, — А Аметист не занимался городом в этот период. И тут работа есть. — Лунный цикл — это мало. Это временная просадка, так? — Вы знаете, что наш рынок непредсказуем. Вы правы. Упадок в пару лунных циклов нам погоды не делает. Есть еще заработок Граната и Яшмы, который не даст нам уйти в минус, акции Сапфира и Рубина выдают результаты стабильно от оптимальных до хороших. А услуги Оникса будут пользоваться спросом, пока в Элие есть его архитектура. Но я переживаю, потому что просадка пошла после нашего конфликта с Новилишей. Не будет ли становиться хуже с его подачи? — С учетом всех наших активов и пассивов, на сколько процентов мы просели по сравнению с лунным циклом до вмешательства этого эрийского выродка? Паэрис нервно улыбнулся, что было первой естественной эмоцией, которую он выдавил за все собрание. У Изумруда всегда был странный эмоциональный диапазон. Он мог улыбаться, когда Аурум и Аргентум его ругали, мог смеяться, когда кто-то из айя ссорился, хотя ни то, ни другое ему не нравилось. И это было не от нервов. Просто Изумруд был странной дидеей, характер которой, как однажды сказал мне Эва, обжигал ледяной водой. И я считал, что это довольно точное описание его личности. — На шестьдесят шесть процентов, ваше сиятельство Аргентум Вэара. Чашка в руке Аргентума лопнула. Я заметил, как Паэрис дернулся, неестественно закатив глаза. — Большая часть этого заработка — работа Граната и Яшмы, а в ноль мы вышли благодаря ночному рынку? — Верно, Аргентум. — Я придушу его. Насколько обвалился ночной рынок? Паэрис заметно забеспокоился. Видимо, он надеялся, что Аргентум этого не спросит. — На сорок три процента, Аргентум. — Мало того, эта сука влезла в наши бизнеса, ей еще и черные наши удалось обвалить. Это-то каким образом? Как Новилиша смог убить наш нелегальный денежный оборот? Объясните мне немедленно, как он влез в эту деятельность! — Полагаю ровно по той же причине, по которой и в другие. Он настраивает аристократов против нас, и они перестают пользоваться нашими услугами. Элий всегда подозревал, что ночной рынок принадлежал Ольманди. Кто еще кроме нас может этим заниматься? — Изумруд, переделывай документации, мы подстраиваем обвал нашего рынка. И выходим как конкуренты. — Понял, Аргентум. — И мы повышаем цены в три раза, в связи со сложной добычей. Ты понял, как варьировать ценообразование? — Да, Аргентум. — Ты это все должен был сделать не с моей подачи. Ты ведешь этот бизнес. — Извините, Аргентум. Аргентум ловко отдавал приказы, касательно ночного рынка. Вэара не знает жалости, он властен и авторитетен. Он привык держать все под контролем, и пресекать любое посягательство на его порядок. Обычно на корню. Оно не удивительно. Он — одна из первых дидей в храме, не считая Аурума. Обычно Аргентум придумывал планы, но оставался тем, кто всегда прятался в тени, а лицом его решений и планов являлся Аурум, способный утихомирить толпу своим величием. Я бы назвал их синтез каким-то животным брачным союзом, где Аурум выступает в роли императора: он обаятелен, харизматичен и не боится идти по головам, — а Аргентум — императрица: хитер, расчетлив и прагматичен, но при этом ему присуща эта холодная истерия, подобная той, с которой птицы-калолинэ защищают своих отпрысков. И я это искренне уважал, ведь этими отпрысками для него были мы: айя и аясэ. Он все делал для благополучия Ольманди. И гневался, когда его рушило что-то извне. А мы, будучи свитой, старались делать все для спокойствия наших господ. Вэара подпер пальцами висок, когда высказался, и нахмурился, поглаживая меховую накидку, что лежала у него на коленях. — Ты уверен? — поинтересовался Аурум, — Мы можем из этой ямы не выбраться, если все пойдет не так, как ты хотел. — Я всегда получаю, что хочу, — оскалился Вэара, — Получал и буду получать. Гранат, Яшма, вы должны будете пустить слух, что оборот нелегальщины накрылся из-за наших убытков. Раз эта сука хотела нас разорить, сделаю так, чтобы он в это поверил. — Вэара, это безумие, — сказал Аурум, — Если мы не восстановим нашу чернь, то эти слухи нам хуже сделают. Ты наши публичные дела ставишь под угрозу. Успокойся, пожалуйста. — Мы несем убытки! Убытки, лишь потому что одна сука из себя много возомнила! Я в порошок его сотру так, что его Виена-Марана назад не примет. — Стоит ли так волноваться из-за нескольких сотен тысяч виен? — залепетал Аурум, — Убьем Новилишу, посадим на трон Рикеллу, и все наладится. — Что ты сказал? — переспросил Аргентум, — Кого мы посадим на трон? Эро? Ты хочешь, чтобы мы своими руками посадили эро на трон? — А что не так? Ты же бесишься с Новилиши. Так давай устраним его. — Нет, Одэна! — крикнул Аргентум, — Я не собираюсь своими руками предоставлять правительственную табуретку очередной мрази, что будет готова порвать этот остров на лоскуты. Я выступлю против Новилиши, я прикончу его сам, если это потребуется, но я не буду соучастником государственного переворота во главе с эро. Никогда! Слышишь меня? Рикелла может взойти на трон, когда мы убьем Новилишу, но мы не будем помогать. Если мы лезем в государственные дела, то только как незаинтересованная в будущем правителе сторона. — Не лучше бы посадить на трон того, кто нам нравится? Аргентум громко ударил кулаком по подлокотнику своего кресла так, что все айя содрогнулись. — Ты помнишь последнее наставление Ее Святейшества Ростаны? — Не примыкать к эрийской кормушке, не пользоваться государственной благосклонностью. — А ты чем занимаешься? Рикелла… Раз Его Святейшество Рикелла не пытался показаться в высшем обществе, может он не стоит твоей защиты, Одэна? Святая Виена-Марана… Госпожа Ростана, простите его, прошу. Вы знали, кого генералом сделали… Наши господа замолкли. Мы неловко переглянулись меж айя. А я почувствовал, как Эвидтэль сжал мою ладонь, что до этого лежала на моей. Левента неловко кивнул нам и обеспокоенно залепетал: — Аргентум, прошу, не гневайтесь. Левента — правая рука Аргентума — являлся самим воплощением холодного спокойствия, но оно мгновенно испарялось, когда кто-то из наших господ гневался. И сейчас это было особенно видно, ведь Аргентум ссорился с Аурумом, а Левенту явно это разрывало на куски, ведь две дидеи, негатив которых способен вывести его из равновесия, ругались меж собой. Являясь правой рукой Аурума, я, подражая Левенте, сказал: — Аурум, успокойтесь, пожалуйста. — Мы столько лет соблюдаем суверенитет, — сказал Одэна, — И что? На протяжении всего существования Ольманди нам всегда приходилось держаться настороже. Мы никогда не были спокойны. Любые наши действия в светском обществе — прогулка по полю боя. Может, стоит иногда прибегать к защите эро? — Это причина, Одэна! Мы существуем так долго, потому что не прибегаем к защите эро и всегда готовы дать отпор. Стоит нам прибегнуть к эрийской кормушке один раз, нам придется делать это снова и снова, потому что следующими эро мы будем восприниматься, как угроза. Рикелла умрет, что мы будем делать? Следующий правитель подумает нас устранить, как дидей, что дали силу на государственный переворот. И нам придется и к его ногам падать? Я на это не согласен. Я верен только одной эро. И ты это знаешь. Больше я ни к одной ладони не паду. Никогда. — Хорошо, я понял, у меня есть идея, выслушаешь? Аргентум кивнул, раскинувшись в кресле чуть вольнее, чем сидел до этого, перекинув ногу на ногу, и легонько качнул стопой голубой туфельке, что приятно переливалась серебром на солнечном свету. — Мы делаем так, как ты сказал. Мы обваливаем собственный рынок и распускаем слух о том, что причина — убытки. А потом, как Новилиша в это поверит, ты пойдешь к нему на ковер, просить благосклонности. До того, как Аргентум всполошился, пытаясь возразить Ауруму, тот выставил указательный палец, заставив его умолкнуть. — После инцидента с Новилишей нас не допустят к знатным вечерам. Это единственный способ. Мы чуть меньше лунного цикла делаем вид, что дружим с ним. В это время распространяем слух, что новый рынок нелегальщины забрал Новилиша. А потом убиваем. Тихое скромное покушение. Ну скажем, от господина Кейрасы, который хотел перехватить этот рынок. И знаешь, что мы получаем? — Три перехвата ночного рынка. — Представляешь, как цены взлетят. Какой, оказывается, опасный бизнес мы две тысячи лет ведем. Вэара задумался, гордо подняв голову. — Нам нужно все распланировать хорошенько. Аметист, ты этим займешься. Аурум и Аргентум недолго давали указания Левенте, что ему нужно сделать. А я не вслушивался, чувствуя тепло ладони Эвидтэль. — Я могу убить Кейрасу? — спросил я, перебив наших господ. Все повернулись на меня. — Эфа… — позвал меня Эвидтэль. — Хочешь? — строго спросил Вэара. — Да, Аргентум. — Я даю добро. Кето — дидеи первой опасности для нас. Будет неплохо, если ты и от него избавишься. — И как же нам тогда сделать его владельцем ночного рынка? — поинтересовался Левента. — А он и не будет. По слухам аристократов им будет Рикелла. Мы замолчали. — А это не слишком нагло? — с иронией спросил Цайора, доставая папиросу из серебряного, обернутого в бежевый велюр, портсигара, — Я в ваши дела во внешнем мире не лезу, но звучит рисково. Вы, конечно, лучше в этом понимаете, Аргентум, но разве это не значит, что по слухам наш рынок придется отдавать каждому эро? И рано или поздно эта ложь треснет. И нам опять будет плохо, нет? — Ты прав, что я в этом лучше разбираюсь, Агат. — Ладно, Аргентум, — покорно сказал Цайора. — А я могу… — начал Юлимэа. — Нет, Гранат. Ты сейчас действуешь четко по плану, а потом возишься с Вайриче, как тебе вздумается. Это твоя прихоть, а не наша проблема. — Вечно вы все веселье мне обрываете, Аргентум. Я в следующей жизни не буду вас слушаться. Уйду оленей пасти. — Ради Виены-Мараны, — фыркнул Цайора, — Вернешься, как деньги закончатся. — Отвали, Агат. Я заработаю. — А ты что-то умеешь делать для того, чтобы зарабатывать? Я думал, ты круглыми днями куришь шмаль и бухаешь, как скотина. А, ты, оказывается, деньги зарабатывать умеешь. — Рты закрыли, оба, — холодно отрезал Аргентум, — Только ваших потасовок мне тут не хватало! Еще один скандал до моих ушей долетит, пока мы разбираемся с этой проблемой, я вас выпорю на глазах всего Элия. Цайора и Юлимэа показательно отвернулись друг от друга, а Ксаэрия, сидевший справа от первого, выдохнул, приложив руку к груди, будто бы испытав облегчение, что этот балаган закончился. Гиацинт схватился за голову и захныкал, уткнувшись в свои же колени. — Что такое, Гиацинт? — заботливо поинтересовался Яшма, погладив его по плечу. — Ты что его не знаешь что ли? — усмехнулся Гранат, рассевшись на кресле так, чтобы не смотреть на Цайору, сидевшего меж ними, но поддерживать зрительный контакт с Ксаэрией, — Будет пару дней ходить ныть, а потом повесится в амбаре. — Я не хочу заниматься этим! Можно я застрелюсь? Пожалуйста! — Гиацинт, угомонись. — Угомониться, Аргентум? — завопил Саталия, — Я просто хочу жить мирно, чтобы у нас все было хорошо, и как только все налаживается, мы опять вляпываемся в что-то нехорошее. Почему мы не можем жить в мире и гармонии? Мы так много войн пережили. Почему нас просто не могут оставить в покое? Аргентум поддался вперед, топнув ногой. — Гиацинт, успокойся немедленно, пока я сам тебя не придушил. Вернешься быстрее. Я тебя еще потом и жалованья лишу, пока опять не сдохнешь. Саталия вжался в кресло и пикнул, пугано вытаращившись на Аурума. — Совсем без денежек? — Совсем без денег, Гиацинт. — Я не истерю, — пробубнил он, смирившись с тем, что его недовольство Аргентуму не нравится. — И только попробуй наглотаться таблеток. К Виене-Маране сам отправлю, — он снова откинулся на кресло, и более снисходительно выдал: — Я не буду тебя напрягать. — Обещаете? — Обещаю. Будь умничкой. Никто тебя из Ольманди никуда не потащит. Гиацинт неуверенно кивнул, поедая нарезанные фрукты. — Сбор закончен? — поинтересовался Аймия, — Меня ждут. — Алмаз, будешь спать в комнате аисэ, я буду запирать их на ключ, — сказал Аргентум. — Нет. — Тогда не торопи меня. Аргентум сложил руки на коленях. — Есть еще новости, мои мальчики? — ласково спросил Аргентум. — Наконец-то, — протянул Юлимэа и стал пересказывать все сплетни высшего общества, которые услышал то ли на протяжении лунного цикла, то ли на протяжении всей жизни. Наверное, в такие моменты его никто не слушал, кроме Аргентума, который изредка кивал, узнавая, как кто-то там опять в светском обществе поссорился. На самом деле раньше я не понимал, почему каждое собрание Аргентум это просил рассказать. Но однажды Эва мне пояснил, что Гранат большую часть жизни проводит за пределами дворца, он знает все, что там происходит, ведь его положение запросто позволяет ему собирать и распространять слухи. А однажды я у самого Аргентума спросил, к чему вся эта болтовня Граната. И его ответ меня не удивил: я предпочитаю знать все. Никогда не знаешь, какая информация может пригодиться. И в этом Аргентум был прав. Откровенно говоря, я не помню, когда он был не прав. По нужде храма я стал проводить закрытые вечера для знати, Аргентум и моими слухами заинтересовался. — И вроде бы Дерена пытается выбиться к Весаме. Не знаю, почему. — А почему ты не знаешь, серебро мое? — Потому что я ему однажды волосы покромсал. Он на каком-то банкете клеился к Вайриче, я ему пару ласковых сказал. А он стал меня оскорблять, что я шлюха и все такое. Ну, я и рубанул ему. Ох, как он рыдал. Он так любил свои волосы. Но он теперь держится от меня подальше. Боится. Не зря. — Серебро мое, — залепетал Аргентум холодно, — Узнай, что ему нужно от Весамы. — Запросто, Аргентум. Все для вашего спокойного сна. — Благодарю, Гранат. Сапфир, Рубин? — После моего дебюта в высшем свете я устрою закрытый прием, где распродам недоработки Эфалы. После я вам все расскажу, Аргентум. — Окажешь мне услугу, Сапфир? Пришлешь пригласительное господину Весаме? Я ненадолго задумался. — Вы же знаете, что я приглашу Кейрасу? — Конечно. Я кивнул. — Будь по-вашему, Аргентум. — Ты вообще умеешь расслабляться, Вэара? Ты так радикален, — сказал Аурум. Аргентум поднялся на ноги, небрежно, как грязную тряпку, держа в руках свою меховую накидку, которую тут же взял Лауска. — Мне надо работать, Одэна. — Брось, выпей с нами, — Аурум взял фужер с парящего подноса и приподнял. — Почему маршалу Аурума еще не подан бокал, — оскалился Аймия. К нему подлетел поднос. И он, подхватив его, подхватив свою мантию, направился на выход. — Благодарю, Аурум. Аргентум тоже взял бокал. Выпил его залпом и, поставив пустой сосуд обратно, покинул оранжерею в молчаливом сопровождении Лауски. — Эх, Вэара-Вэара… Я бы тебе сказал, что после смерти отдохнешь, но ведь… Ладно, мальчики, расслабляйтесь. Я тоже пойду. Разрешаю всем расслабиться перед этой суетой. — Хорошего дня, Аурум. Цайора тоже поднялся. — Оникс, Яшма, пойдемте курить. Я наделал нам сваны. Ревелика и Ксаэрия пошли с Агатом, подхватывая фужеры с алкоголем. — А я? — взвопил Гранат. — А ты поссорился со мной, — сказал Цайора. — Я же извинился! — Это когда ты у меня в ногах валялся и просил хоть какой-нибудь галлюциногенной травы? Это не извинение, Гранат. Ты не умеешь извиняться. Как научишься, приходи. У меня удобный диван в кабинете, ты знаешь, — отмахнулся Цайора. А я заметил, как Ревелика и Ксаэрия неловко, с долей отвращения, переглянулись, разыграв какой-то неведомый мне немой спектакль. Но, не придав этому значения, я поднял голову на небо, прикрыв глаза, предчувствуя, как на мои плечи валится будущий объем работы. Несколько лунных циклов все айя усиленно занимались планом Аргентума. Левента и Паэрис занимались бухгалтерией нашего ночного рынка. Ксаэрия и Юлимэа крутились в высшем обществе, запуская свои пальцы в сплетенный ими же пышный клубок сплетен и интриг, в котором много лет плавали, как воианы в океане. Вскоре, пропуская мимо себя эти тонкости, я дебютировал, как айя из свиты Аурума. На одном из балов Элия, который был организован Юлимэа, меня представили высшему свету. Окруженный ненавистным вниманием аристократов, я слабо понимал, как мой дебют поможет Аргентуму, но послушно раздал приглашения на свой закрытый вечер: золотую карточку со мной и Эвой, — пока тот замес меня принимал поцелуи рук и общался с теми, с кем я не хотел. Из нас двоих он всегда был более экстравертен, из-за чего его считали образцом доброжелательности и добродетели, ведь с его лица никогда не сходила мягкая улыбка, а благодаря своему подвешенному языку, он мог сойти с любого разговора так, что никто и не поймет, что в голове Эва послал их далеко и надолго. А я, по мнению высшего света, был айя, что увивался за ним хвостиком, прячась за его фигурой. Лишь на своих приемах, куда можно было попасть по карточке, я порой вступал в диалоги самостоятельно. Не самые приятные, ведь относился с пренебрежением к гостям, что посещали эти вечера. Но я не мог жить, не услуживая Ауруму, поэтому в одном из многочисленных особняков Элия пару раз в год проводился мой закрытый вечер, что приносил хороший заработок Ольманди, которой особенно радовал наших господ. Этот прием являлся ничем иным, как аукционом изобретений, в чем Ольманди был нерушимым монополистом. Под крышей храма издавна жили двое самых талантливых механиков, что породили в Элие оружейную революцию. А я являлся одним из этих несмертных мастеров. Предметы работы мастерской храма продавались на моих вечерах за несколько сотен тысяч виен, поэтому одного такого аукциона хватало, чтобы обеспечить жалованье всей элиты Ольманди на год. Многие стремились обновить ранее приобретенное. Или купить за неподъёмные виены какую-нибудь новинку, что вышла из-под моего станка. Казалось бы, я должен относиться с благодарностью к тем, кто ценит наши произведения, понимает тонкость метала, хруст шестеренок, запах масла, но за две тысячи лет я усвоил одно: этих дидей изобретения интересовали в последнюю очередь. Перебивая сумасшедшую ставку, они думали, что тем самым они угодят храму, добьются внимания и благосклонности, что я буду польщен таким отношением, а пребывание на этом вечере даст возможность выбиться к Ауруму через знакомство со мной и Эвидтэль, который частенько составлял компанию на таком вечере. И это было мерзко. С чувством выполненного долга, я шел по сцене с гордо поднятой головой, чуть щурясь от яркого света софитов. Я приподнял бокал, когда обратился к восторженной аристократии, заприметив знакомые, не очень приятные лица. — Многоуважаемые дидеи высшего общества, я рад видеть вас на закрытом приеме механиков Ольманди. Раздались аплодисменты, а я старался даже не смотреть на переполненный зал. — И, не нарушая традиций храма, мы начнем аукцион с продажи недоработок моего предшественника его сиятельства айя Эфалы, которому прошу отдать чтимый поклон за его единение с Виеной-Мараной. Я заметил, как лицо Кейрасы на мгновение содрогнулось, после этих слов. И если честно, я хотел придушить его прямо здесь и сейчас. Он раздражал меня: его уверенность, его нежелание хоть как-то раскаяться. Он считал, что убить Эфалу, потому что тот брезговал его обществом — это справедливо. А я не хотел и не мог это спустить с рук, как и никто другой в Ольманди: мы привыкли забивать знать, что не видела в нас авторитета. Только предвкушение мести позволяло держать себя в руках и не вырвать острыми пальцами ему артерию прямо тут. Но недолго мне ждать. Аргентум позволил. И как только Кейраса, как расходный материал перестанет быть нужным Ольманди, я с помощью всех сил дарованных мне статусом, сотру эту дидею в порошок. Аукцион прошел стремительно быстро. И как только я спустился в главный зал, ко мне подошел Кейраса и учтиво протянул руку. — Ваше сиятельство айя Маэфие. Но я невозмутимо смотрел на него, сложив кисти у живота, не желая приветствовать его по правилам этикета. А он неловко отпрянул, заметив мой жест. — На своих вечерах я предпочитаю обходиться без лобызаний ладоней, — безэмоционально оправдался я. — Прошу прощения, я перевозбужден. Моя мечта получить приглашение на приемы механиков Ололие: сбылась. Ведь ваш предшественник не удостоил меня этой чести. Я устремил взгляд в сторону, глубоко задумавшись, перебирая пальцы. — Смерть господина Эфалы стала довольно неожиданной для Ольманди, поэтому я попрошу без жестоких слов. — Прошу прощения. Я отставил полупустой бокал. — Мое избрание и дебют были быстрыми, как вы заметили. Возможно, я многого не понимаю в высшем обществе, — я протянул ему бокал с соком, — Но меня хорошо обучили. — Да, ваше сиятельство, вы дидея утонченная, элегантная. Помню, у эро Новилиши была такая элегантная статуэтка из черного мрамора: изысканная, изящная — кажется, сделанная айя из свиты Аргентума. Но Его Святейшество Новилиша ее разбил в месть за наш небольшой конфликт, знал, что она мне нравится. Вы на нее похожи. Но меня как-то особенно греет мысль, что руки Новилиши до вас не доберутся. Вдруг рядом появился Эвидтэль, взял меня под локоть и увел, даже не дав попрощаться. — Эва, что такое? — поинтересовался я, послушно шагая за Рубином. — Не разговаривай с ним. Я выдернул руку. Огляделся по сторонам, выискивая любопытные взгляды, и, парочку таковых обнаружив, взял уже его за руку, повел за приделы бальной залы во внутренние комнаты. Эвидтэль облокотился на стену, утонув в шторе, что украшала фреску из цветного стекла по бок от него. Музыку почти было не слышно. Полумрак такой, что мимо проходящая дидея не обратит на нас внимания, если мы будем выяснять отношения достаточно тихо. — Что происходит, Эва? — огрызнулся я, сложив руки на груди. — Он тебе неприятен, зачем разговариваешь тогда? Эва был прав. И почему-то это меня раздражало. Но глаза, вопреки моему настроению, защипало. Я хотел услужить нашим господам, храму, даже если для этого пришлось бы переступить через себя. — Я просто делаю свою работу. — Аргентум не приказывал тебе стелиться перед ним. Я содрогнулся и отвел взгляд. — Тебе-то какое дело? — буркнул я особенно колко, надеясь, что Эва обидится и уйдет. Хотя это никогда не работало. Рубин слишком меня любил, чтобы обижаться. — Мне какое дело? С каких пор меня не должно тревожить, что ты делаешь, что не нравится и что тебя делать не просили? Я тебе кто, Эфа? Я поджал губы, нервно сжав запястье, и отвернулся. Эвидтэль обнял меня. А я, вцепившись ему в плечо, всхлипнул. — Я так зол… Я хочу сделать ему больно так, как он сделал мне. Чтобы он страдал так же, как страдаю я, от того, что не могу найти свое тело. Эвидтэль заулюлюкал нежно мне на ухо: — Я найду, Эфа, только не плачь, пожалуйста. — Не плачу. — Слышу. Хныкаешь, в мой жакет, сопли размазываешь, — он погладил меня по спине, — Я хочу тебе помочь. И боюсь, что Кейраса тебе навредит. Я обвил руками шею Эвидтэль. — Не навредит. — Я уже тебя не уберег. А если он еще раз заберет тебя у меня? Я не переживу. — Не заберет. Обещаю, — я отстранился, — Да и ты намного сильнее, чем говоришь. Ты дождешься меня, если вдруг, — я оборвал его, — Но этого «вдруг» не случится, ясно? Я просто говорю… — Я понял, — улыбнулся Эвидтэль и подобрал с моих ключиц цепочку. Я потрогал нагую шею и уставился на тонкое золотое плетение в руках Эвы. — Порвалась, — заключил он. — Починишь? — Она тебе очень нужна? Может я просто свою отдам? — спросил Эва, доставая из сумочки очки, но я схватил его за руки. — Не сейчас, — усмехнулся я, — Как свободное время появится, сделаешь? Он нахмурился, а после убрал сломанное украшение в ту же сумку. — Тебе о таком не надо спрашивать. — Даже ради приличия? — Даже ради приличия у нас купель одна на двоих. И мы ее порой вместе принимаем. Я цокнул, закатив глаза, и улыбнулся со своей реакции. Только с Эвидтэль я мог позволить себе вести себя столь несдержанно, как мальчишка вацарали, а не айя из свиты Аурума. Потому что я привык, что Эвидтэль заботится обо мне. С ним я могу вести себя так, как хочу. Мы вышли обратно в зал. И тут же отдал клатч мальчишке вацарали, чью нижнюю часть лица прикрывала металлическая маска, украшенная шестеренками. — Ваше сиятельство айя Эвидтэль, — тихо произнес он и протянул письмо на подносе. — Благодарю, — сдержанно ответил Эва. И незамедлительно раскрыл его, а потом отдал мне, — Это тебе. У письма не было адресанта, но подчерки наших господ не требовали подписи. Я чуть заволновался. Аргентум бы не стал передавать мне хоть что-то на моем вечере, если бы это не было делом экстренной важности. Я не удивился, прочитав приказ, но нервно выдохнул, сминая бумагу. — Что такое? Я помотал головой, и, оставив Эву, вернулся к Кейрасе. — Айя Эвидтэль не может оставить вас ни на мгновение? — поинтересовался он с наигранной добротой. — Верно, — холодно ответил я, пытаясь за своей отстраненностью скрыть бурю негативных эмоций, но повел по залу, как ни в чем не бывало, — Механики Ольманди всегда держатся вместе. А в связи с неожиданной кончиной Эфалы Эвидтэль чрезмерно опекает меня. Я не чувствую в этом бремени. Мне наоборот приятно, что член устоявшейся элиты Ольманди сопровождает меня почти всегда. Это держит в тонусе и не позволяет опозорить храм. Я украдкой наблюдал за реакцией моего собеседника, но ни мускул на его лице не дрогнул. — Айя Юлимэа бы поучиться у вас. — Айя Юлимэа почтим в своих кругах. Многие аристократы рады его обществу на балах. Полагаю, это очень отражается на его чувстве собственной важности, что является причиной его развязного поведения. И думаю, пока кто-нибудь не даст ему отрезвляющую оплеуху, так и продолжится. Но поверьте, этого никогда не случится. Уж слишком много дидей готовы ему в рот заглядывать, не смотря на его дурную репутацию. — Откроете секрет, почему ваши глубокоуважаемые господа Аурум и Аргентум спускают ему это с рук? Я сделал вид, что задумался, пытаясь придумать более правдоподобную ложь. — Пока его выходки не задевают репутацию других айя, наши господа готовы закрывать на это глаза. Не согласитесь ли вы, что деятельность Юлимэа и Ксаэрии воспринимается Элием немного дочерне от храма? — я немного прервался и чуть понизил тон, — Но мне не хватает опыта, чтобы об этом судить. Я только начал адаптироваться, и мне явно не достает доверия и благосклонности, чтобы задавать такой вопрос настоятелям. Просто делюсь своими мыслями. — Соглашусь. В этом есть смысл. Я заметил, что он польщен честностью, явно горд, что стал хранителем тайны, а я с пренебрежением заметил, как легко он верит во все, что я говорю, если это тешит его самолюбие. Я обвел взглядом зал и когда заприметил того, о ком мне написал Аргентум, направился к нему. Мужчина в бело-фиолетовом костюме выглядел немного растерянно. И я почему-то четко разглядел в нем себя, когда будучи аисэ попал не по своей воле на какой-то бал, на котором Юлимэа заставлял меня притворяться айя. Но, в отличие от неопытного когда-то меня, он был более собран, выдавая свое волнение лишь постоянным тереблением пышных волнистых рукавов белой рубашки, подвязанной фиолетовым корсетом. Ныне сложившаяся ситуация имела корни именно с того вечера, на котором Ксаэрия меня нещадно споил. Я невольно улыбнулся, подозвав дидею, которую рассматривал: — Господин Весама. Он оглядел меня с головы до ног, даже не обратив внимания на кето рядом. Весама сдержан, как и подобает статусу, но явно потерян за неимением опыта в посещении светских вечеров, что вряд ли можно было заметить, если не задумываться, как часто он поправляет фиолетовые перчатки. — Айя Маэфие, полагаю? — поинтересовался он, выпрямившись, — Это вы меня сюда пригласили? — Вы же получили мою карточку, так? На периферии зрения я видел, как Кейраса со злостью и недоверием глядел на него, отведя полный ненависти взгляд в сторону, явно так пряча эмоции. Весама достал из клатча бархатный футляр и протянул мне. — Я решил, что должен закрепить свое наше знакомство скромным подношением. Надеюсь, этот презент послужит началом нашей дружбы. Перед тем как принять подарок, я задержал взгляд на руках Весамы. И якобы случайно, забирая коробочку, подцепил пальцами перчатку, стащив ее. Весама заметно запаниковал, но перчатку поднимать не спешил, уставившись на нее, как на предательницу дидейского рода. Аурум оказался прав: под пышными рукавами Весама прятал чешую. Я сдержанно улыбнулся, когда кето Рикеллы, пряча руку за спиной, поспешно натягивал поднятую перчатку. А я открыл коробочку, без интереса рассмотрев очередное золотое украшение с сапфирами, наиграно охнул, отвлекая на содержимое Кейрасу: знал, что ему захочется посмотреть, чем можно меня задобрить. — Не вашего статуса украшение, айя Маэфие. — Меня устраивает. Люблю подарки, подобранные по моему стилю. И, подозвав мальчишку вацарали, я положил футляр на поднос и наклонился, чтобы прошептать аисэ: — Принеси в комнату отдыха принадлежности для написания письма. И разнеси гостям, что мне стало дурно, и проведу вечер в комнате. Он кивнул, поклонился и спешно скрылся среди других гостей. А, посмотрев по очереди на обоих кето, сложил руки замком, на животе, гордо расправив плечи. — Благодарю, господин Весама за подарок. Я ценю внимание, — отозвался я, чуть прищурив глаза. Я заметил, как губы Кейрасы нервно содрогнулись. Он захлопал глазами, явно только осознав, с кем мы все это время разговаривали, уставился на моего собеседника, оглядев его с головы до пят. — Но это же не господин Весама, — наконец высказался Кейраса со слышимым гонором. — Вы хотите сказать, что я прислал карточку не той дидее? — Да нет же… Мы же видели его… Он выглядел не так. Скажите же! — Когда это мы видели его? Я знал, что он никогда в жизни не признается, что это было на том вечере, когда он объявил меня самозванцем. И с удовольствием смотрел, как он пытается подбирать слова, но, в конце концов, вдоволь насладившись этим неловким зрелищем, кинул: — Не понимаю, о чем вы, — и оставил двоих кето, что с недоверием смотрели друг на друга. Захватив Эвидтэль, что общался с аристократами, я быстро проследовал во внутренние комнаты. Мы расселись в небольшой гостевой. Я разулся и закинул ноги на колени Эвы, а он, как ни в чем не бывало, принялся их массировать. — И о чем было письмо Аргентума? — Стравить Кейрасу и Весаму. И подтвердить догадку Аурума. — Какую? Я быстро написал письмо Аргентуму и положил его на столик. И наконец ответил на вопрос Эвы: — Весама — дидея-фесмия. Повезло, что у него чешуя на руках. И мне не пришлось его топить или раздевать. — Так вот почему Весама не стремится посещать светские мероприятия… Боится, что его раскроют. Я до этого думал, что он боится быть опозоренным сторонниками Новилиши. Интересно, а Рикелла в курсе, что его кето — фесмия? — Я бы подумал, что да. Разве можно найти преданнее дидею, чем ту, которую можно убить ее же секретом? Новилиша заживо его закопает, если узнает, что под носом столько лет жила фесмия. Но, полагаю, я ошибаюсь. Не Рикелла же выбирал себе кето. Нам на руку такое странное совпадение. Нас прервал стук. Я тут же отворил магией дверь, подозревая, что знаю, кто стоит там. Так и оказалось. Когда господин Весама вошел, я так же магией закрыл за ним, игнорируя его сдержанное удивление, из-за пользования силы порождения. Дидеи за приделами Ольманди частенько воспринимали нашу магию, как нечто инородное. Не привыкли, что кому-то кроме эро подвластен воздух. — Вы знаете, о чем я хочу поговорить, да? — поинтересовался он и покосился на Эву, — Мы можем обсудить это наедине? — Боюсь, как только вы уйдете, айя Эвидтэль все узнает из моих же уст. К тому же в меру своей интровертной натуры я считаю Эвидтэль более приятным собеседником. Он сдержанно поклонился. — Прошу прощения, ваше сиятельство айя Эвидтэль, не признал в вас дидею из свиты Аурума. — Предпочитаю на вечерах механиков не привлекать внимания, — улыбнулся Эва, — Это, в конце концов, не мое мероприятие. Я подвинул силой порождения стул прямо к ногам Весамы. По его скованным движениям, я понимал, что он волнуется, но держался он хорошо. Его руки дрожали, поэтому он крепко сжимал пальцы, но его лицо оставалось довольно безразличным. Под нашим давящим молчанием он потер переносицу. И на мгновение его лицо озарила траурная тоска. — И что же господам айя от меня, такого чудовища, нужно? — Зачем так грубо? Ольманди считают дар фесмий — благословением Виены-Мараны. Мы всегда любовно относились к вашему народу. — Это не дар. Это проклятье. Моя кожа сохнет без воды, становится, как кора. И покрывается этой мерзкой синей чешуей. Я вылез из воды, наверное, поэтому имею жабры. И разве это можно назвать даром? — Вы не единственная фесмия не Терр Дью, — незаинтересованно ответил я, — И не единственная, кто работает при дворе. И все они находятся под нашей защитой и надзором. — Нашим? Вы имеете в виду Ольманди? Я кивнул. — Вы красите волосы? — спросил Эвидтэль. — Да. И капаю глаза. Мое зрение порой меня из-за этого подводит. Но я уже привык даже плывущие буквы читать. — Ольманди вышлет вам специальные капли. Разработка айя Цайоры для фесмий. И краску, если вам нужна в ней необходимость. — Совру, если скажу, что приобретение подобного не вызывает вопросы, — он наконец посмотрел нам в глаза, — А вам это зачем? Не только я. Все фесмии. — Воспринимайте это, как чистосердечность наших господ. — Не стоит. Полагаю, это все изначально было задумано так: стравить меня с господином Кейрасой, почти раскрыть перед ним мое уродство, тем самым показав, что вы не побрезгуете довести дело до конца при случае, а потом что-то потребовать. Я не глуп, иначе бы кето не стал. Я сейчас ошибся. Но поверьте, до этой оплошности я не вызывал подозрений. Мы с Эвидтэль переглянулись, и уже Эва ответил: — Шпионаж за Его Святейшеством Рикеллой. Весама покачал головой, прикрыв глаза. — Простите, но нет. — Неужели доносы на Рикеллу — слишком большая цена за безопасность? — невинно улыбнулся Эва. — Нет, но я не могу так поступить с Его Святейшеством Рикеллой. Его жизнь и без этого была полна обмана и лишений с давления Новилиши. И как кето, я должен защищать его, если это в моих силах. Эвидтэль мягко прищурился. — Неужели, Его Святейшество Рикелла так хорошо к вам относится, что преданность ему — лучше защиты и благосклонности нашего Аурума? — Вовсе нет. Просто считаю, что должен отрабатывать полученную мной с таким трудом должность в полной мере. Его Святейшество Рикелла — славное дитя Виены-Мараны, которое заслуживает хорошего отношения. — А вы интересная дидея, господин Весама. Обменять хорошие отношения с Аурумом Ольманди, его защиту, спокойную службу ни на что. Я поражен, — мягко и мелодично залепетал Эвидтэль, — Я-то думал, вы так категоричны, потому что Рикелла к вам уж очень лоялен, а вы просто ему безропотно преданны без причины. Меня бы, наверное, будь я на его месте, это тронуло: чудовище, которому не место в элийском обществе, любит меня просто так. Но, к сожалению, у меня есть айя Маэфие. И, наверное, такая преданность со стороны мне бы досаждала за ненужностью и имением более любимого почитателя. Интересно у Рикеллы есть таковые? Должны быть, он же эро. Эвидтэль спустил мои ноги на пол и выпрямился. В комнату вошел юноша вацарали, вручая мне конверт, который я обменял на написанное мной письмо, добавив: — Незамедлительно Аргентуму, — и, не провожая мальчишку взглядом, полученную телеграмму незамедлительно передал Весаме, — Если передумаете, наш Аурум будет рад вас принять, не смотря на свой плотный график. На этом, полагаю, наша беседа окончена. Весама сжал конверт обеими руками. — Это…пригласительное его сиятельства Аурума? Эвидтэль кивнул. — Знайте, элита Ольманди не очень любит, когда ее пригласительные продают. Такие дидеи моментально впадают в немилость Аурума и Аргентума, — сказал я. Он неуверенно кивнул, прижимая бумагу к груди. И покинул комнату, сгорбившись так, будто у него очень сильно болел живот. Возможно, так и было. От нервов, а может он пытался так спрятаться от нас, свернувшись в клубочек, как еж. Эва опустился передо мной на колени, одев мне обратно обувь. — Завтра. — Что завтра? — поинтересовался я. Эва вернулся на диван, приобняв меня за талию. — Завтра он придет к Ауруму. Весама боится за свою жизнь намного больше, чем хочет показать. Мягкое убеждение ни к чему бы не привело. Нужно было запугать. Я в этом плох. Выглядело жутко, да? — Немного. Тебе не идет. Повезло, что Весама не слишком погружен в светскую жизнь, иначе бы твои угрозы не сработали. Эвидтэль усмехнулся, уткнувшись мне в плечо. Я запустил пальцы ему в волосы. — Поехали? Аукцион закончил. Приказ Аргентума выполнил. Зачем задерживаться? — Этикет, Эфа. Это твой прием. — Я айя. Как хочу, так и поступаю. Он чмокнул меня в скулу, пытаясь сильно не отстраняться. — Как скажешь. Поехали. Мы вышли в зал и, игнорируя любопытные взгляды, просто покинули особняк, что по документам принадлежал не Ольманди, но, разумеется, это было не так. Рука об руку мы спустились к экипажу, запряженному оленями-париша. Когда Эвидтэль подавал мне руку, чтобы я залез, мои уши содрогнулись, различив отчетливый голос: — Айя Маэфие, айя Эвидтэль. Я лениво без интереса обернулся, но, заприметив господина Весаму, приободрился. Кето приблизился к нам и протянул золотой конверт Аурума, пытаясь отдышаться. — Я могу этим воспользоваться сейчас? Мы с Эвой переглянулись. — Я думаю, Аурум найдет для вас время, даже в столь поздний час. Как только я расселся в карете, а Эвидтэль взял меня за руку, я полностью облокотился на него, почти прячась в его рукавах. Весама расположился напротив нас и рассматривал красоты хорошо знакомого города, так, будто не был намерен вести с нами разговор. Но Эвидтэль не привык молчать в компании аристократов. — Вы редко выбираетесь в город? — Да. Наверное, с появления Его Святейшества Рикеллы я не выходил за приделы резиденции летней вишни. — Летней вишни? Обитель Его Святейшества Рикеллы? До сих пор Ольманди не может понять моду на переименования великих элийских дворцов под каждого эро. Какой это? Северный? — Сады на востоке, господа айя. Северный дворец сейчас называется двором поющих фонтанов. — С правления покойного его Святейшества Увицэиль не поменялось? Это мой любимый дворец. Если бы Ольманди имел возможность его выкупить, я был бы готов выложить за это огромное количество виен. Как думаете, жалованья двух айя Ольманди хватило бы на северный дворец? — Если б я знал размер вашего жалования, господин Эвидтэль… Но, полагаю, Аурум Ольманди — дидея довольно всемогущая, думаю, ему под силу выкупить дворец. — Вы правы. Но боюсь, аристократы нам этого не простят. Мы вернулись в Ольманди. В залах было довольно пусто. Не удивительно. Поздняя ночь. Мы последовали в кабинет Аурума: огромный зал, который больше напоминал сад. Правую стену занимал огромный книжный шкаф, который прятался за пышным болотным кипарисом, что рос из пруда, окруженного морскими неровными камнями. Меж полками вились деревянные брусчатые дорожки, что как реки брали свои истоки от дорогой плитки, выложенной меж входными дверьми и рабочим столом Аурума. Мы миновали прекрасные цветы, цветущие кусты и разнообразные деревья, что прятались за колонами. Или безуспешно пытались свергнуть скульптуры Оникса. Заприметив, что трон Аурума был пуст, я поднял голову. Наше сиятельство сидел на качелях под потолком. Его юбка струилась водопадом, прикрывая все так, что даже щиколоток не было видно, лишь то, как он изредка виляет ногами. Он удерживал на пальцах маленькую водную пиру. Аурум был любителем выхаживать раненных животных, а с этой птицей возился уже два месяца. И, кажется, не горел желанием отпускать, как и всех животных до этого. Уж очень он к ним привязывался за столь короткий срок. — Доброй ночи, Аурум, — сказал я и, встретившись с ним взглядом, поклонился. Одэна спрыгнул, придерживая тонкий шелковый халат, накинутый на майку. — Доброй ночи, Аурум, — повторил Эвидтэль за мной. — Доброй, Рубин, — обратился он к Эве, а потом и ко мне: — Как твой вечер, Сапфир? — Вымотался, Аурум. Вы знаете, мне непросто выходить в свет. Вы же догадываетесь, зачем мы пришли? Вас ожидают. — Приглашайте. Дверь отворилась, мы с Эвой сели на тахту, а Аурум облокотился на свой рабочий стол. Весама быстро миновал сад Аурума, не разглядывая убранство. И престав перед нашим господином, отдал сдержанный поклон. — Доброй ночи, ваше сиятельство Аурум Одэна, золотой лик Ольманди. Для меня большая честь познакомиться с вами. Он поцеловал руку Аурума и сделал шаг назад. Авторитет нашего господина давил на Весаму. Он заметно держался поодаль от него, пытаясь отстраниться. Оно было неудивительно. Многие опытные аристократы теряли дар речи, когда встречались с золотым ликом Ольманди. А Весама такого опыта не имел, из-за чего заметно нервничал. — Бросьте, господин Весама. Или мне лучше называть вас Аттория? Весама содрогнулся. — Мы знакомы с вами, ваше сиятельство? — Косвенно. Может быть, вы помните моего предшественника, показавшего вам дом в пещерах под Терр Дью, Аурума Айцуа? Весама приоткрыл рот. И смущенно отвернулся. — Прошу прощения… — Вы изменились. В худшую сторону. У вас были такие красивые волосы цвета хвои. И как цветки розмарина на весенней ветке фиалковые глаза. Я рад, что в нынешних реалиях фесмия добралась до должности кето, но вас попортили эти прятки от своей природы. — У меня нет другого выбора, ваше сиятельство Аурум. Это у вас есть власть, авторитет. А у меня все это пропадет, как только Элий узнает, что я фесмия. — Когда-то у юношей вацарали этого не было. Вы, как кето, должны знать, откуда мы добрались до таких высот. И на протяжении двух тысяч лет мы продолжаем бороться за свой статус аристократов. Не было на моей памяти и десяти лет, когда кого-нибудь из айя не называли зазнавшимся бывшим рабом, что много из себя возомнил, — Аурум выпрямился, сложив руки на груди, — Вы знаете, как господин Рикелла относится к фесмиям? Весама заметно задумался, прижав голову к плечам. — Не представляю, ваше сиятельство. — А я интересовался. Рикелла хочет прекратить преследование и вылов фесмий. Вас устраивает такой расклад? — Вполне. Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь сможем добиться хоть какого-то равенства. Но отсутствие переживания за свою жизнь — тоже благодать. — Так помогите мне посадить его на трон. Ольманди не любит эро, мы относимся к ним настороженно. И раз вы хотите блага для Рикеллы, может стоит хоть чем-то пожертвовать? Я не могу просить свой народ помогать тому, о ком мы имеем хоть какого-то представления, мои мальчики свободнее всех ветров на планете. И даже я порой не могу быть им указом. Они могут последовать за мной, только если я найду причины. Я хочу узнать его лучше, чтобы понять, заслуживает ли он помощи Ольманди. Кто, как не вы мне может поведать об этом? Дидея, что воспитывала его с первых дней. Весама неловко оглядел нас с Эвидтэль. — Мне нужно подумать, ваше сиятельство Аурум. — К сожалению, времени не так много. Новилиша очень бьет своими действиями по Ольманди. И боюсь, нам в скором времени придется выбрать, к какому эро мы примкнем. Весама содрогнулся. — Полагаю, если я не выберу вас, я выберу Новилишу. В таком случае мой ответ очевиден. — С вами приятно иметь дело, Аттория. Эвидтэль, золото мое, проводи гостя. Эва поднялся. Я тоже, но он пошел за Весамой, а я подошел к Ауруму. — Одну минутку, — внезапно раздался голос Весамы. И когда мы обратили на него внимание, он поклонился почти в пол, — Я узнал, что Его Святейшество Рикелла просил вашей руки. Я прошу прощения за этот проступок моего ученика. — А это входит в ваши обязанности? — поинтересовался Аурум. — Я должен нести ответственность за дидею, которую воспитал. Ведь его ошибки значат, что я не донес до него базовые правила этикета. Он показал свое невежество перед аристократом. И в этом виноват не кто иной, как я. — Влюбился мальчишка. Кто мы с вами такие, чтобы осуждать? Да и просить элиту Ольманди стать мужьями — не преступление. Просто дурной тон. Мало кого останавливает, что мы всегда отвечаем категоричным отказом и напоминаем, что нам замужество и женитьба противопоказаны. Весама разогнулся и протянул Ауруму его же пригласительное. — О, не стоит, — произнес Аурум, приложив руку к сердцу, — Я вам позволяю воспользоваться им еще раз, если пожелаете ознакомиться с ресурсами нашей учебной библиотеки. — Что? — сдавлено переспросил Весама, — Вы? Мне? Рукописи Ольманди? — Разве посещение библиотеки — такая большая благодать? Мне всегда эта макулатура казалось недостойной восхищения. — Вы шутите, Ваше Сиятельство Аурум? Знания Ольманди по слухам считаются огромным архивом вековых знаний, мало в чем уступающим библиотеке верхнего дворца. И никто из аристократов не имел и не имеет к нему доступа. — Слухи на то и слухи, — шутливо отмахнулся Аурум, — Они склонны быть неправдивыми и весьма преувеличенными. Что ж, время уже позднее… Эвидтэль показал рукой на двери, явно показывая, что Весама задержался. Кето кивнул. И они вместе покинули кабинет. — Не слишком ли поздно для работы, Аурум? — поинтересовался я. — Я засиделся. Иногда счет времени теряю за разгадками этих хитрых придумок Вэары. Как вообще у него все это в голове работает? — Вы так говорите, будто глупы, Аурум. — На самом деле так и есть. Я же просто дидея, что вдохновляет музыканта на нужное настроение. А Аргентум, мой любимый музыкант. Он все придумывает, исполняет, а я лишь громко привлекаю внимание к его музыке и говорю слушать. Пусть даже Вэару не всегда видят, но слушают все, — Аурум зевнул, — Ты расстроен, Сапфир. Я чувствую. — Я пока что не хочу делиться этим, Аурум. Мне нечем. Я не понимаю, почему я чувствую столько обиды и злости. Он погладил меня по плечу, нежно улыбнувшись. — Не держи в себе, мое золото. Это вредно для нервов. — Как вы узнали, что Аттория — фесмия? — перевел тему я. — Не смотря на категоричность Вэары, я общаюсь с Рикеллой. Пребывая у него в гостях, я увидел фотографию Весамы. И его лицо мне показалось смутно знакомым… Давненько мы с ним не виделись. Выбрался из потемок на свет Виены-Мараны. Помнится, однажды он, убегая от пави, забрел в один из моих садов в Элие, когда я там гостил. И я его спрятал от сторожил-цуваи. Он рассказал, что не может жить без книг, поэтому периодически вылазит в город, чтобы добыть чтиво. Пусть даже ценой своей жизни. Вот это героизм и мужество, достойное дидеи стремящейся к знаниям. — И почему он не знал тогда, что Ольманди занимается фесмиями? — Полагаю, до сегодня он и не подозревал, что Айцуа был Аурумом. Довольно разговоров. Ты устал. Аурум поцеловал меня в лоб. А я прикрыл глаза, наслаждаясь теплом мягких рук Аурума на моих щеках, думал, что перенесу все тяжести ответственности, что внезапно взвалились на меня. Я опустил взгляд и уставился на браслет. Браслет… Он же не мой. Я зажмурился. А чей? Чей? — Сапфир? — раздался сладкий голос Аурума. Но когда я поднял голову, Аурума рядом не было. Я снова оказался в той странной комнате. — Почему я один? — раздался голос из-за одной из стоящих кукол. — Ты — это кто? — Я — это ты. — Но я не один, — возразил я, — У меня есть Рубин, Аргентум, Аурум, другие айя. Я не один. Не один! Я бросился к зеркалу, схватив его за раму затряс, пытаясь вразумить свое нахальное отражение, которое не хотело соглашаться с тем, что я не одинок, будто знало что-то наперед, насмехаясь над моей наивностью. Я открыл глаза, высаживаясь с экипажа. Заморгал, неловко ухватившись за ладонь слуги, что помог мне, и с удивлением оглядел верхний дворец. Точно, мы же приехали на прием к Его Святейшеству Новилише. Аргентум Ольманди шел рука об руку с Топазом — своим верным клинком, которому повод был не нужен, чтобы увязаться за своим господином с немым: «Я хотел бы быть с вами, чтобы защитить в случае чего». Хотя, откровенно говоря, Аргентуму не нужна была защита, но Лауску это не останавливало никогда. Я тут нужен был, как дидея из свиты Аурума, передать извинения своего господина, который и не собирался извиняться за свое отсутствие. Без Эвидтэль я чувствовал себя крайне некомфортно, будто меня вынудили ехать на прием эро нагишом. Но от вида величественного силуэта Аргентума, мне становилось чуть легче. Бальная зала верхнего дворца была наполнена высшими из самых высших аристократов. Элита Ольманди почти всегда получала приглашения на подобные балы, но нам не было до этого дела за исключением, когда мы хотели извлечь выгоду. И стоило по обители эро разлететься вести, что во двор прибыла элита Ольманди, в зале тут же появился Его Верховное Святейшество Новилиша. Немного потрёпанный, явно несобранный на собственный банкет. Позади него неловко мялась эрийская прислуга, перебирая элементы одежды, аксессуары, которые не успели напялить на Новилишу. Зал мгновенно погрузился в загробную тишину. Бокалы перестали дребезжать. И все взгляды устремились на балкон, где стоял эро. И все дидеи в молчаливом трепыхании, ждали приказа света Мараны. Откровенно говоря, Новилиша был не плохим правителем. Он являлся мужчиной харизматичным, мудрым и величественным. Госпожой Виеной-Мараной он был не обделён ни в чем: черные смольные волосы, длинные и сияющие, как подобает аристократу. Длинное лицо с острыми чертами лица: ярко выраженными скулами, треугольным подбородком. Его щеки, усыпанные веснушками, ярко краснели в разговорах, обнажая аристократам его неопытность. Но взгляд его кроваво-красных глаз заставлял кровь стыть в жилах. Такой пронзительный и хищный, которым в нужные моменты умел показывать, что он не просто юноша, а свет Виены-Мараны, и был приглашён ей в этот мир, чтобы править всем родом дидейским. Он интересовался многими отраслями наук. Имел особые заслуги в области литературы, поэзии и писательства. Разбирался в юриспруденции; настолько, что свое свободное время он предпочитал проводить в зале судебных заседаний, как лицо причастное. Хорошо сложен физически: владел мечом, умел стрелять из лука и ездить верхом. К тому же слился с одним из артефактов, что было признанием уже не от нашей госпожи, а с космоса: благодать первой элийской принцессы получали далеко не многие. Однако был у него один проступок, который не позволял Ольманди относиться к Новилише более снисходительно, чем к другим более бестолковым и безмозглым выродкам. — Вэарочка, свет очей моих. Я так счастлив видеть тебя, — звонко прокричал Новилиша, облокотившись на перила. Аргентум чуть еле заметно оскалился и сдержанно ответил: — Ваше верховное Святейшество Новилиша, прошу не употреблять столь фривольное прозвище, — негромко, но из-за тишины слышали все. Новилиша спустился в зал, игнорируя обеспокоенных слуг, что мчались за ним. — Прости, я просто безумно рад, что ты ответил на мое приглашение. Я уже думал, что чем-то обидел тебя, — Новилиша поцеловал руки Аргентума. — Ваше Святейшество, вы явно перепутали с радостей все правила этикета. — Ни в коем случае. Я вам и руки поцелую и ноги. Хоть и не обязан. — Прекратите, — оскалился Вэара и выдернул свои кисти, — Я вам не друг и не супруг. Я аристократ, приглашенный на прием света Виены-Мараны. Не забывайте об этом. Уши Новилиши поджались, но его лицо оставалось наполненным воодушевлённым восхищением. Вэара сделал шаг назад и поклонился Новилише. Ольмандские никогда руки эро не целовали, хотя уж явно никто из нас Новилишу по статусу не превосходил. По залу раздался колкий шепот, но Аргентум и ухом не дёрнул, с приподнятыми бровями, что выдавали его надменность, он даже не смотрел на Новилишу — куда-то бесформенно по бок от него. — Мне нужно поговорить с вами, Ваше Святейшество. В каком-нибудь укромном месте, если не сочтете за наглость. Новилиша приободрился и, попытавшись придержать Аргентума за талию, повел в закрома верхнего двора. — С удовольствием. Топаз был особенно угрюм. Он чуть еле заметно дергал уголком губы, стоило Новилише попытаться коснуться Аргентума. Но Вэара колко смотрел на эро, что недолговременно действовало, как пощечина для правителя. Новилиша завел нас в свой кабинет. Когда уселся в кресло, вокруг него тут же принялись кружиться слуги. Мальчики вацарали доготавливали его к приему: укладывали ему волосы металлической нагретой пластиной, допиливали ногти, застегивали манжеты с расписными запонками, пугано посматривая на Аргентума Ольманди. Явно чувствовали себя некомфортно, ведь после выпуска многие мальчики по-прежнему считали нас своими господами, но никак не должны были показывать этого перед своим работодателем. На нас с Топазом Новилиша глядел с прищуром и презрением, явно был недоволен, что мы нарушаем уединённое времяпровождение с Вэарой. — Что ты хочешь со мной обсудить? — поинтересовался эро. Аргентум сел в кресло напротив. А мы с Лауской встали позади него, пытаясь не смотреть на Его Святейшество. Я, потому что чувствовал себя неловко от его пренебрежительного отношения. Топаз, полагаю, потому что уже успел несколько раз представить, как перережет ему горло, и не хотел заново разжигать приступ ревности. — Поздравляю, вы победили, Ваше Святейшество: слились с артефактом, чтобы терроризировать Ольманди веркалками, обвалили мои акцизы. Вы счастливы? — Вэара перекинул ногу на ногу. Ни один мускул на лице Новилиши не дрогнул, но его губы растянулись в расслабленной улыбке, которая показалась мне крайне бездушной. — Я прекрасно осознаю твое могущество, силу и влияние. Просто хотелось твоего времени, и я никогда бы не перешел черту, которую ты мне не простишь. — Даже если бы пришлось разорить Ольманди и перебить всех аисэ? И что бы тогда осталось от моего могущества? — Ты из меня тирана делаешь. Ни в коем случае, мой лучик солнца, я просто бы попробовал зайти с другой стороны, если бы не получилось. — Но из-за Вас погиб айя Эфала. — Недоразумение. Как только о нем мне стало известно, я же прекратил, — Новилиша подорвался и опустился на одно колено перед Вэарой, из-за чего Топаз содрогнулся, а слуги встали, как пуганые олени, — Я знаю, ты зол на меня. Но я просто уже не знал, как привлечь твое внимание. А я так соскучился. Чем я могу искупить вину? Все, что пожелаешь. — Разжалобите Кейрасу, Ваше Святейшество. Новилиша заметно воспрял. Поднялся и прошел к рабочему столу, заваленному кипами бумаг. Пару минут он что-то строчил на пергаменте. В полной тишине было отчетливо слышно, как острие пера шкрябает поверхность листа. И как только надоедливый звук прекратился, Новилиша поднялся и гордо показал подписанный приказ Аргентуму, явно ожидая похвалы. — Без сохранения жалования? — Инициатива наказуема? — Не ожидал, что Вы настолько невозмутимо выполните мое требование. — Не злишься? — Злюсь. Ольманди — моя семья. И я никому не позволю ее трогать. А вы тронули. Вы же прекрасно знаете, как устроена судебная система Элия: наказание, искупление, прощение, забвение. Это, — он указал на свиток, — Искупление. Наказание я еще не придумал. Прощением еще и не пахнет. А уж о забвении можете не мечтать, я о таком не забываю, — Вэара, поднялся, — Пойдем, мальчики. Новилиша изменился в лице, обеспокоенно, с придыханием умалишенного поинтересовался: — Ты уходишь, Вэарочка? — Мы договорили, Ваше Святейшество Новилиша. Мне больше незачем находиться в верхнем дворе. — Но я же выполнил твою просьбу. — И что? Мне теперь поселиться здесь за это? Или сразу к вам в постель лечь? Не смешите. Перед тем как покинуть кабинет, я поклонился, передал потрясенному отказом Новилише извинения своего господина и торопливо последовал за Аргентумом и Топазом. Быстро нагнав их, я, будучи не в состоянии терпеть неловкое молчание, попытался заговорить с Топазом, но меня прервал крик нагоняющего нас эро: — Подожди, Вэарочка! Аргентум злостно выдохнул, остановился и повернулся, оглядев запыхавшегося Новилишу, который сунул свиток, кому-то из прислуги. — Немедленно отправьте это Кейрасе! — прикрикнул Новилиша и взял Вэару за руки, опустившись на колени. — Луна моя, прошу, что мне еще сделать? — Я задержусь на вашем приёме, — снисходительно выдал Аргентум, выдернув ладони, — Жду вас внизу. И приведите себя в порядок. Не позорьтесь. Дидеи из знати держались подальше от Аргентума, будто опасаясь, что его холодная аристократия заморозит их до костей. Вэару невероятно боялись в высшем обществе. Дидеей он был жестокой, скандальной и экспрессивной, не растеряв жестокого генеральского нрава. Так, сколько помню, было всегда. Полагаю, поэтому Аргентум не любил появляться в светском свете, не желал сталкиваться с дидеями, что мечтали получить расположение серебряного лика Ольманди, но боялись подойти к нему: Аргентум чуял страх за версту, и он его невероятно раздражал. Вэара оценивающе ходил по залу, разговаривая только с нами, и с долей отвращения лениво поедал закуски. За приделами Ольманди ему вообще ничего не нравилось. Даже воздух был, по его мнению, слишком затхлым и грубым. — Приветствуйте свет Виены-Мараны, — раздался громкий голос, когда музыка стихла, — Солнце Элийской империи, правитель рода дидейского, Новилиша Вэ Рамарана. Дидеи в зале опустились на колени. А мы, айя, просто склонили головы, скрываясь за непоколебимой фигурой нашего господина. Ольманди не имел настолько высокое положение, чтобы пренебрегать этикетом к свету Виены-Мараны, но с отношением Новилиши к Вэаре, мы могли ему хоть в лицо плевать при встрече. Новилиша высказал скучнейшую приветственную речь, попросил выпить за светлое будущее дидейского народа и спустился в зал, тут же выбрав общество Вэары, упорно игнорируя, неловкость от ситуации, что произошла до начала официального визита. Как только вокруг Аргентума и Новилиши образовалась толпа, Вэара отослал нас с Топазом подальше. Подхватив бокалы с алкоголем, мы отошли в уютное место. Ни Топазу, ни мне этот бал был неинтересен. Мне, потому что я больше предпочитал общество Эвидтэль, которого здесь не было. А Топазу, потому что он предпочитал общество Аргентума, который эти балы не переносил. Алкоголь Лауска не пил, лишь нахмурив брови, следил за Аргентумом, периодически прикусывая стеночку фужера. — Ты злишься, Топаз, — подметил я. Он уставился на меня с оскалом и фыркнул, явно недоумевая, как я посмел сказать что-то настолько очевидное. И шевельнул голубыми ушами, покосившись на Аргентума. — Нет, ты раздражен не потому что Аргентума он злит. Лауска закатил глаза и облокотился на стену. Он выдохнул, виновато опустив глаза и выжистикулировал мне исповедь, попутно разбрызгивая алкоголь из посуды: «Аргентум точно был бы намного счастливее, если бы не был втянут в эту манипуляцию, Новилиши. А я не могу решить эту проблему, ведь кроме убийств я ничего не умею». К сожалению все, что сейчас происходило между Вэарой и Новилишей происходило не раз и не два. Свет Виены-Мараны уступчив и бережен с элитой Ольманди, пока Аргентум уделяет ему время. С каждым знаком внимания, аппетиты Новилиши росли, пока не достигали какого-то абсурдного уровня, который Аргентум тянуть отказывался, из-за чего крупно ссорился с эро, объявлял ему бойкот, упорно игнорируя вплоть до отрицания того, что тот вообще существует. Даже запрещал произносить его имя. А сам ограничивался обывательскими: тварь, мразь и сука. Безразличие Аргентума сводило Новилишу с ума, он принимал все более и более жесткие попытки вернуть потерянное внимание. Пока не обещал Вэаре что-то настолько безумное, за что аристократия смотрела на нас с презрением, явно недоумевая, как мы вообще посмели что-то подобное попросить. Так у нас оказался один из пяти артефактов дидейского народа: четки квазары — которые до сих пор в тайне ото всех хранятся в Ольманди. И Аргентум активно пользовался этим беспрекословным обожанием. Как и сейчас: смерть Эфалы была хорошим поводом пнуть разбушевавшегося Новилишу, напомнить ему, что за такой проступок он может получить номинальный импичмент наших господ, и как следует отыграться, манипулируя его желанием не терять связь с Аргентумом. Не то чтобы Вэаре плевать на смерть Эфалы, ему просто плевать на Новилишу. Для Аргентума он — не более чем ресурс, который можно безостановочно доить, прокатывая по эмоциональным качелям, в самых низких и в самых высоких точках которых весь Элий был у ног нашего господина. Как и множество раз до этого, в кабинете верхнего дворца Аргентум мог попросить все что угодно, а Новилиша это выполнит. Беспрекословно. Виновато хлопая своими красными глазками. Однако, полагаю, осечка Новилиши очень сильно ударила по Аргентуму. Никому неприятно найти в ведре с водопоя осколки стекла: они хоть и всегда лежали где-то на дне речном, но угрозы не представляли, пока ты осторожно набирал воду. Но потом ты привыкаешь, что питье всегда проходит плавно. Эта иллюзия безопасности заставляет тебя не обращать такого пристального внимания на осадок. И однажды можешь обнаружить один из многочисленных осколков у себя в глотке. И наши господа решили избавиться от этого водопоя до того, как это произойдет. И Лауска злился на эту ситуацию. Сильно. Хотя его лицо было так же немногословно, как он сам. Но мы все прекрасно чувствовали, как воздух и ветер передавали его настроение. Лауска был лучшим магом из вацарали. Лишившись языка, он не умел по-другому доносить свои мысли, только дребезжанием воздуха, легким бризом, щекотливым дуновением. И за столько лет в этом преуспел. Наверное, при желании он мог превзойти Аурума и Аргентума, но только этого желания у него не было. И просыпалось оно только из-за глубокого чувства ревности. — Не злись. Аргентум все равно его ненавидит, утешающе произнес я. Топаз одарил меня раздраженным взглядом. И его кадык нервно содрогнулся, будто я застал его за чем-то приступным. Это меня насторожило, поэтому я посмотрел туда же, куда был направлен взгляд Топаза: на хрустальную огромную многоярусную люстру, которая, неведомо от чего, качнулась. — Не смей. Ты не уронишь ее, — прошептал я и отхлебнул напиток, пытаясь придумать, как успокоить Топаза, пока он сгоряча не наворотил дел. В этот момент дверь в бальную залу шумно отворилась. Мы с Лауской уставились на Кейрасу, держащего в руке знакомый приказ. — Ваше Верховное Святейшество Новилиша, со всем почтением, объясните, прошу, что это все значит? Он прошел в центр зала, размахивая свитком. — Я дидейским языком расписал, господин Кейраса, — спокойно высказался Новилиша, — Вы разжалованы из кето. Он выронил свиток и чуть ли не упал следом, удержавшись на ногах, оперевшись на свои полусогнутые колени. — Как так, Ваше Верховное Святейшество? Я же… Я был выбран советом двора для вашего воспитания и образования. И вы просто отказываетесь от меня? Еще и без сохранения жалования? — его обречённый взгляд зацепился за нашего господина, гордо стоящего по бок от Новилиши, — Это из-за него, да?! Это ты попросил? С места молниеносно подорвался Лауска. И я не успел его остановить, когда он подлетел к Кейрасе и, схватив его за волосы, отбросил в центр зала. С тросов тут же с громким дребезжанием сорвалась люстра. Но она повисла прямо над головой Кейрасы в последний момент, когда Аргентум прикрикнул: — Лауска, я не давал приказа. Вэара вышел вперед, поправляя серую юбку, что облепляла его бедра. И щелчком пальцев отправил парящее над макушкой Кейрасы паникадило в стену, которое разлетелось мелким хрусталем. — Какое основание у вас есть для того, чтобы оспаривать решение света Виены-Мараны? Вы может и кето, но лишь калолинэ. Знайте свое место. — А ты его знаешь? Ты раб. И народ твой рабы, сколько бы вы не строили из себя аристократов, вы ими никогда не станете. — Угомоните своего воспитателя, Ваше Верховное Святейшество Новилиша, я об это даже руки марать не хочу, — Вэара обошел Кейрасу, придерживая подол, — Пойдемте, мальчики. Мы последовали за Аргентумом, даже не оборачиваясь. Я вздохнул с облегчением, осознавая, что это все закончилось. Но вдруг Аргентум остановился и взмахнул кистью. В его руке появился серебряный кнут, которым он тут же зарядил по спине Кейрасы. Тот упал лицом в пол. А Аргентмум, виляя бедрами, подошел к его распластавшемуся телу и с усилием вжал каблук в его голову. — Я раб? Я раб, который заставляет кето облизывать подошву. А ты лижешь, жалкая шавка! Кто из нас более ничтожен? Ответь мне! Кейраса озлобленно уставился на Аргентума, а тот наклонился. И уже шепотом проговорил: — Пока твой эро позволяет мне втаптывать тебя в грязь, я буду это делать. И мне будет очень хорошо. Аргентум повесил хлыст на пояс и холодно усмехнулся, проследовав на выход. Когда мы вышли на крыльцо, нас нагнал эро. — Вэарочка, прошу, не гневайся, я с твоей подачи и так ему жизнь испортил. — Вы промолчали, когда меня оскорбили. Мне неприятно. Я поеду. До встречи, — немногословно оправдался Аргентум. — Вэара… — Я могу за себя постоять, но почему я должен это делать? Я лучше побуду в стенах своих владений. Там меня есть, кому защитить. Не вхожи туда дидеи, что меня не уважают. Разговор окончен. Новилиша схватил его за запястье, но Вэара одернулся и зарядил ему массивными перстнями по щеке. И тут же отвесил пощечину по другой. — Я сказал, что не хочу видеть вас. И не надо хватать меня. Когда я поклонился Новилише, у меня в глазах потемнело. Прием у эро? Какой прием? Кто такой этот Новилиша? Да и… Элия давно не существует. Я содрогнулся, почувствовав, как холод пробрал меня до костей. Что? Откуда я это знаю? Стойте… Что я знаю? Я схватился за волосы и с удивлением осознал, что они длинные. И кудрявые. У меня всегда были такие? Я уставился на свои локоны, накутанные на кулак. Нет, я никогда не жил на Терр Дью. Я позировал для очередного произведения искусства, которое Оникс разместит где-то в Ольманди. На протяжении двух тысяч лет существования храма он запечатлял каждого айя, Аргентума и Аурума. И размещал очередной шедевр где-то в храме. Я сидел на троне в самой нарядной одежде, сложив руки на коленях, а Оникс, потягивая папиросу, выделывал из какого-то черного камня бюст. На диване позади него, пялясь в стену, сидел Цайора периодически подбирая с блюдечка кубики сваны. — Тебе нравится, Агат? Он потянулся и уставился на скульптуру. — Опять черная статуэтка? Ты не устал Сапфиру ее делать? Или у тебя творческий застой? Оникс тут же снес ее со стола. Она упала. Отскочила. И уже в воздухе недоделанная скульптура раскололась на мелкие части явно с подачи магии Ревелики. — Да, ты прав. Дай мне, пожалуйста, сваны. Цайора кинул в него кубик прессованной травы — сваны — особенного дурманящего разум средства, изобретенного Агатом. Когда-то давно он сварил свану, чтобы хоть как-то сохранять рассудок элиты Ольманди, хотя она и превращала ненадолго дидей в субстанцию без возможности мыслить, но это беспамятство ненадолго даровало пойкой, счастье и иллюзию безопасности, приближая нас к теплу Виены-Мараны. По крайней мере я так рассказывал сам Агат. Я этим брезговал баловаться. — Ты же сейчас наглотаешься и не будешь работать. Ревелика цокнул и достал холст. — Дидейское время довольно быстротечно, хотя, кажется, что для нас его не существует, из-за срока нашей жизни. В Ольманди в моих работах запечатлено сотни дидей, которые никогда не умрут в шедеврах, но их прах давно развеян ветром по Терр Дью, напоминая, как хрупки наши тела. — О, нет! — взвопил Цайора, — Он накурился и стал философствовать! — Завались, Агат, я настраиваюсь на работу. Это мой талант. Такая мне дарована Теама. Так Виена-Марана через меня продлевает жизнь всему, что я вижу. Это она так хочет. Моя муза. Моя любовь. Жаль, мы никогда не встретимся. — Мне уйти? — устало спросил я, перебивая Оникса. — Не начинай, Сапфир, — умоляюще сказал Цайора, — Он же сейчас будет беситься. Я вздохнул и уложил голову на ладонь, уперев локоть в подлокотник, и перекинул ногу на ногу. — Замри, — приказал Ревелика и стал вырисовывать что-то на холсте, — О, моя госпожа Виена-Марана, я благодарю тебя за музу, что ты послала мне, на… сколько я живу? Неважно. Цайора, посмотри на это! — он подхватил холст и показал его Агату, — Я выложу из этого фреску в главной библиотеке. Я снесу этот храм! Внезапно дверь отворилась. Ревелика и глазом не повел, когда в мастерскую влетел Юлимэа и кинулся к Цайоре, схватив его за ворот. — Ты совсем погоду попутал, Агат?! Что ты мне подсунул? И я знал, к чему этот переполох. Из всех айя на регулярной основе свану употребляли только сам Агат, Яшма, Гранат и Оникс. А остальные по мере необходимости. Вот только если Яшма и Оникс были в хороших отношениях с Агатом, поэтому имели регулярный доступ к сване, то отношения Граната и Агата были более непредсказуемы, чем ветра. Поэтому он воровал ее у Цайоры, как только доступ к траве был закрыт. Очевидно, что Агат заметил кражу и заменил склянки в своем кабинете на что-то, что Гранату не очень понравилось. Это случалось часто. Намного чаще, чем можно было представить. И никого из айя их потасовки не удивляли, хотя мало кому нравились. — Угомонись, — сказал Цайора, выдохнув дым, и ударил Юлимэа по рукам, — Я ничего тебе не подсовывал. Это ты крал мою дурманящую траву, а я просто заменил ее. Это ведь мой кабинет, я могу переставлять там все так, как захочу. И ты не можешь меня за это попрекать. — Ты знал, что я ее краду! Ты сделал это специально. — Да, потому что ты достал меня. Хватит драть мою лабораторию. В следующий раз подсуну что-нибудь, чтобы у тебя член отсох. Юлимэа затрясся от злости. Он схватился за перья, нервно дыша. И, опрокинув магией блюдце Цайоры, направился на выход, но задержался у дверей. Вдруг он схватил рабочий шпатель Оникса и бросился на Агата. Ревелика игнорировал визги двух айя, что сплелись в его кабинете в драке, а я в шоке смотрел, как Гранат, повалив Цайору на диван, вцепился в его волосы, одним легким движением руки отрубил ту часть, которую держал, шпателем. И отбросив темно-русые локоны Цайоры, ушел, громко хлопнув дверью. Ревелика наконец повернулся на место схватки, оторвавшись от холста. Цайора неспешно поднялся, хватаясь за спинку дивана, будто тонул и пытался зацепиться хоть за что-то, чтобы не захлебнуться, ощупывая криво отрубленные волосы. Правая часть была подрезана по плечи. А левая не тронута. — Пойду-ка я, — сказал он, подбирая свану с пола. — Юлимэа совсем с ума сошел? — поинтересовался я. — Ага, пару тысяч лет назад. Ты не привык что-ли? — он поднялся, подобрав холст, — Можешь идти. Я дорисую без тебя. Сделал набросок, мне хватит. — Не сомневаюсь в твоем таланте, но звучит так, будто тебе знатно попортили настроение, поэтому ты хочешь побыть один. — Так и есть. Бесят меня. Два придурка. Я поднялся, взглянув на бесформенную мазню Оникса. Никогда не понимал, что он рисует. И как из этого он лепил видимые дидейские фигуры. Но не успел я выйти из кабинета Оникса, как у него в комнате громко зазвенели часы. Он охнул, схватившись за голову, а потом остановил звон щелчком пальцев. — Окажешь мне услугу? Проверь Гиацинта, чтобы он не зарезал себя. — А ты с каких пор этим занимаешься? — С тех пор как Аргентум решил, что мне нечего делать. И я должен быть ответственен за то, чтобы Гиацинт не сдох. — Ладно, схожу. Я вышел из мастерской Оникса, глубоко вздохнув. Я пошел на кухню, там одинокий Гиацинт, одетый, как один из аясэ, что-то готовил. Гиацинт всегда старался выглядеть незаметно для рядовых юношей вацарали. Он не любил внимание. Вообще никакое. Он почти не выходил в свет, и даже в Ольманди прятался в тени. Не то чтобы аясэ не знали, как выглядят их господа, но Гиацинт был очень невзрачен. Заприметив его в толпе, даже мне требовалось некоторое время осознать, что это он. — Привет, Сапфир, — сказал он, не поворачиваясь. Гиацинт хорошо знал привычки каждого айя. Чуть ли не до того, как мы дышим и ходим, поэтому я ничуть не удивился, когда он поприветствовал меня, даже не посмотрев. — Чем занимаешься? — Готовлю любимый пирог Аргентума. — Он не даст тебе убиться. — Ну почему?! — он надулся, а потом пугано перевел на меня взгляд, озираясь по сторонам, — Ты для этого сюда пришел? Вы… Вы следите за мной? Все? — с каждым словом его голос становился все тише и тише, пока не он чуть ли не запищал, — Вы что? Следите за мной? Я выдохнул. — Аргентум просто не хочет, чтобы ты действовал импульсивно. Я не слежу за тобой. — В чем импульсивность? В том, что я уже свое сотни раз отжил, и мне просто хочется пропускать беспокойные моменты истории? Мне нравится готовить вам пироженки, выращивать оленей, убираться. Не в военных лагерях, а дома. — Аргентум обещал тебя не беспокоить. — Аргентум не знает, что будет завтра. Лучше посплю, пока этот конфликт с Новилишей сойдет на нет. К тому же Эфалу недавно убили… — Он прищурился и, с недоверием глянув на меня, принялся взбивать тесто, — Не бойся, я умею держать тайны. — О чем ты? — Сапфир, я самоубийца со стажем. Ты думаешь, я не пойму, когда у кого-то из хранителей грез появится тяга к перерезанию артерии? Эфала сам ушел. Не переживай, это только наш с тобой секрет. Хотя, наверное, Рубин знает. Я сомкнул губы, сжимая ладони. — Не знает. — Удивлен. У вас же один мозг на двоих. — Его и так моя смерть подкосила. Если бы он узнал, что я ушел из Ольманди, чтобы умереть… — Да, Рубин бы спятил, и из опекающей дидеи он бы превратился в несносно опекающую. — Дело не в этом. Да и не неважно оно. Я передумал. Я хотел вернуться. И Рубин никогда не узнает, что я в тот вечер уходил не гулять, — я тихо добавил: — По крайней мере, ближайшие лет пятьсот… Гиацинт, как ни в чем не бывало, произнес: — Будешь пирог? О, нет, отнеси Агату. Он, кажется, рыдает. Гиацинт всучил мне тарелку с куском пирога и продолжил крутиться на кухне. А я уставился на засахаренные кусочки арны, пока до меня не дошел смысл слов Гиацинта. И бросился к садам Агата, таща магией за собой тарелку с пирогом. Я ворвался в оранжерею и тут же услышал яростное: — Прочь! — которое магией забило по моим барабанным перепонкам, из-за чего я поджал уши. Он повернулся. Его лицо было явно зареванным, с потекшими следами туши, и размазанной помадой. Он замахнулся рукой, в которой держал ножницы, но замер, рассмотрев на пороге меня. — А, это ты, Сапфир. Я думал, это Гранат. Хотел убить его. Я подошел чуть ближе и поставил тарелку, пытаясь не уронить баночки и флаконы, на столик шифоньера, за которым сидел Агат. — Ты так расстроен из-за волос? — Да при чем тут волосы вообще? Ты вообще не осознаешь, что Юлимэа сделал? Я захлопал глазами. Цайора вздохнул и опустил руки. — Он поступил со мной точно так же, как и с какой-то мразотой из знати, которую приревновал к Вайриче. Точно так же… Просто потому что я поменял местами стекляшки в своем кабинете. В моменты, когда мы должны воевать с аристократами, он ставит меня наравне с ними. Я себя таким униженным никогда не чувствовал. Он отломил кусочек пирога и засунул себе в рот, слизывая крем с рук. — Знаешь, я всегда завидовал Гиацинту. Он такой идиот. Захочет, вонзит себе в артерию нож, и плевать ему на всех. Готовит кексы и пирожные. Ведет себя так, будто у него одна извилина. Я подошел к нему и осторожно вытащил из его рук ножницы и, подцепив двумя пальцами его покромсанные волосы, принялся подравнивать кончики по плечи. А Агат, поедая сладкое, делал вид, что ему плевать, периодически хлюпая носом. — Зато ты умный, — попытался утешить его я. — Гиацинт тоже не тупой. Просто делает вид, что не умнее рыбы, — он посмотрелся в зеркало, когда я отстранился и убрал ножницы, — Тебе нужно что-нибудь? — Что ты имеешь в виду? — Не люблю быть у тебя в долгу. Я покачал головой, но, направившись на выход, задержался у лабораторных склянок: стеклянных кипящих колб. — А у тебя будет минутка, посмотреть чертежи кое-какие чертежи? — Тащи. А что там такого? — Мне нужно придумать жидкость, что подвергнется сжиганию. Цайора завис на пару мгновений, удивился. — Зачем? — Штуку такую придумал: преобразовывает тепловую энергию в механическую. — Чтобы что? — Потом расскажу. — Какие мы тайные… То есть тебе нужна горящая жижа? — Цайора задумался, — Я попробую. Подумаю, что могу сделать… — Придумаешь. Когда я вышел из кабинета Цайоры, я прижал браслет к груди и остановился. Браслет… Это же не мой браслет. А чей? Чей… Айя Маэфие. А я не айя Маэфие. А кто я? Меня помутило. Коридор перед моими глазами поплыл. И я, хватаясь руками за стены, направился вперед. Я не понимал, куда я иду. Там библиотека? Там покои? Куда я иду? — Айя Маэфие, вам плохо? — раздался звенящий голос со стороны. — Айя Маэфие? Я махнул рукой в сторону голосов, что интересовались моим самочувствием, и нащупал ручку дверей, в которую уткнулся, и отворил ее, вывалившись на улицу. Я оглянулся на Ольманди. И понял, что его белые стены были безжизненны. Входная дверь была обшарпана, ручки потерты. — Эва? — я навалился на дверь и с силой, но главный зал был пустой. Мертвый. Здесь никогда никого не было. Никогда. — Эвидтэль… Эвидтэль! Эва! Я почувствовал, как к глазам подступили слезы. И крепко зажмурился. Да нет же. Это мой дом. Моя семья: Аргентум, Аурум и айя. Как тут может быть пусто? Куда все подевались? Нет. Это просто руины на окраине Терр Дью. Как так? Как мой дом превратился в безжизненные пустоши? Почему? Почему?! Где все? Куда делись наши господа, которых должны были защищать Лауска и Кайлафа? Где аясэ, которых так любовно оберегал Аймия? Где все мои друзья? Моя большая семья? Паэрис, Цайора, Ревелика, Саталия, Левента, Юлимэа, Ксаэрия, почему вы бросили меня, оставили здесь в пустых развалинах совершено одного? Мои глаза застилала пелена слез. И я крепко зажмурился. Экипаж остановился. И я, вытерев лицо мягкой хлопковой салфеткой, потянулся к ручке двери. — Айя Маэфие, вы очень бледный. Может поедем обратно? — поинтересовался мальчишка из прислуги. На что второй аисэ его толкнул локтем, нервно теребя губы. — Я просто не привык выбираться куда-то без Эвидтэль. Я потер переносицу и выпил воды. — Пойдемте, мальчики. У нас очень тяжелый день. Я ловко выскочил из кареты, будто до этого меня не мутило, и вдохнул душный воздух солнечного Элия. Основная площадь была полна дидей, но на меня они не обращали никакого внимания. И я осторожно снял капюшон, подозвав мальчишек, и раздал им списки. Забрав на себя обязанности управляющего, поехал в город на небольшой недельный закуп. Я обычно таким не занимался, но мне показалось, что в этом нет ничего сложного. Я не хотел напрягать Эвидтэль своими переживаниями. Вот и брал на себя не свои обязанности, чтобы не мозолить никому глаза. Я не любил ссориться с Эвидтэль. А обычно, когда он видел, что я молчу, когда мне плохо, мы ссорились. Он всегда смотрел на меня с этим странным прищуром, будто сдерживал слезы. И провожал меня таким же подавленным взглядом. А я думал, что, наверное, стоило мне надо быть намного мягче с дидеей, которая сохраняла мою душу в состоянии покоя на протяжении двух тысяч лет. Надо забрать ткани и нити из мастерской для Юлимэа, пройтись по овощным лавкам для Саталии. И… Я замер, когда заметил на одном из прилавков трость: костяная, черная, украшенная рубиновыми камнями. Она пошла бы к костюму Эвидтэль. Он бы выглядел с ней очень статно. — Господин, эта вещь пришлась вам по вкусу? — спросила меня девушка-калолинэ. — Да, желаю приобрести. — Если честно, это не моя работа. И меня попросили ее продать с одним условием: если ей будет пользоваться дидея, которая нуждается в опоре. Я горько усмехнулся. — Не повезло. Дидея, которой я хотел это подарить, не хромает, — и вздохнул, — Очень жаль. Мне показалось, что я смогу извиниться так перед этой дидеей. — Знаете, она ваша. — Правда? Я тронут. Я достал пачку виенов, кинул ее, замес деревянного футляра трости, и, заметив ее ошарашенный взгляд, подбросил ящик, заставив его парить. — Айя… — пугано произнесла она. Но я уже направился дальше по площади, убегая от привычного лепетания перед авторитетом наших господ. — Господин Маэфие! — ко мне подбежал один из аисэ, — Я по списку пробежался быстро… Он показал мне сумки и протянул свиток. А я сдержано улыбался, представляя, как преподнесу Эве эту трость, и вообще не слушал юношу. Буду просить Эвидтэль брать ее с собой и смеяться, когда она будет не подходить к его костюмам, но из этого приятного предвкушения меня вырвал голос: — Ваше сиятельство айя Маэфие. Я обернулся, разглядывая знакомую дидею. Господин Кейраса выглядел довольно потрепанным, но по-прежнему не терял самовлюбленного гонора, хотя стал заметно беднее с момента нашей последней встречи, что было отчетливо видно по его не вылизанной до идеала одежде, как это было ранее. — Слава Виене-Маране, мы с вами встретились. Я отправлял вам столько писем! Но вы на них не отвечали. Я закатил глаза. — Да, не отвечал. И даже не представляю, почему должен. Вы пришли, чтобы прояснить? — Как же… Вы же делились своими секретами… Мне казалось, что мы нашли общий язык. — Вы крайне глупы для кето, господин Кейраса. Моя благосклонность — фальшь. Не обманывайтесь. Без приказа Аурума и Аргентума с вами никто бы не стал разговаривать. Он посмотрел на меня довольно знакомо: исподлобья, скалившись — из-за чего я рефлекторно замахнулся и ударил его по лицу. Затрясся, вспоминая, как он втоптал меня в лестницу, как я чувствовал себя, когда мне пришлось быть с ним вежливым на своем вечере. — Я с таким мерзким червем возиться бы по собственной воле никогда не стал. Ты теперь даже не подстилка Новилиши, а просто мерзкая тварь. Мое тело пронзила дрожь, но я развернулся, оставив бьющегося в истерике Кейрасу, и зажал уши. — Господин Маэфие… — осторожно позвал меня юноша вацарали, что обеспокоенно мялся рядом, теребя пальцы. — Поехали домой. Он учтиво подал мне руку, заметив мое скомканное состояние, позволив опереться. Мы вернулись в карету. Я тут же потянулся за стаканом холодной воды, не обращая внимания, как в экипаж грузят покупки, что успели сделать аисэ, как второй мальчишка садится, и как мы тронулись. Контейнер с тростью оказался на моих коленях, и я поглаживал стекло, пытаясь успокоиться. Оно холодное, но быстро покрывалось тонким слоем холодного пота. Эва… Нужно вернуться домой. К Эвидтэль. Я уставился в окно, наблюдая, как меняется пейзаж за окном. Меня не покидало неприятное чувство, что Кейраса объявился не просто так. И рано или поздно мне бы пришлось поплатиться за свои слова. Вдруг экипаж встал. Ручка дернулась. И я в унисон с мальчишками содрогнулся. Но как только дверца открылась, я облегченно вздохнул. — Напугал, Юлимэа. Юлимэа усмехнулся, стягивая темные искусственные волосы. — Я с верхнего дворца. Там опять Аргентум с Новилишей ругается. — А ты? — А я, как обычно, с мальчишками сплетничаю. Не удивляйся. Слушай, ты никогда не думал, что Аргентум спит с Новилишей? Я выпучил глаза, поперхнувшись. И закашлялся, подавившись собственной слюной. — Ты вообще к чему? — Мне тут напели… Я сам растерялся. Слухи, такие слухи. Наш Аргентум с этой ошибкой Виены-Мараны? Это даже звучит нелепо. Вэара его бы давно уже убил, будь на то его воля. Я уставился в окно. — Интересно мне, — я задумался, но заметив заинтересованный взгляд Граната, неуверенно продолжил, — Как себя чувствует Новилиша, зная, что Вэаре на него наплевать? Юлимэа подавился смешком. — Давно тебя это волнует? — Не волнует, просто интересно. Новилиша готов ради Вэары на все, он отдал Ольманди четки квазары, Вэара может его избить и унизить перед аристократами, но он молчаливо терпит, потому что надеется на любовь Аргентума. Каково ему будет получить нож в спину от дидеи, к которой он так относится? Тем более, мы знаем, что смерть Эфалы — не его вина, — когда Юлимэа из-за моих высказываний стал как-то особенно угрюм, я отвернулся, — Забудь. — Ты так мягкосердечен, Маэфие… — Я стараюсь быть справедливым. Мне не жаль Новилишу, просто я думаю, что, наверное, не хотел бы ему такой судьбы просто по совести. Но, как айя из свиты Аурума, я выдохну с облегчением, как мы отправим Новилишу на тот свет. — После смерти Новилиши, нам будет тяжело. Аргентум это понимает. Как бы мы его не ненавидели, мы с ним, как воианы по воде ходим. — Тогда зачем нам его трогать? — Когда заходишь на большую глубину, никогда не знаешь, что на дне. Конкретно сейчас там сидит опасный хищник. И исход встречи с ним таков: наша полная аннигиляция. Потому что этот хищник хочет заполучить серебряный лик Ольманди. Все эти годы у него росли аппетиты, и мы больше не в состоянии его кормить. Я уставился в окно, нервно теребя пальцы. Все как-то идет не так. Но когда мы вернулись в Ольманди, мою голову заполнили другие мысли… Эвидтэль сидел на скамье во внешнем саду и вырисовывал что-то в своем альбоме. Эва поднял на меня голову, как только я вошел в сад, и тут же отложил свои принадлежности, стремительно подбежал ко мне. — Ты куда пропал? — поинтересовался он, заглянув мне в глаза. — Просто проветриться. Но лучше бы я этого не делал, — горько усмехнулся я. И почувствовал, как в глазах защипало. — Пойдем домой, Мирэвна. Он взял меня за руку, но перед тем, как я послушно последовал в Ольманди, я замер. — Как ты меня назвал? Эвидтэль наклонил голову на бок, будто искренне удивился моему вопросу. — Эва, ты чего? Я зажмурился, схватившись за голову. Нет. Что-то не так… Что? Я чуть ли не упал на скамью и уставился на обеспокоенного Эвидтэль, рвано выдохнув. Мое сердце бешено забилось. И я прижал руку к груди, пытаясь выровнять дыхание. Что не так? Что не так… Я открыл глаза, уставившись в большую дверь, когда Эвидтэль обнял меня со спины, уложив голову мне не плечо. Его ароматные волосы щекотали мою щеку. — Ты уверен, что та штука заработает? — поинтересовался он. А я заметил, как он сцепляет руки замком так, чтобы я не мог вырваться из его объятий. — Оно работает, — фыркнул я. И он отпустил меня. Я отворил двери на балкон, где стоял Аурум в военной униформе: пудрово-бежевые кожаные сапоги выше колена, в которые были заправлены молочного цвета штаны, на поясе которых висел бело-золотой мех. Кожаный песочный нагрудник, висящий на золотых цепочек и наручи поверх жемчужной рубашки. Придерживая кружевной зонт с длинной тростью, что упиралась в пол, Аурум покачивался что-то насвистывая и смотрел на небо, пока на него бесстыже пялился Его Святейшество Рикелла. Не смотря на то, что Аргентум запретил нам вставать на сторону Рикеллы, последний все равно периодически ошивался в храме, а Аргентум через раз смотрел на это через пальцы, видимо надеясь получить хоть какую-то благосклонность на время его правления, не приклоняя колени. И, наверное, это было дальновидно: выступить от Ольманди, подыгрывая интересам Рикеллы, но не афишировать его причастность к нашим делам, чтобы в будущем не иметь проблем. Однако порой присутствие эро раздражало Аргентума, так сильно, что даже Топаз боялся попадаться на глаза Вэаре, а он был единственной дидеей, которая была способна вынести гнев Аргентума и его тяжелую руку, ведь ему было неважно агрегатное состояние господина, если тот предпочтет его компанию. Даже если Аргентум позовет, чтобы избить, Лауска будет рад. — Как дела у наших? Аурум прислонил ладони к мочкам ушей и кивнул, проигнорировав недоуменный взгляд Рикеллы. Я поклонился и ушел, нервно теребя пальцы. И заметно понурился, когда закрыл дверь, но встретившись с обеспокоенным взглядом Эфидтэль, вернул наигранное спокойствие. — Ты меня не отговоришь, — сурово сказал я и прошел мимо него. — И не собирался. Удачи, Эфа. Будь осторожен. Я пошел в склад мастерской, до поры игнорируя, как Эвидтэль идет за мной. Но когда я стянул ткань со своего последнего изобретения: меха-париша. Изобретение для передвижения. Руль по подобию рогов оленей-париши, обмотал металл мягкой бархатной тканью. Сиденье очень напоминало форму спины. А вот с корпусом пришлось повозиться. Эфала сделал двигательную систему, я доработал, уменьшив, чтобы итоговый вариант был не такой тяжелый. А вот способ получения энергии придумал я. Искусственно выращенные кристаллы Виены-Мараны, которые вывел Цайора, замыкали электрическую цепь. Они были искрой, приводили в действие двигатель внутреннего сгорания на специальной жидкости. Пар приводил поршни в движение, гонял по мотору специальную синтетическую жидкость, созданную Цайорой. Мой механический олень, которого начал собирать еще Эфала, а я посчитал своим долгом закончить. Эве не нравилось. Когда я садился за работу, он располагался где-то рядом и нравоучал, что для вацарали олени париша — безопасное средство передвижения, нам не нужно запрягать их в экипажи, ведь они нас слышат с помощью силы порождения, что дает нам возможность ездить на них верхом без снаряжения. Я постоянно слышал речи, суть которых сводилась к тому, что я понапрасну трачу время изобретая решение проблемы, которой у нас нет. Мягко, конечно, в своем нежном снисходительном стиле, но это не меняло его слов. Я понимал его беспокойство. Он переживал, что я не смогу справиться с техникой, и говорил олени более предсказуемы, чем машины. Странно это было слышать от инженера-механика. Я бы понял, если бы это сказал Саталия, который разводил животных, но не Эва — дидея, которая положила жизнь на работу с механизмами. Я вставил кристалл в скважину под рулем. Мотор заревел. Я ловким движением запрыгнул на своего оленя и посмотрел на Эву. Он выглядел на удивление умиротворенно для дидеи, что ко всей этой затеей относилась с пренебрежением. — А я говорил, что работает, — сказал я надевая защитные очки, — Я же все проверял. — Я и не сомневался, Эфа. Просто надеялся, что ты передумаешь. Я поджал губы, но сжав крепче руль, уверенно сказал: — Я вернусь, обещаю. — Если не сдержишь обещание, я не буду с тобой разговаривать. Я открыл рот, желая возразить, а потом виновато отвел взгляд. — Первый же сдашься. Он подошел ко мне и обнял так, что я чуть не навернулся с меха-париши, но я облокотился на его плечи и уткнулся в шелковистые волосы, что приятно пахли апельсиновыми духами. — Угу, потому что люблю тебя. Я кивнул, наматывая на пальцы светлые локоны Эвидтэль. — Если я не вернусь, я всегда буду тебя слушать, — пробурчал я. — Договорились, — он отстранился, — Ты такой смешной в этих очках. Я усмехнулся и поправил их пальцами. — Отходи, я поеду. — Не хочу, давай еще вот так постоим. — Эва, я же все равно уеду. Пусти меня. Он поднял на меня взгляд, уткнувшись щекой в грудь. — Ничем хорошим это никогда не заканчивалось. Я так не люблю с тобой расставаться. Как я смогу тебя защищать, если ты просишь меня остаться тут? Я тяжко выдохнул. — Я же порой могу пренебрегать твоим обещанием? — Ни в коем случае. Он убрал мою челку за уши и отошел. — Тебе не надоело за столько лет за мной присматривать? — поинтересовался я. — Эфа, я боюсь, что однажды нам придется провести порознь очень долго. И, наверное, мысль, что тебе без меня будет тяжко, разрывает мое сердце на куски. Из-за этого я боюсь тебя оставлять. Я повел плечами. — Ты сам себе противоречишь, знаешь? — Знаю. Понимаешь… С одной стороны я должен отучить тебя от своей заботы, чтобы тебе было проще. А с другой, думаю, что своим присутствием сейчас хочу возместить свое будущее отсутствие. — А ты прям надолго планируешь меня оставить? Он покачал головой. — Ни на мгновение, будь на это моя воля. Я содрогнулся, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Когда я вернусь, я сделаю кое-что… И ты будешь мной гордиться. — Я всегда тобой горжусь. Просто по умолчанию. Я отвернулся и быстро нажал на газ. Я не имею права на ошибку. Я не могу оставить Эвидтэль. Я подъехал к особняку. Хоть и богатому, но явно опустевшему. Без садовников и прислуги он был заметно запущен. Это придало мне уверенности, когда я сбил замок. И навалился на дверь. Пусто, пыльно. Света нет. Это меня радовало. Нет ничего лучше, чем наблюдать за разрушением, что произошли с твоей подачи. Я прошел дальше по коридорам особняка. И вломился в одну из комнат. Кейраса собирал вещи и остатки своих сбережений. И заприметив на его рабочем столе письмо, я сразу понял, что к чему. А он понял, зачем я здесь. — Не подходи! Нет! Нет! Что еще вашему Аргентуму надо? Он оставил меня без работы, нищим. Еще и хочет повесить на меня экономические преступления? — Я тут не по воле Аргентума, господин Кейраса. Лишь из большого чувства уважения к нашей дружбе. Ответите на вопрос и, возможно, я вам помогу. Он затрясся, как тонкая мориста на ветру, но сглотнул. — И что тебе надо? — Зачем вы убили Эфалу? — Я этого не делал! Я достал револьвер и выстрелил в окно. — Я не самый меткий стрелок в Ололие, но когда-то мой предшественник изобрел огнестрельное оружие. Полагаю, я смогу прострелить колени, если мне солгут. Кейраса заметно запаниковал, я заметил, как он начал шевелить руками, но я в мгновение ока подлетел к нему, связал руки тонкой веревкой, которая была намотана на мой наруч. Кисти Кейрасы мгновенно закровоточили, разрезая кожу. — Я знаю, что Эфалу убили не веркалки Новилиши. Так за что? — Эфала… — он усмехнулся, — Что он вообще из себя возомнил? Закрытые вечера только для избранных членов элиты Элия. А за столько лет мне так и не удалось добиться его благосклонности. Я просто хотел его напугать. Просто… Показать, что он потерял, отказавшись от общества дидей, приближенных к эро. Он просто… — Он отказался с вами общаться, а вы обиделись. И убили его. Я уставился на него, аккуратно подтягивая нить к себе. Но он уже не шипел и не брыкался. Просто делал вид, что ему не страшно. За долгое молчание между нами, он вернул себе напыщенное привычное состояние. — Я только сейчас заметил, как ты похож на него. Я захлопал глазами и присел на корточки. — Да? И чем же? — Всем, кроме внешности. Заметив, мое замешательство, он усмехнулся, что разозлило меня так сильно, что виски заболели, грудь сдавило или расперло. Мне казалось, что совсем чуть-чуть и она лопнет, будучи не в силах сдерживать мой нахлыст эмоций. — Что вы имеете в виду? Не вы ли его убили и спрятали так, что элита Ольманди до сих пор найти не может? Или вы в каждом айя видите дидею, которую прикончили? Его губы содрогнулись. А в глазах загорелся огонек гнева, который уж очень явно разжигал мое пепелище ненависти, которая копилась с того самого момента, как он решил, что имеет право распоряжаться чужой жизнью. Он не испытывал угрызений совести. Ни на секунду. Он сладко спал, на балах разговаривал со мной, с другими айя, и не испытывал вины, не боялся, ведь он считал себя правым. — Где тело Эфалы? — спросил я, стискивая зубы. — С чего вдруг я должен тебе говорить? Я потянул на себя нить, и тонкое тканное серебро вонзилось в его кожу, как раскаленный нож в сливочное масло. Я слышал, как трещит его кожа, но его лицо почти не дрогнуло, будто ему было все равно, что сейчас эта проволока порвет ему мышцы и сухожилия. — Где мое тело, сука?! Я обомлел, когда понял, что оговорился, и задрожал. Но уже не от злости. А от страха. Я испугался своих эмоций, что сжигали меня изнутри. Буря негатива, что развязывала мне язык, руки. Она кипела, бурлила и сносила ураганом весь мой внутренний мир. И кроме этого шумного торнадо ничего не оставалось. Ни моего долга перед нашими господами, ни моих устоев, ни моей любви, привязанности к Эвидтэль. Только желание отомстить. Оно двигало мной последний год. С тех пор, как я стал айя, я не думал ни о чем, кроме мести дидее, что убила мое предыдущее тело. Я уставился на свое отражение в зеркале над комодом и смотрел в напуганные сапфировые глаза. Не свое отражение. Это был не я. Это была дидея. Красивая дидея с черными смольными волосами. Кудрявыми, как прессованная лапша быстрого приготовления. С бледным лицом, на котором почти не проклевывался румянец. И фиалкового цвета радужкой глаз. Эта дидея высокая и жилистая. Одета в дорогую, хоть и военную форму. Она айя. А я не айя. Я не дидея. И на кого я смотрю в это чертово зеркало?